1912 год 45-й год правления Мэйдзи. 1-й год правления Тайсё

1912 год

45-й год правления Мэйдзи. 1-й год правления Тайсё

В январе с берега моря Росса на двух собачьих упряжках три члена экспедиции, возглавляемой Сирасэ Нобу (1861–1946), направились на покорение Южного полюса. Они смогли пройти всего 283 км, но им все-таки удалось преодолеть 80-ю параллель. До сих пор к Южному полюсу были отправлены 22 экспедиции, но только трем из них – норвежца Амундсена, англичан Скотта и Шеклтона – удалось покорить его (Амундсен первым в мире достиг полюса в декабре 1911 г.). При этом и норвежцы, и англичане имели богатейшие традиции по покорению пространства. Японцы же, как известно, до этого времени великих путешественников миру не подарили. Члены экспедиции Сирасэ вообще стали первыми японцами, высадившимися в Антарктиде. Так что в японской истории экстремальных путешествий был совершен настоящий прорыв. На месте своей последней стоянки Сирасэ патриотично воткнул в снег японский флаг. Это место он назвал Ямато-но Юкихара – Снежная Равнина Ямато. Сирасэ был патриотом, на родине его восторженно приветствовали тоже патриоты. Популярности Сирасэ добавил кинематограф – запечатлевшие его кадры демонстрировались по всей стране. Кинематограф превращался из развлечения в дополнительное средство воспитания национальной гордости.

Сирасэ Нобу

Из первых для Японии Олимпийских игр такой гордости не получилось. В Стокгольм страна направила двух легкоатлетов – спринтера и марафонца. Их выступление оказалось откровенно провальным, марафонец даже не сумел добежать до финиша. Несмотря на несомненные успехи Японии как страны, в «коллективном зачете» в области экономической и военной, в зачете индивидуальном японцы по-прежнему не могли составить достойной конкуренции на международной арене.

3 февраля скончался отец Николай – астма подточила его сердце. За сорок пять лет своего проповедничества он настолько сроднился с японцами, что про него стали слагать легенды. Одна из них утверждала, что по своему происхождению он – японец, бежавший в Россию от преследований сёгуната. В России он будто бы женился на русской, а потом снова приехал в Японию. Словом, ему приписали биографию Татибана Косай. Похороны отца Николая были пышными, от имени Мэйдзи даже прислали венок, что было большой редкостью. В особенности для иностранца. Император Николай II венка не прислал, большинство российских газет про смерть проповедника православия не сообщили.

Перспектива. В 1970 году Русская православная церковь причислила Николая к лику святых. Он скончался в сане архиепископа, теперь он стал именоваться равноапостольным Николаем Японским.

Здоровье самого Мэйдзи внушало самые серьезные опасения. В начале года выяснилось, что он не в состоянии надлежащим образом отправлять свои императорские обязанности. Он всегда посещал маневры, но теперь это стало проблемой. Поэтому очередные плановые маневры этого года решили провести вблизи столицы. О том, что император чувствует себя неважно, знали только самые приближенные.

Июль в этом году выдался душным, температура поднималась выше 30 градусов. При влажном японском воздухе такую жару переносить тяжело. Публика ожесточенно обсуждала «Кукольный дом» Ибсена. Для одних Нора стала олицетворением освобождения женщины от «феодальных предрассудков», для других – очередным доказательством того, насколько прогнила европейская мораль. Героиней японской литературы пока что не могла стать женщина, которая по своей воле оставила семью, мужа и детей.

С не меньшим ожесточением газеты обсуждали взлетевшие цены на рис. «Можно обойтись без мяса и без рыбы, но как можно прожить без риса утром, днем и вечером? Для японцев нет вещи более важной, чем рис. Цены на самый важный продукт поднимаются с каждым днем, и люди не могут наесться досыта»[374]. В адрес правительства раздавались гневные обвинения, но оно ничего не могло поделать – два года кряду урожаи были плохими. Атакам подверглось и Военно-морское министерство – за новые планы по укреплению флота, планы, которые ложились тяжелым бременем на народ. Это было бремя Империи. Нести его становилось все труднее.

