Глава 2 От Сталинграда до Туниса

Глава 2

От Сталинграда до Туниса

Тяжелые поражения под Сталинградом и Тунисом как два памятных столба у ворот, за которыми начинался этот период войны. Их первопричина, ход связанных с ними событий и конечный результат – ответственность за все это должна быть возложена в первую очередь на одного человека в Верховном командовании, а именно на самого Гитлера.

Только однажды эти два эпизода общей катастрофы оказались сведенными в единую стратегическую картину. 29 ноября 1942 года, когда резко изменилась ситуация как на юге, так и на востоке, генерал Йодль попросил свой штаб подготовить «на трех страницах» новую «всеобъемлющую оценку обстановки». Ее результаты он тут же предварил собственными тезисами, смысл которых заключался в следующем:

«Северная Африка является гласисом (передним скатом бруствера. – Примеч. пер.) Европы, и потому ее необходимо удержать при любых обстоятельствах. Если мы ее потеряем, то нам следует ждать удара англосаксов на юго-востоке Европы через острова Додеканес, Крит и Пелопоннес; поэтому мы должны восстановить порядок на Балканах и обеспечить там безопасность».

На западе и на севере, продолжал он, противник едва ли в ближайшем будущем предпримет крупные операции. И дальше: «Мы должны установить жесткий фронт на востоке, с тем чтобы следующей весной можно было начать наступление по крайней мере на одном участке»[211].

В отношении Северной Африки инструкции Йодля скорее отражали взгляды Гитлера, чем Генерального штаба, раз он употребил такую фразу, как «должна быть удержана при любых обстоятельствах», а за ней – «если мы ее потеряем»; кроме того, заметим, что это был театр военных действий ОКВ с участием Италии, тем не менее с Римом даже не посоветовались. Новой особенностью, которую, вероятнее всего, можно приписать собственной «интуиции» Гитлера, был тот факт, что Балканы фигурировали теперь в качестве главной цели англосаксонской стратегии; между тем план похода на Италию казался гораздо более реальным, и он был четко изложен в «обзоре», который штаб подготовил в начале ноября. И опять-таки с итальянским главнокомандованием даже не проконсультировались. Это был момент, когда нам надо было резко ограничить вступление в боевые действия, но теперь огромная территория, в общем-то неконтролируемая, которую до того нам пришлось просто оккупировать, поднялась до статуса театра военных действий и, соответственно, начала поглощать наши силы.

Инструкции Йодля показательны во многих отношениях; любой заметит, что Восток появляется лишь в конце без упоминания Сталинграда. Говоря о «жестком фронте», он, видимо, счел, что сказал все, что, на взгляд Цейцлера, ОКВ имеет право говорить о Восточном театре. Несмотря на множество обратных утверждений, звучавших после войны, под «жестким фронтом» Йодль почти наверняка имел в виду, что там следует отвести войска таким образом, чтобы укоротить линию фронта; видимо, ему и в голову не приходило, что фронт может проходить по Волге и потому включать Сталинград. Это ясно показывает, что на удержании Сталинграда настаивало не ОКВ – этим занимались другие!

При диктаторских методах Йодля не было ничего необычного в том, что он так и не обсудил эти «три страницы» ни со своим штабом, ни со мной. Фактически этот документ ни в каком смысле не был правдивой оценкой ситуации. Он состоял в основном из предложений по расстановке сил и мобилизации новых ресурсов. Мы в штабе считали, что этого недостаточно, и делали все, что могли, чтобы получить согласие на переброску войск с запада и севера на восток, хотя это в какой-то степени и противоречило политике Гитлера. Этот факт тоже подтверждает, что нет оснований упрекать ОКВ, как это принято, в том, что оно копило лишние войска на своих театрах военных действий и потому точно так же держало «наготове» бесполезную армию, как держали наш флот во время Первой мировой войны.

В «указаниях» Йодля, приложенных к этой оценке, не содержалось упоминания о Сталинграде, и, насколько я помню, ни он, ни его штаб не имели никакого отношения к последующим событиям в этом районе. Это не означает, что он не поддерживал во множестве случаев требования Гитлера. Его высказывания, однако, базировались исключительно на его собственных взглядах, а они, в свою очередь, на впечатлениях, которые он, должно быть, получал, слушая дискуссии Гитлера с Цейцлером. Он был не в состоянии анализировать каким-то образом обстановку независимо от ОКХ, поскольку Цейцлер отказывался давать ему или его штабу какую бы то ни было информацию. Примечательно, что в военном журнале штаба оперативного руководства ОКВ очень мало записей, касающихся Сталинграда; например, 21 декабря 1942 года все, что говорится о нем, это «на инструктивном совещании имела место длительная дискуссия между фюрером и начальником Генерального штаба сухопутных войск и люфтваффе по поводу ситуации на южном участке Восточного фронта».

Может быть, Йодль в тот раз отсутствовал или держался в тени и не сказал ни слова – и то и другое в высшей степени маловероятные случайности; но в любом случае эта запись кристально ясно показывает, что он, а следовательно, и ОКВ очень мало влияли на те решения Гитлера, от которых зависела судьба Сталинграда. Это видно и из стенограмм совещаний, первые фрагменты которых относятся именно к данному периоду; выдержки из стенограмм за 1 и 12 декабря 1942 года и 1 февраля 1943 года, то есть на следующий день после краха в Сталинграде, приводятся ниже.

В представленных отрывках нет и следа каких-то горячих споров или разногласий между Гитлером и его главным советником по Восточному фронту; правда, такое суждение базируется на записях, сделанных всего лишь за три дня из семидесяти, но оно совпадает с тем, что помню я. Да, конечно, в те дни Цейцлер гораздо чаще, чем обычно, обсуждал свои планы и заботы лично с Гитлером, и записи их бесед не велись. Я также совершенно отчетливо помню, что Цейцлер был, несомненно, очень подавлен из-за постоянного ухудшения обстановки в Сталинграде. Несколько дней подряд он ставил себя и свой штаб на «сокращенные пайки», выдаваемые оборонявшимся в Сталинграде (к середине января, согласно военному дневнику ОКВ, дневной паек составлял 150 граммов хлеба, 200 граммов конины, 15 граммов жиров, 15 граммов сахара и одну сигарету). Цель была в том, чтобы доказать как можно убедительнее, насколько мал этот паек. Но зафиксированное 25 ноября в военном дневнике ОКВ предложение отвести 6-ю армию на запад, то есть эвакуировать ее из Сталинграда и прорваться сквозь кольцо окружения, приписывают исключительно генералу ВВС Фрейеру фон Рихтгофену. Через два дня в записи, касающейся принятия фельдмаршалом фон Манштейном командования группой армий «Дон», в военном дневнике опять говорится о «вполне благоприятных» перспективах – такое впечатление сложилось у меня после соответствующего совещания. 2 декабря там же говорится о глубокой «уверенности» в успехе плана оказания помощи Сталинграду путем контрудара силами танковой группы Гота из района Котельниково, при этом полностью игнорируется тот факт, что не состоялось ни одного из обещанных Герингом вылетов транспортных самолетов.

12 декабря, в день начала этого контрудара, Гитлер потчевал себя и своих слушателей многократным повторением собственного тезиса: «Мы не должны оставить его [Сталинград] ни при каких обстоятельствах. Нам никогда не вернуть его обратно». Затем он вернулся к аргументу насчет потери «тяжелой боевой техники», и Цейцлер с ним согласился, сказав: «У нас там огромное количество армейской артиллерии». Гитлер тут же вновь подтвердил свою решимость, высказавшись еще определеннее: «Мы никогда не сможем возместить то, что там имеем. Если мы его [Сталинград] оставим, мы фактически поставим крест на цели всей кампании».

И еще один момент, касающийся этих стенограмм. Как известно, в инструкциях Йодля от 29 ноября название «Сталинград» не появилось ни разу, – кажется даже, что люди будто стеснялись этого слова; в стенограммах вы заметите, что обстановка под Сталинградом, который был тогда эпицентром всей войны, никогда не рассматривалась в начале заседания, первым в повестке дня всегда стоял другой вопрос, какой-нибудь чрезвычайно тривиальный, и на его обсуждение тратились часы и страницы протоколов.

18 декабря итальянская 8-я армия потерпела крах, и это стало решающим фактором в судьбе Сталинграда; меньше чем через месяц, 15 января, распалась на части венгерская 2-я армия, и в тот же день была прорвана немецкая блокада Ленинграда; все это вызвало величайшее смятение в ставке не только в связи с каждым из этих событий самим по себе, но и в связи с тем эффектом, который они могли произвести на наших союзников. Многие из нас задавались тогда вопросом (а многие, возможно, задаются им и сейчас): разве не было само собой разумеющимся, что ввиду быстро менявшейся обстановки судьба Сталинграда и сотни тысяч солдат, находившихся там, должна была рассматриваться каждый день заново и в первую очередь. 15 января 1943 года, когда наш собственный фронт был уже отброшен далеко назад и мертвая хватка русских сжималась вокруг города, Гитлер дал указание министру авиации фельдмаршалу Мильху «задействовать все ресурсы для снабжения 6-й армии»; это было не более чем пустой жест.