Июль выдался жарким, но император всюду появлялся в увешанном орденами черном глухом мундире. Тяжелая сабля также была его непременным атрибутом.

2 июля Мэйдзи выслушивал планы генералов относительно осенних морских маневров. 6 июля в Россию отправился бывший премьер Кацура Таро. Его целью было подписание очередного, третьего по счету секретного соглашения о разделе сфер влияния. В первых двух соглашениях (1907 и 1910 гг.) речь шла о Маньчжурии, теперь дело дошло до Внутренней Монголии. Мэйдзи подарил Кацура «на дорожку» бочонок сакэ и шелковый отрез. 10 июля император присутствовал на выпускной церемонии в Токийском императорском университете. Этот университет был единственным гражданским учебным заведением, которое постоянно чтил своим присутствием Мэйдзи. Все остальные были военными училищами. Находясь в университете, Мэйдзи почувствовал слабость, подниматься по лестнице было тяжело. Еще несколько дней он продолжал появляться на людях, но слабость была так велика, что он засыпал сидя. Аппетит пропал, даже звуки столь любимого граммофона стали раздражать его. 19 июля посреди ужина он встал из-за обеденного стола, произнес «в глазах темнеет» и упал. После этого он почти не приходил в сознание. Император обычно спал на кровати, теперь его по японскому обыкновению переложили на постеленный на полу матрас. Слуги боялись, что с кровати он может упасть.

20 июля в правительственной газете «Кампо» появилось сообщение Министерства двора, что император тяжело болен. Театральные представления и другие увеселения отменялись. В течение последующих десяти дней регулярно публиковались медицинские бюллетени. Сначала их появлялось три за один день, потом – пять. Это было неслыханное новшество – от подданных обычно скрывали и сам факт болезни, и даже саму смерть императора или сёгуна. Теперь японцы впервые узнали, что священное тело императора подвержено вульгарным человеческим недугам – гастриту, диабету, нефриту. Бюллетени вешали на досках объявлений в городе и в универмагах. В некоторых магазинах клиентам раздавали бюллетени в форме открыток. Они извещали о пульсе, частоте дыхания, мочеиспускании и стуле императора. На токийской бирже обвалились акции. Директора школ и представители местных властей получали тысячи и тысячи писем с пожеланиями императору выздоровления. Их пересылали в Министерство двора. Около самого императорского дворца были организованы три пункта, где принимали письма с пожеланиями выздоровления. Раньше писать такие письма имели право только обладатели придворных рангов. Чувство единения между императором и его народом достигло небывалого градуса.

Врачей критиковали за бездеятельность и некомпетентность. Но на самом деле они уже ничего не могли поделать. Уколы не дозволял придворный протокол, запрещавший дотрагиваться до императора, профессиональных медсестер к больному тоже не допускали, поскольку они не имели придворных рангов и вход во дворец был им заказан.

Чтобы не производить лишнего шума, трамваи, проезжавшие рядом с дворцом, стали замедлять свой ход, а на рельсы положили ветошь. Пушку, возвещавшую наступление полдня, из дворца убрали. Бить в пожарные колокола запретили. Охранявшие дворец гвардейцы перестали пользоваться горном. Площадь перед дворцом заполнили тысячи людей, молившихся о выздоровлении Мэйдзи. Как бы надеясь на всесилие коллективной энергетики, газеты – на манер уличных зазывал – призывали своих читателей немедленно отправиться к дворцу:

Всем – к мосту Нидзюбаси!

Там ты получишь великий духовный заряд!

Что было сокрыто – явлено будет. Там!

Во всех храмах Японии – синтоистских, буддийских и христианских – тоже молились о выздоровлении Мэйдзи. Но находившийся без сознания император об этом не знал.

Мэйдзи скончался 29 июля в 22 часа 43 минуты. Вернее, не сам Мэйдзи, а его земное тело, вместилище его души. И не просто его индивидуальной души, а души его рода, той души, которую он унаследовал от предков и которую он должен был передать потомкам. Трон не должен был оставаться незанятым ни одной минуты. Два часа заняло обсуждение деталей восшествия на престол принца Ёсихито. Именно поэтому, согласно официальной версии, Мэйдзи умер 30 июля в ноль часов 43 минуты.

Сразу после этого священный меч, яшму, императорскую и государственные печати отнесли в Залу государственных церемоний, где их передали принцу Ёсихито. Для участия в церемонии передачи регалий Ёсихито сменил свою генерал-лейтенантскую форму на форму главнокомандующего. Он вознес молитвы богам в той комнате, где находилось тело его отца. Трон оставался незанятым всего 17 минут. Только после передачи регалий Министерство двора объявило, что Мэйдзи скончался. К утру обнародовали указ, что новый император будет править под девизом Тайсё – Великая Справедливость. Он еще не успел сделать ничего великого, этим эпитетом он был награжден из-за возлагавшихся на его правление великих ожиданий.

Скорость, с которой произошла смена девиза правления, не знала примеров. Обычно новый девиз принимался после соблюдения годичного траура. Сам Мэйдзи дожидался полтора года, чтобы принять собственный девиз. Кое-кто критиковал Тайсё за такую поспешность, но мало кто обращал на это внимание. Девизом общественной и государственной жизни уже давно сделалась скорость, в принятых вместе с конституцией установлениях правящего дома говорилось о том, что передача полномочий должна осуществляться сразу же после смерти прежнего монарха.

Только после смерти стал известен рост Мэйдзи. При жизни он отказывался дать обмерить себя, что доставляло немалую головную боль придворным портным. Но теперь отказаться от этой процедуры он уже не мог. Оказалось, что рост бывшего императора равнялся 5 сяку 5 сун и 4 буна, то есть 167 сантиметров. Он был значительно выше среднестатистического японца. Мэйдзи не дожил до своего шестидесятилетия всего три месяца. Средняя продолжительность мужской жизни составляла тогда около 42 лет, так что для своего времени Мэйдзи можно считать долгожителем. Это утверждение тем более справедливо применительно к императорской фамилии. Комэй, отец Мэйдзи, прожил всего 37 лет.

Тело Мэйдзи лежало на помосте, покрытом белым шелком. Точно таким же шелком был покрыт и он сам. 31 июля попрощаться с ним пришло около 180 человек – члены императорского дома, сановники. После прощания тело Мэйдзи положили в гроб. Двор на пять дней погрузился в траур. В это время не производились казни и телесные наказания преступников, запрещалось петь, танцевать и играть на музыкальных инструментах.

В соответствии с желаниями Мэйдзи его решили похоронить на горе Момояма возле его родного Киото. При этом гору решили переименовать. «Момояма» означает «Персиковая гора». Для погребения императора это название сочли несколько простоватым и приземленным. Поэтому к слову Момояма решили прибавить еще одно слово – Фусими. Так называлась расположенная на горе деревня, воспетая в японской поэзии. Поэтому гора получила название Фусими-Момояма.

Как это обычно бывает в обществах, единственным символическим центром которого является одна личность, известие о смерти императора вызвало среди подданных настоящий шок. Мэйдзи был с ними всегда, деревни строили планы преобразований, рассчитанные на завершение в 100-м году правления императора Мэйдзи[375]. О полной растерянности свидетельствуют слова некоего студента, о которых сообщил репортер газеты «Токё асахи» 31 июля: «Эпоха Мэйдзи закончилась. До сих пор все мы гордились тем, что мы – мужчины и женщины – люди нового времени. Теперь же мы перестали быть новыми людьми, теперь наша судьба ничем не отличается от людей прошлых времен». Даже Токутоми Рока (1868–1927), писатель и младший брат Токутоми Сохо, известный своими независимыми взглядами и малым уважением к официальным ценностям, написал в сборнике «Мимидзу-но тавагото» («Бормотанье земляного червячка»), что он, конечно же, знал – со смертью императора наступит другая эра правления, но все равно жил с ощущением того, что годы девиза Мэйдзи, с провозглашением которого он родился, никогда не кончатся. «Я привык к мысли о том, что годы Мэйдзи – это мои годы; быть ровесником годов Мэйдзи наполняло меня и счастьем, и стыдом. Смерть Его величества запечатала свиток истории периода Мэйдзи. И когда название „Мэйдзи“ сменилось на „Тайсё“, я ощутил себя так, как если бы отрезали часть моей жизни. У меня было такое чувство, что император Мэйдзи унес с собой половину моей жизни»[376]. Нацумэ Сосэки был недоволен помпезностью и «официальщиной» погребальных церемоний, но и он написал, что дух эры Мэйдзи начался с императора и закончился с ним, оставив живущих в качестве анахронизма. Япония оплакивала утерю своего главного символа. Проставляя дату, рука японца выводила не «1-й год Тайсё», а «45-й год Мэйдзи».