Многие пытались оправдывать эту катастрофу, заявляя, что лишь благодаря тому, что значительные силы русских оказались связанными у Сталинграда, появилась возможность отвести войска с южного фланга Восточного фронта. Возможно, так оно и было – степень неопределенности в войне такова, что никто не может знать наверняка. Но в любом случае это не компенсирует или не перечеркивает серьезные ошибки, допущенные гитлеровским руководством в предшествовавшие месяцы и недели. Никто не может оправдать того, что он, как всегда непреклонный и упрямый, отказал командующим, назначенным им в последний момент, в средствах и полномочиях, которые позволили бы им справиться с этой ситуацией, особенно это касается права командования значительными силами на участке, прилегающем к Северному Кавказу, и непосредственно 6-й армией. Вечером 22 января по настоятельной просьбе Манштейна «генерал Цейцлер поставил вопрос о том, чтобы разрешить 6-й армии капитулировать»; Гитлер отказался и еще раз потребовал, чтобы «армия сражалась до последнего солдата». 28 января, одинаково пренебрегая теми, кто еще жив и воюет, и теми, кто уже пал в бою, он предпринял первые шаги по «реорганизации 6-й армии». И этот человек 31 января, когда наступил конец, разразился гневом и сыпал оскорбления на голову командиров. Пусть сам он уже давно сдался, никто, по его мнению, не имел права поступать так же! Его понимание военных дел было не лучше, чем его понятия о морали; на совещании 1 февраля он потребовал: «Надо, чтобы у командующего в северном котле было что-то [имелась в виду радиограмма], где говорилось бы, что он должен удержать этот котел во что бы то ни стало. В котле надо держаться до последнего солдата». Это не могло остановить приближения конца, который и наступил на следующий день.

Дискуссия, состоявшаяся 1 февраля (см. ниже фрагмент № 47), та, которую я не забуду никогда, представляет интерес во многих отношениях. Это хороший пример позиции Гитлера, повторявшейся впоследствии снова и снова. 1 февраля он настаивал на том, что Донецкий бассейн необходимо «удержать при любых обстоятельствах», и приводил на этот раз экономические доводы. Он дошел до того, что заявил: до тех пор, пока ресурсы этого района не окажутся у него в руках, «он не сможет вести войну»[212]. И это повторялось снова и снова, пока не наступил конец в сердце Берлина.

Фрагмент № 29[213]

Вечернее заседание 1 декабря 1942 г. в «Вольфшанце»

Цейцлер. От группы Манштейна из Котельникова особых сообщений нет.

Сегодня была сильная атака на участке у Чира; она прошла по линии от станции Чир, участок полковника Шуке, через участки Абрахама, Шмидта и Фибига. Атака была отражена по всему участку полковника Шуке, захвачено 100 пленных.

Вчера был небольшой прорыв на соседнем участке. Сегодня должна была быть контратака, но она не принесла особого успеха из-за постоянного натиска противника. Здесь подбит один или два танка. Мы собираемся завтра ввести в бой части 336-й дивизии, чтобы отбросить противника.

Атака на соседнем участке. Три танка подбиты. Все позиции удержаны. Атака на соседнем участке, то есть у генерал-полковника Шмидта; шесть танков подбиты. Все позиции удержаны.

На участке Фибиха есть маленькая деревушка под названием Кирьев; туда проникла вражеская кавалерия, примерно тысяча человек. Здесь один интересный момент. Захвачены пленные из 40-й гвардейской дивизии и из 321-й. Обе эти дивизии до сих пор стояли напротив северо-западного участка 6-й армии. Пленные заявили, что они три ночи подряд шли форсированным маршем. Похоже, противник прореживает свою линию фронта напротив 6-й армии с целью усилить прорыв у Чира. То, что сегодня 6-я армия не подвергалась серьезным атакам, подтверждает это. Примерно сто тонн груза доставлено сегодня самолетами в 6-ю армию[214].

Идем дальше на север; 22-я танковая дивизия и группа Холидта не атаковались противником. В то же время сегодня во второй половине дня коммуникации и штаб группы Холидта подверглись сильной бомбардировке. Так противник обычно готовится к последующим атакам.

Ничего существенного на итальянском участке фронта. Дивизия Пазубио была атакована сильными передовыми отрядами (две или три роты). Захвачено несколько пленных, которые заявили, что противник завтра будет атаковать дивизию Пазубио и ликвидирует весь выступ; говорят, одна или две дивизии и две сотни танков заняли позиции. Я велел группе армий что-то предпринять, на всякий случай. Аналогичные мелкие атаки начались на участке у румын. Группа армий подтянула роту мотопехоты из 298-й дивизии на участок дивизии Пазубио и включила в состав его дивизии саперный батальон из 298-й. Весь полк (на карте – 1/3 298-й) приведен в боевую готовность и подтянут к левому флангу дивизии Пазубио. Люфтваффе предоставило одну зенитную батарею, которая тоже встала в тылу этой дивизии. Это все, что мы можем сделать на данный момент.

Пять дней назад я послал к итальянцам специалиста по противотанковой обороне. Он нашел склад с девятью тысячами кумулятивных зарядов. Передал их итальянцам вместе с немецким учебным отрядом саперов, так что теперь они могут создать несколько штурмовых отрядов, оснащенных нормальными боеприпасами и взрывчаткой.

<…>

Йодль. Военный командующий во Франции сообщает: вчера было относительно спокойно. В отношении населения явных изменений нет. Никаких инцидентов с демобилизованными французскими войсками.

Была ночная кража со взломом в городской ратуше в департаменте Сена и Луара. Французской полиции удалось арестовать шестерых вооруженных преступников, все – члены террористической группы.

Гитлер. Хорошо! Молодцы полицейские. Нам надо использовать полицию и работать только с полицией. Гиммлер своих полицейских знает. Может, он и применяет в какой-то степени спорные методы, но постепенно берет народ под контроль. Вот таким путем мы формируем крепкие узы с полицейскими!

Йодль. Они производят хорошее впечатление.

Гитлер. В этой стране полицейские самые непопулярные люди, и потому они ищут поддержки у более могущественных сил, чем собственное государство; значит, у нас. Полицейские, это я точно знаю, все время уговаривают нас не покидать страну.

Йодль. Численность французских рабочих, занятых на работах в Германии, несколько дней назад перевалила двухсоттысячную отметку.

Гитлер. Значит, растет. У этих людей, во-первых, нет ни гроша, а потом, они говорят себе, что, по крайней мере, будут в безопасности. Они не хотят войны. Зачем она им? Они все понимают: что бы ни случилось, вся эта война была полной бессмыслицей.

Йодль. Можно мне перейти теперь к системе командования в Африке? Это, конечно, организационный вопрос. Позиция итальянцев: «Лучшее – враг хорошего»; но скоро они будут говорить: «Разумеется, на этом театре войны должны командовать мы». До сих пор они ничего там не сделали.

Гитлер. Во-первых, мы единственные, кто там что-то делает в данный момент; во-вторых, как только встанет вопрос о наступлении, будьте уверены, никаких итальянцев там и близко не будет.

Йодль. Вот поэтому они и не вспоминают про то, что на этом театре войны мы незаметно взяли командование в свои руки. Они ни слова об этом не сказали.

Гитлер. Больше того, они и не могут сказать. У нас там четыре моторизованных дивизии, а если еще учесть парашютистов и прочее, то их почти дивизия. Значит, уже пять дивизий. Прибавьте две пехотные дивизии, получится семь. С семью дивизиями мы сами худо-бедно ведем войну. Они не воюют. Что касается боевой техники, то нам приходится действовать там в одиночку. Итальянцы, конечно, осуществляют морские перевозки. Но теперь и мы можем перевозить что-то по морю, поскольку французский флот в нашем распоряжении. Не разбили бы мы французов, не было бы никаких морских перевозок. Раз ситуация там прояснилась…

Кранке. Тогда мы можем отдать им Тунис, а сами можем взять Алжир.

Гитлер. Они могут отвечать за управление всей территорией.

Боденшатц. Хотя мы должны отвечать за противовоздушную оборону.

Кейтель. И снабжение тоже!

Я хотел бы поговорить также о войне с партизанами. Только вчера мы подготовили приказ на этот счет.

Гитлер. Думаю, здесь нужна преамбула. Самое главное в войне с партизанами – и это необходимо довести до сознания каждого – заключается в том, что все средства хороши. Самый важный момент во всем этом: если кто-то делает что-то, не соответствующее инструкциям, но ведущее к успеху, или сталкивается с чрезвычайными обстоятельствами, с которыми может справиться только жестокими методами, то хорош любой метод, приводящий к успеху. Цель должна быть одна – уничтожить партизан и восстановить порядок. Иначе попадем в такое же положение, какое было у нас с этой так называемой программой чрезвычайной обороны. В результате той инструкции мы в конце концов пришли у себя в Германии к тому, что ни полицейский, ни солдат не смели воспользоваться своим оружием. Инструкция была такая резиновая, что человек говорил себе: «Если я, к несчастью, убью этого малого, то я виноват! Если он меня убьет, виноват опять я. Но откуда мне знать, смогу ли я обезвредить его, не причиняя боли, и при этом сам останусь целым?» Это был самый расплывчатый параграф в законе о чрезвычайной обороне, и в результате фактически любой, у кого имелось оружие, был виноват, будь то солдат или полицейский, – странно, не правда ли. Самым возмутительным был случай в Цаберне. Но с полицейскими было очень много инцидентов. С одной стороны, приказ делать это, с другой – если сделаешь, нарушишь чрезвычайные законы об обороне.