Японские газеты сравнивали Мэйдзи с Петром Великим и Вильгельмом I. Ему ставили в заслугу дарование конституции, указ об образовании, победы над Китаем и Россией, присоединение Кореи. Общим местом сделалось утверждение, что путь, который западные страны прошли за несколько столетий, Япония проскочила за 45 лет правления Мэйдзи. Сладкой патокой хлынули приторные панегирики.

Тон большинства зарубежных изданий был также по преимуществу восторженным. Российская печать нередко сравнивала Мэйдзи с Петром I, хвалила за то, что он прорубил окно в Европу, а саму Японию за то, что она стала за годы правления Мэйдзи сильной. «Нива» утверждала: до Мэйдзи японцев считали дикарями, «Иллюстрированное обозрение» подхватывало: «Покойный император был первым монархом Японии, понявшим, что для сохранения самостоятельности страны и устранения покушений на нее европейских держав необходимо привить населению всю нынешнюю цивилизацию, а главное, создать сильный флот и мощную армию»[377]. Вспоминали и про капитана В. М. Головнина (1776–1831), который в своих знаменитых «Записках» провидчески отмечал, что «если над сим многочисленным, умным, тонким, переимчивым, терпеливым, трудолюбивым и ко всему способным народом будет царствовать государь, подобный великому нашему Петру, то с пособиями и сокровищами, которые Япония имеет в недрах своих, он приведет ее в состояние, через малое число лет, владычествовать над всем Восточным океаном». Надо ли говорить, что в устах Головнина способность владычествовать имела исключительно положительный смысл. Россия начала ХХ века оставалась верна этой сверхценности: «Япония переживает героический период своей истории и готовится вслед за Кореей поглотить Южную Маньчжурию и Восточную Монголию. В смысле технически-прекрасно работающего государственного аппарата она наверное легко справится со своей нелегкою задачей»[378]. О русско-японской войне если и говорилось, то без особой обиды и горечи.

Многие японцы надели траурные повязки. Многие, но не все. Почти все чиновники, служащие крупных компаний и студенты такие повязки надели. Однако ремесленники, мелкие торговцы и крестьяне, то есть люди занятий, требующих большей самостоятельности и меньшей грамотности, что предполагает и меньшую силу поэтического воображения, остались более равнодушными. Точно так же не испытали особого приступа горя и многие представители старшего поколения, которое не успело получить начального воспитания в государственных школах. Неграмотная служанка Токутоми Рока не имела понятия о том, кто это такой – государь император. Зато она знала имя генерала Того. Немало корейцев тоже отказывались соблюдать траур. Тем самым они отказывались признать Мэйдзи своим государем.

Как всегда это происходило в дни национального траура, увеселительные мероприятия были отменены. Клоуну Дурову с его звериным цирком коммерчески повезло – он успел вернуться с японских гастролей незадолго до болезни императора.

Придворные гадатели рассчитали, что похороны должны состояться 13 сентября, в пятницу. Проникновение в Японию всего европейского, включая предрассудки, было настолько велико, что кое-кто говорил: этот день – нечистый. Однако при дворе думали по-другому.

Со дня смерти до 13 сентября тело императора покоилось во дворце, придворные дамы по-прежнему приносили Мэйдзи пищу, родственники молились, синтоистские жрецы проводили ритуалы, призванные обеспечить успешный переход «коллективной августейшей души», то есть власти, от старого императора к новому. Этот достаточно длительный период пребывания между двумя мирами имел давнюю традицию. В Древней Японии между смертью правителя и его похоронами могло проходить даже несколько лет. В то далекое время не существовало жесткого порядка престолонаследования, и потому время нахождения покойного правителя во «временной усыпальнице» использовалось для того, чтобы определить следующего правителя.

Сейчас вопрос о престолонаследнике не вставал. Время использовали прежде всего для подготовки «народа» к грандиозному действу – похоронам. Люди должны были проникнуться важностью события, газеты призывали их отказаться от развлечений и распутства, общественность обсуждала, каким образом следует увековечить память покойного. Большинство склонялось к тому, чтобы день рождения императора отныне именовался бы «днем Мэйдзи»[379]. Многие токийцы, несколько раздосадованные тем, что император будет покоиться в Киото, настаивали на том, чтобы построить в Токио синтоистское святилище в память о Мэйдзи. Церемонии, связанные с интронизацией Мэйдзи, еще несли на себе печать древних представлений об отделенности императора от народа, их свидетелями были лишь немногие избранные. Похороны Мэйдзи превратились в общенациональное действо. Даже будучи мертвым, Мэйдзи не утратил способности склеивать японцев в единую нацию.

27 августа покойному императору было присвоено посмертное имя – Мэйдзи. В дальневосточной истории еще не случалось, чтобы посмертное имя совпало с девизом правления. Оправданием для новшества послужило то, что для такого великого императора трудно подобрать другое посмертное имя, которое бы столь полно отвечало сути его светлого правления. Таким образом, впервые название исторического периода стало ассоциироваться с правителем столь прочно. А это мгновенно сделало его главным деятелем эпохи. И никто не задавал вопроса, было ли это так на самом деле.

Траурная процессия

Публичные церемонии начались 13 сентября. Ровно в восемь часов вечера, когда траурная процессия показалась на мосту Нидзюбаси, в столице и с кораблей на рейде раздались залпы прощального салюта, зазвонили колокола в буддийских храмах. Услышав эти звуки, жители Токио зажигали в своих домах благовония. Траурный поезд, состоявший из 20 тысяч персон (почетный караул, принцы и принцессы, чиновники), покинул дворец и направился к Траурному павильону, сооруженному на плацу Аояма. Вдоль улиц выстроилось 24 тысячи солдат. Улицы посыпали белой галькой, перед домами горели белые траурные фонари.

От «обычных» выездов императора траурную процессию отличало то, что многие ее участники были облачены в традиционные придворные одежды. В руках они держали факелы, ветки священного синтоистского дерева сакаки, барабаны, гонги, луки, копья, стяги с изображением солнца и луны (древние символы императорской власти). Тело Мэйдзи покоилось в покрытой черным лаком повозке древнего образца, которую влекли пять волов. Похоронная процессия должна была продемонстрировать прежде всего преемственность времен, преемственность власти. Мэйдзи уходил к предкам, в прошлое. Император Мэйдзи был важен не столько сам по себе, сколько как представитель династии, которая не знает перерыва с незапамятных времен. Чиновники в процессии были одеты во фраки, но они не попадали в объективы фотокамер. Выпущенные после похорон открытки обычно фиксируют только фигуры в традиционном облачении.

Через два часа процессия добралась до Аояма. Траурный павильон представлял собой деревянное сооружение, напоминающее синтоистское святилище. Как и во всяком святилище, вход в него обозначался священными воротами – тории. Авторы погребального обряда из Министерства двора постарались сделать так, чтобы в погребальных церемониях ничто не напоминало о буддизме. На похоронах Комэй, отца Мэйдзи, читались буддийские сутры, однако теперь их место заняли синтоистские молитвословия – норито. Хотя ритуальные манипуляции синтоистских жрецов должны были произвести впечатление, что эти ритуалы являются чрезвычайно древними, на самом деле они были изобретены только что – ведь с приходом буддизма в VII веке местные похоронные обряды были в значительной степени забыты, уже тысячу лет императоров провожали в иной мир буддийские священники. Однако элементы нового ритуала, его атрибуты действительно были традиционными для синто, что и производило впечатление древности самого ритуала.