Так что я считаю, нам нужен здесь один параграф: «Несмотря на все вышесказанное, уничтожение партизан есть первейший долг. Поэтому любые средства, которые помогают уничтожению партизан, будут считаться справедливыми, и, наоборот, все, что не способствует уничтожению партизан, будет считаться нарушением». Тогда у каждого будет свобода действий. Во всяком случае, что парню зачастую остается делать! Что им делать, когда эти ублюдки ставят впереди себя женщин и детей? Я сам видел это в Кемнице; эти красные ублюдки собирали перед собой детей, а потом плевали в нас. Мы не могли отплатить им тем же. Не дай бог причинить вред детям!

То же самое и в борьбе с партизанами. Если они толкают впереди себя женщин и детей, то офицер или унтер-офицер должны иметь право в случае необходимости безжалостно их расстреливать. Единственное, что важно, – это справиться с делом и уничтожить банду. Мы должны обеспечить полную поддержку солдату, который носит оружие. Общие инструкции – это хорошо; но тогда мы должны обеспечить ему полную поддержку, чтобы несчастному парню не пришлось говорить: «Потом мне придется за это отвечать».

Что вы предлагаете: войдут, скажем, эти ублюдки в дом, забаррикадируются там, а в доме женщины с детьми. Должен этот парень поджечь дом или нет? Если подожжет, то сожжет и невинных людей. Никаких сомнений! Он должен его поджечь. Что проку говорить: «Не должен унтер-офицер этим заниматься, это дело офицера». Нет! Когда бедняга там с шестью-семью рядовыми, что ему делать? Для полиции это была трагедия, что действовать мог только офицер. Вы когда-нибудь слышали, чтобы офицер оказывался на месте в тот момент, когда он нужен полицейским! Несчастный унтер-офицер там все равно что голенький, как в день своего появления на свет. Вот почему французская полиция цепляется за немецкую, потому что впервые в жизни они чувствуют за собой власть. Прежде у французской полиции никогда такого не было! Раньше, когда в Париже случались мятежи, они обычно получали по шее. Их привлекали к суду. Им велели защищать парламент и действовать против демонстрантов. Как, интересно, они могли защищать парламент, когда на них идут демонстранты? Если демонстранты подойдут, а полицейские не защитят парламент, их накажут за бездействие. И они стреляли, и их наказывали за стрельбу.

К таким вещам надо подходить с большой осторожностью, чтобы не ставить унтер-офицера в невыносимое положение. Надо стараться все время представлять себе, что думает унтер-офицер. Хорошо нам тут сидеть за столом и говорить, что здесь вопрос здравого смысла. «Как можно быть настолько глупым? Не соображаешь, парень? Ты об этом не подумал?» Бедняга думать не может; он борется за свою жизнь, за свое существование! Так что несчастный солдат или унтер-офицер кончает болтовню и стреляет и убивает столько-то и столько-то женщин, потому что знает: иначе он живым не уйдет.

Йодль. Дело не в этом. В бою они могут делать что хотят. Могут их просто повесить, повесить вниз головой, пытать, четвертовать – речь не об этом. Здесь единственное ограничение – карательные акции в родных местах партизан, и в этом деле сам рейхсфюрер проявляет большую осторожность. Он говорит: «Мне надо быть осторожным, чтобы своими мерами не расширить действия партизан и не изгнать все мужское население. Слухи летят из одной деревни в другую, и тогда две тысячи мужчин быстро уйдут в партизанские районы». Кроме того, откуда знать, что люди могут или не могут сделать. Это дают только результаты разведки и боевых действий.

Гитлер. Все равно, думаю, нам надо записать, что если парень считает, что для того, чтобы выполнить свой долг, он обязан применять самые жестокие методы, то будет абсолютно прав и найдет поддержку при любых обстоятельствах.

Йодль. Это в большей степени инструкция для командиров. У СС больше опыта в борьбе с партизанами.

Гитлер. Знаю, что у них больше опыта. Но вы знаете, что люди говорят об СС из-за этого их опыта? Люди всегда говорят, что они жестоки.

Йодль. Неправда. Они здорово работают. Они используют метод кнута и пряника, как и все!

Гитлер. Народ простит им пряник, но не кнут.

Кейтель. В зоне действия партизан об этом много не говорят. В тех акциях против партизан, которые начал Бах-Зелевски, он сам командует и полицейскими, и войсками из местных частей.

Гитлер. Бах-Зелевски умный малый. Когда он работал в партии, я всегда использовал его на самой трудной работе. Когда перед нами стояла задача сломить где-нибудь сопротивление коммунистов, я посылал его, и он обводил их вокруг пальца!

Фрагмент № 8

Дневное совещание 12 декабря 1942 г. в «Вольфшанце»

Начало в 12.45

Гитлер. Ничего катастрофического не произошло?

Цейцлер. Нет, мой фюрер. Манштейн достиг реки и захватил мост. Атаки были только на итальянском участке фронта. Там ночью подняли по тревоге один полк, и в десять утра он занял боевые позиции. Это хорошо, потому что итальянцы уже ввели все свои резервы.

Гитлер. У меня больше бессонных ночей из-за ситуации на юге, чем где-то еще. Никто не знает, что происходит.

Буле. На них нельзя положиться.

Цейцлер. Надо как можно скорее сделать что-нибудь такое, как прошлой ночью. Если бы русские воспользовались своей возможностью, там ночью была бы катастрофа. Группа армий попросила прислать полк только рано утром. Но мы фактически поставили его на позиции в десять утра.

В 17-й армии ничего особого не произошло. Поступает все больше агентурных данных о высадке десанта в Крыму; они ждут по-настоящему плохой погоды, снегопада или чего-то в этом роде.

Гитлер. Верится с трудом. Неужели наш флот не может предусмотреть такую погоду!

Йодль. Если так, им не высадиться.

Гитлер. Русские прорвутся, так или иначе. Мы бы не смогли высадиться в снегопад или в другую непогоду. Это я признаю. Но к русским это не относится.

Кранке. Не было бы хуже. Плохо, если приморозит и все покроется льдом. Но даже когда снегопады и где-то около нуля, то это реально.

Гитлер. Они все равно высадятся. Как бы в тумане – они высаживаются в тумане.

Я еще хотел сказать про этот грузинский батальон или роту. Должен признаться, не знаю – грузины не магометане.

Значит, это не тюркский батальон. Грузины не из турецкого рода. Грузины – кавказское племя, не имеющее ничего общего с турками. Я считаю, что надежны только магометане. Не думаю, что прочим можно доверять. Что угодно может произойти, так что с ними надо быть очень осторожными. Думаю, формировать батальоны из этих кавказских народов очень рискованно; а вот в формировании чисто мусульманских частей не вижу опасности. Они всегда готовы воевать.

Цейцлер. Я разослал перечень вопросов, чтобы как-то сдвинуться с места в этом вопросе. Балтиц допрашивал одного русского генерала, спросил насчет грузин, тот оказался весьма разговорчивым. Сказал, мы поймем, что грузины ни хорошие, ни плохие; они тоже так считали.

Гитлер. Ладно. Их всех волнует, как стать независимыми от всех. Насколько я слышал, они ненадежны со всех точек зрения. Так как Сталин сам грузин, отлично могу себе представить, что многие из них заигрывают с коммунизмом. У них была какая-то форма самоуправления. Тюркские народы – магометане. Грузины не относятся к турецкому роду, они являются турецко-кавказским племенем, может быть, с долей северной крови тоже. Тогда я не доверяю и армянам, несмотря на то что про них говорят или Розенберг, или военные. Думаю, армянские части точно так же ненадежны и опасны. Единственный народ, который я считаю надежным, – это настоящие магометане, то есть настоящие тюркские народы. Правда, какова их боеспособность – это другой вопрос; не могу об этом судить.

(Идет доклад вермахта.)

Гитлер. Теперь скажите мне: где те танки, которые вроде бы крысы попортили?

Цейцлер. Они были в составе 22-й танковой дивизии. Так можно отдать приказ о начале приготовлений?

Гитлер. Самое важное – мы должны заполучить эту дорогу.

Цейцлер. Блокирование этой дороги особой роли не играет, потому что там сбоку есть другая. Если мы просто заблокируем главную дорогу, противник сможет использовать боковую. Для полной гарантии нам надо выдвинуться до Шиколы.

Гитлер. Мы должны оставаться на этом участке, чтобы иметь дорогу. Вот в чем несчастье.

Цейцлер. Мы не можем этого сделать. Нам необходимо сохранить наш единственный резерв. Я выяснял, горный полк не сможет добраться туда раньше 20-го.

Гитлер. Интересно, доберутся ли они туда даже к 20-му. Если они там не окопаются, им придется оттуда уходить.

Цейцлер. Считаю, однако, что это действительно очень сильная позиция.

Гитлер. Когда мы отводим войска, я все время боюсь потерь боевой техники. Получается, что люди есть, а техники нет. Ничего не начнешь, не говоря уж о моральном аспекте.

Цейцлер. Если мы будем отводить войска по плану, то все вернем; здесь позиция, и толку в ней мало. 16-я моторизованная дивизия провела очень успешную атаку, захватив 150 пленных и вернувшись вместе с ними.