Траурный поезд Мэйдзи

В Траурном павильоне новый император Тайсё, одетый в маршальскую форму, прочел текст, перечисляющий заслуги отца, после него выступили премьер-министр Сайондзи и министр двора. Чтение молитв было закончено около часу ночи. После этого гроб погрузили на поезд, который в два часа ночи направился в древнюю столицу – Киото. В составе было семь вагонов. Гроб с телом Мэйдзи находился в самой середине этого скорбного состава, который по пути в Киото останавливался на каждой крупной станции, чтобы местные жители могли переломиться в поклоне перед покойным. Дело было ночью. В этом отношении погребальные церемонии напоминали ночное буддийское бдение родственников у тела покойного (цую). В бдении у поезда Мэйдзи принимала участие вся страна.

Место захоронения Мэйдзи было призвано служить той же самой цели – обеспечить преемственность времен. Памятуя о российском примере, когда Москва не утеряла части своих прежних ритуальных функций, японская элита сделала то же самое с Киото. Сделать это было тем более естественно, что именно там, в буддийском храме Сэннюдзи, пребывали останки нескольких десятков императоров прошлого. Однако разница по сравнению с Россией оказалась существенной. Российские императоры прибывали в Москву на коронацию, а хоронили их в месте постоянного нахождения – Петербурге. Мэйдзи же прошел последнюю стадию интронизации в Токио, но в свой последний путь он отправился в древнюю столицу.

Участники траурной процессии в Киото были облачены в традиционные одеяния. Тело Мэйдзи поместили в специальный погребальный паланкин, который несли 52 человека. Рядом находилась еще одна смена носильщиков. Вечером процессия направилась в район Фусими-Момояма, где и были проведены заключительные погребальные ритуалы. Они продолжались всю ночь. Гроб поставили в каменный саркофаг – тело, согласно синтоистскому обычаю, предали земле. Устроители похорон соблюли и еще один древний добуддийский обычай – поставили на могиле глиняные статуэтки – ханива. В глубокой древности тысячи таких статуэток окружали курган, в котором покоился правитель или аристократ. Однако эта практика прекратилась уже в VIII веке. На сей раз статуэток оказалось всего четыре. Это были боги-защитники, оберегающие покойного императора от всей нечисти четырех сторон света (ситэнъо). Почитание именно этих богов было предписано императору новогодним ритуалом. Парадокс состоял в том, что все последние годы Мэйдзи воздерживался от его отправления, отряжая вместо себя кого-нибудь другого.

Траурный павильон в Токио был открыт для посещения с 18 сентября по 6 ноября. Помимо погребальной повозки, там выставили и другие атрибуты погребального обряда – барабаны, гонги, стяги. Место погребения в Киото было открыто для публики до 3 ноября. В качестве главного экспоната выступал погребальный паланкин. Миллионы людей посетили эти места и сделались соучастниками погребального ритуала. Мэйдзи объединял их не только при жизни, но и после смерти. Министерство внутренних дел с удовольствием сообщало, что даже социалисты, которые никогда не украшали своих домов национальными флагами, на сей раз вывесили траурные стяги. Утимура Кандзо, который двадцать лет назад отказался поначалу кланяться портрету императора, написал, что воспринимает смерть Мэйдзи словно потерю отца.

Ретроспектива. Средневековье требовало прекращения активности подданных в случае смерти сёгуна или императора. На время траура запрещались музыка и танцы, зрелища и увеселительные мероприятия, торговля рыбой и убиение живых существ, функционирование государственных учреждений. Могла приостанавливаться деятельность даже синтоистских святилищ (ритуальные действа, которые имеют в синто, как правило, массовый характер, отменялись или переносились на более поздний срок). В старом Киото период траура продолжался 35 дней в случае смерти императора и 50 дней – в случае кончины сёгуна. Траур не объявлялся по родственникам сёгуна, но при кончине членов семьи императора он соблюдался. В княжествах также соблюдался траур, но менее продолжительное время. Таким образом, система идеологического (ритуального) контроля распространялась на все население, которое, безусловно, было информировано о случившейся смерти[380]. Однако в самих погребальных обрядах участвовало лишь очень ограниченное число лиц.

Правительство Мэйдзи наследовало традицию преподнесения смерти императора как общенационального события. Тем не менее разница в подходе оказалась огромной. От подданных требовалась теперь не пассивность, не прекращение привычного ритма жизни, а активность. В ритуалах похорон императора принимали участие миллионы людей. Если раньше траур воспринимался в контексте ритуального загрязнения (именно поэтому не могло быть и речи об участии в похоронах посторонних людей), то теперь участие в похоронах рассматривалось как акт лояльности и одновременно очищения. Вся страна жила в соответствии с ритмом, заданным покойным императором. 13 сентября моления и собрания проводились по всей стране, цены на черный креп взлетели.

Смерть и похороны Мэйдзи создали «информационный повод» для того, чтобы вспомнить прошлое – как далекое, так и близкое. На литографиях, которые были выпущены в связи со смертью императора, изображались и поминались главные события его правления. Подданные империи видели на них прибытие «черных кораблей» в 1853 году, вспоминали бурные события Реставрации, перенос столицы в Токио, выезды императора в самые дальние уголки страны, введение обязательного образования и воинской повинности, провозглашение конституции, военные кампании и парады победы.

Ноги Марэсукэ и его супруга в день самоубийства

Похороны Мэйдзи принесли стране нового героя. Им оказался бывший командующий 3-й армией Ноги Марэсукэ. В тот самый вечер, когда волы вывезли тело императоры из дворца, он и его жена совершили дзюнси (смерть вслед за сюзереном) – покончили жизнь самоубийством. Они не хотели жить на этом свете без своего императора. Ноги поставил столик у окна, смотрящего в сторону дворца, покрыл его белым покрывалом, поставил на него фотографию Мэйдзи и ветку сакаки. Потом он распорол себе живот своим армейским мечом, а затем упал на его кончик так, чтобы он пронзил горло. Жена ударила себя кинжалом в сердце. Утром этого дня супруги позвали ничего не подозревавшего фотографа, который запечатлел их. На снимке Ноги в полном генеральском облачении сидит за круглым столиком и читает свежую газету.

В предсмертном стихотворении Ноги говорилось:

Горюя

О божестве божественном,

Что покинул

Сей бренный мир,

Отправляюсь за ним.

В приложенной записке Ноги пояснял, что в 1877 году, во время боев с армией Сайго Такамори, он потерял флаг своего полка. И уже тогда этот проступок так мучил его, что он хотел искупить его смертью, но ему это не удалось. Во время войны с Россией при осаде Порт-Артура погибли десятки тысяч «сыновей императора», за которыми не уследил Ноги. Но Мэйдзи не стал винить его и назначил директором привилегированной школы Гакусюин. Во время болезни Мэйдзи Ноги каждый день приходил к дворцу и возносил молитвы о выздоровлении, но император все-таки скончался. Его смерть наполнила генерала таким горем, что он решил последовать вслед за своим господином. После окончания войны с Россией Ноги уже просил разрешить ему самоубийство, но тогда император велел подождать того дня, когда он умрет сам. И вот этот день настал…

Поначалу оценки поступка Ноги Марэсукэ были разными – от самых восторженных до самых уничижительных. Като Хироюки посчитал самоубийство анахронизмом и спрашивал, почему генерал не мог перенести свои верноподданнические чувства на нового императора – Тайсё. Другие говорили, что он, занимая пост директора школы Гакусюин, эгоистично лишил малолетних детей Тайсё своего руководства. Из опасения дальнейшей потери кадров генералитет вообще попытался скрыть мотивы самоубийства Ноги, заявив, что тот страдал душевным заболеванием. Газеты писали, что он на днях должен был принять английского принца, и его самоубийство означает, что он не выполнил своего служебного долга. Они рассуждали в полном соответствии с установлениями сёгуната Токугава, который запретил дзюнси еще в 1603 году. Формулировка закона была жесткой: самоубийца, совершивший дзюнси, подох, как собака. Законы законами, но верные вассалы, последовавшие вслед за своим господином, все равно считались в приличном самурайском обществе настоящими героями.