Гитлер. Они там не ведут маневренную войну; оставляют танки позади и ничего не предпринимают – окопная война.

Цейцлер. Им надо гораздо дальше отвести свои фланги. Сравнительно не намного на этом участке фронта. Я продумал насчет порядка отвода войск; он ослабится слегка. Он хочет получить приказ об отводе войск.

Теперь об обстановке на этом участке: фельдмаршал Манштейн звонил мне рано утром. Он захватил мост в этом месте. Здесь противник начал сейчас немного теснить 23-ю танковую дивизию. Вероятно, это те силы, которые им удалось подтянуть. Сопротивление здесь не очень велико. В течение дня шли очень тяжелые бои. Противник захватил Ричев. Что особенно неприятно из-за моста. Он нужен нам для того, чтобы подтянуть войска. Атака дошла до этого пункта и здесь более-менее затихла. Мы перехватили радиодонесение из 8-го кавалерийского корпуса, в котором говорится, что они занимают оборонительные позиции. Пока не ясно, что противник здесь делает. Возможно, это просто реакция на наши переговоры по радио. До того как мы двинулись, они велись очень активно. Но может быть, он что-то готовит. Основной удар по 6-й армии был нанесен на этом участке. Фельдмаршал Манштейн звонил, чтобы сказать, что наступление продолжается[215]; он изложил свои взгляды на бумаге, вот она.

(Отдает ее.)

Гитлер. Он получил участок фронта в 80 километров по прямой.

Цейцлер. Он изложил свои взгляды письменно. Может быть, вы хотите прочесть. 16-ю дивизию нельзя трогать. Если мы выведем 16-ю дивизию, рухнет весь румынский участок фронта, и нам его никогда не восстановить. Видя здесь брешь, он спрашивает, нельзя ли подтянуть танковые силы. По крайней мере, это единственное, чем я могу объяснить его предложения.

Гитлер. Сначала надо посмотреть, что у него там есть. У него еще две сильные дивизии. В одной 95 танков, а в другой 138.

Цейцлер. Разумеется, всегда есть риск при отводе двух дивизий.

Гитлер. Полностью согласен, но он получил еще и несколько частей люфтваффе, и с ними можно что-то сделать. Когда прибудет соседняя пехотная дивизия?

Цейцлер. Это долго; пройдет дней восемь, пока она сюда доберется. Мы надеялись поставить здесь 11-ю танковую дивизию. Это было бы более-менее правильно. Если не сможем, придется оставить эти две танковые дивизии. 23-ю дивизию будут атаковать с фланга, так что она вынуждена будет там действовать. Остается только 6-я. Так что в случае контратак, если мы должны будем сохранить эту линию коммуникации, ситуация окажется сложной. Если увести отсюда 17-ю дивизию, то тоже есть риск. Но наступление двумя танковыми дивизиями может застопориться, и тогда через два дня нам, видимо, придется отвести 17-ю дивизию, а это значит, что мы потеряем день.

Гитлер. Он хотел поставить 17-ю дивизию сюда?

Цейцлер. Он хотел подтянуть ее сюда, а эту ввести в бой на другой стороне.

Гитлер. В 17-й дивизии мало проку.

Цейцлер. Тогда как насчет 11-й?

Гитлер. У этой только 45 танков.

Цейцлер. До сих пор было 49. Несколько вышли из строя. Она должна оставить один батальон здесь; в качестве чрезвычайной меры мы можем поставить полк 306-й дивизии.

Гитлер. Когда 11-я дивизия потеряла все эти танки? Там в верховье у нее было 70 или 80.

Цейцлер. Насколько я знаю, она прибыла с 49 танками.

Гитлер. И сейчас еще больше не на ходу.

Цейцлер. Разумеется, всегда есть несколько временно вышедших из строя. Их число всегда выше на следующий день после непогоды.

Хойзингер. Одно время у 11-й танковой дивизии их было 57.

Гитлер. До этого у нее было 73 или 75.

Цейцлер. Я проверю еще раз. На память эти цифры не помню. По опыту знаю, всегда надо рассчитывать на то, что из-за плохой погоды 10–12 танков не на ходу.

Гитлер. Сначала хотелось бы услышать об обстановке в целом, а к этому вопросу вернемся в конце.

Далее в том же духе продолжается дискуссия по поводу тактических деталей на русском фронте.

Гитлер. Я получил еще одно донесение о том, что он[216]здесь в Африке отводит войска.