Однако уже через пару дней тон газет резко изменился. Правительство имело достаточно возможностей для того, чтобы они одумались максимально быстро. И теперь они слились в согласном хоре: Ноги был признан образцом верности монарху. Другие мнения не приветствовались.

Правительство попыталось скрыть последнюю волю Ноги: он просил, чтобы его родственники стали носить другую фамилию. Но Токутоми Сохо посчитал, что сокрытие завещания является оскорблением памяти покойного, и его газете «Кокумин симбун» удалось опубликовать полный текст. Тем не менее фамилия Ноги была восстановлена в 1914 году.

Правительству удалось запретить публикацию полного текста медицинской экспертизы относительно причин смерти Ноги – чтобы избежать излишнего физиологизма, который мог подпортить картину «красивой» смерти. Реабилитация воинского кодекса чести бусидо продолжалась. Кодекса, который всегда уделял наибольшее внимание не самому сюзерену, а его преданному вассалу. Это и немудрено – подданные Великой Японской Империи должны были подражать вовсе не Мэйдзи, а его верноподданному. Наряду с Кусуноки Масасигэ и 47 самураями Ноги попал на страницы школьных учебников и стал любимым героем для подрастающего поколения воинов.

Мори Огай

Но общество все равно раскололось. Два замечательных писателя – Мори Огай (1862–1922) и Акутагава Рюносукэ (1892–1927) – заняли прямо противоположные позиции. Если Мори Огай восхищался Ноги и бусидо (повесть «Семья Абэ»), то Акутагава – издевался (рассказ «Генерал»). Однако раскол вышел неравным. Большая часть общества согласилась с Мори Огай. Это была трагическая ошибка. Как для самой Японии, так и для всего остального мира. Япония оказалась лишь одним из звеньев той цепи ошибок, которые преследовали человечество всю первую половину ХХ века. Несмотря на всю разницу национальных культур, ошибки оказались похожими. В их основе лежит убеждение: кто-то там, на самом верху, знает лучше тебя, что нужно делать. И поэтому его жизнь обладает большей ценностью, чем твоя собственная, которую следует принести в жертву.

Но жизнь продолжалась. Она продолжалась и без Мэйдзи, и без Ноги. 5 ноября, на сотый день после кончины Мэйдзи, император Тайсё посетил его могилу. Как и почти во все последующие поездки (за исключением посещений маневров), супруга сопровождала императора. Мэйдзи старался путешествовать отдельно от Харуко, в образе Тайсё «семейная» составляющая занимала гораздо более важное место. Но, заняв трон, он перестал быть принцем и теперь на него все равно стали распространяться многие табу прошлого. Теперь никто не слышал его голоса, теперь газеты не передавали сказанные им слова. Для репутации империи это, наверное, было и к лучшему.

Одна эпоха закончилась, начиналась другая. Тело Мэйдзи влекли к могиле медленные волы и носильщики погребального паланкина, а на улицах Токио в этом году уже появились первые таксомоторы. Герои прежней эпохи уходили один за другим. В следующем году скончался и последний сёгун – Токугава Ёсинобу. Перед смертью он успел получить орден Утреннего Солнца с цветами павлонии. Указ о награждении подписывал Тайсё, но Ёсинобу получил орден за то, что 46 лет назад он отказался от сопротивления новой власти и ушел в тень, освободив место под солнцем Мэйдзи. Так что можно считать, что своим орденом Ёсинобу был обязан именно ему. Это была дань истории – примирение между прошлым и настоящим вышло полным.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.