Йодль. Да, отводит. Нет никаких сомнений в том, что противник начал здесь первое крупное наступление и 13-го, вероятно, его продолжит. Воздушная разведка подтверждает, что его авиация готова и что противник выдвинул вперед свои аэродромы. У него здесь основные силы истребителей, 130 одномоторных и 120 двухмоторных самолетов в районе севернее Аджедабии и еще 100 одномоторных и 40 двухмоторных в районе между Саллумом и Мариной. Радиоперехват показывает, что он приготовился для удара, как это было перед нашим наступлением на Эль-Аламейн, и готов атаковать там. Командующий ВВС в Африке считает также, что в ближайшее время нас ждет наступление англичан в направлении Триполи. Наши силы, в отличие от них, слабы до тех пор, пока основные войска остаются на Сицилии и большая их часть находится в тылу исходной позиции.

Гитлер. Кто говорит, что это исходная позиция?

Йодль. Дуче в своем приказе.

Гитлер. Разговор с рейхсмаршалом не был столь определенным.

Йодль. Роммель в своей телеграмме говорит то же самое.

Гитлер. Что он говорит?

Йодль. Он говорит: «Войска, остающиеся в этом районе… выходят на исходную позицию». Там есть слово «исходная». Ввиду ситуации в целом, это то, на что он рассчитывает. Далее. Вчерашние атаки он отбил, включая атаки с юга, но говорит, что они, несомненно, будут продолжены на этом участке сегодня и что он не в состоянии ввести в бой все свои войска в том случае, если противник будет атаковать и с юга, даже если только малыми силами. Из-за нехватки горючего он не может вести наступление или осуществлять подвижные операции, может только отвести войска на эту позицию. Он должен оставаться там до 15-го, пока снова не обретет подвижность. Поэтому не может сам влезать ни во что. Учитывая положение с горючим, его можно понять. Если бы он был на 100 процентов подвижным, то смог бы пойти обходным путем, что он и хочет сделать, и таким образом ускользнуть от любых охватывающих маневров.

Гитлер. Должен сказать, у него в распоряжении громадная армия и, видимо, хватило горючего, чтобы вернуться сюда с позиций у Аламейна. Они ж не по воде шли. У них всегда практически нет горючего. Если бы они запасы пополняли, а не отступали, то могли бы идти вперед. Нисколько не сомневаюсь. Проще было бы парой дивизий прорываться вперед с боями. В конце концов, все, что нужно, – это танки и немного артиллерии. Они вернулись назад на полторы тысячи километров, захватив с собой домашнюю утварь и все, что попалось под руку. Держу пари, что 50 процентов наших людских потерь имели место во время этого отступления. А это значит, что реальные потери на передовой были, видимо, чрезвычайно низкими.

Бесспорно, плохо то, что нас чересчур впечатлил этот затонувший 4000-тонный транспорт, и плохо, что мы не оказали поддержки нашему первоначальному наступлению. Таково впечатление Кессельринга, и Рамке тоже; последний говорит: «Мы не можем понять, почему мы остановились; англичан полностью выгнали; все, что надо было, – это двигаться вперед и атаковать с фланга». На самом же деле, я думаю, нельзя держать так долго одного человека на таком ответственном посту. Он постепенно теряет самообладание. В тылу другое дело. Там, конечно, можно сохранять спокойствие. Эти люди не в состоянии выдержать нервное напряжение. Действительно, должен быть закон не держать человека на театре военных действий столь долго. В этом нет смысла. Лучше его освободить. Тогда придет кто-то новый, желающий заработать себе лавры и с относительно свежими силами. Поэтому я решил: раз первый прорыв завершился, мы освободим ряд генералов, которые сами-то по себе в полном порядке, – даже фельдмаршалов; просто прикажем им взять на столько-то месяцев отпуск, чтобы они смогли вернуться на фронт, полностью восстановив свои силы. Подумайте, на что это похоже. Ему приходится все время находиться там под страхом окружения с несколькими жалкими частями. Так что неудивительно, если после двух лет или около того он постепенно теряет самообладание и, оказавшись в ситуации, когда надо говорить себе «Я продержусь…», те вещи, которые нам в тылу не кажутся такими уж ужасными, его, наверное, пугают. В прошлом году у нас были случаи, когда люди на передовой теряли мужество из-за жутких погодных условий и про себя думали: «Им в тылу легко говорить; им не надо торчать на холоде в такую погоду». Это тоже верно. И мы не должны постоянно подвергать людей одним и тем же испытаниям. Если я буду держать главный штаб под минометным огнем три недели, то не удивлюсь, что они тоже потеряют самообладание.

За редким исключением, когда генерал не может оставить руководство войсками, потому что это вопрос жизни или смерти, его надо возвращать в запас. В конце концов, невозможно долго командовать средь грохота сражения.

Одно ясно: на этом небольшом участке один человек может следить практически за всем полем битвы. Дело не в коммуникациях; здесь вступает интуиция. А когда занимаешься этим в течение двух лет, нервы в конце концов сдают. У Геринга тоже такое впечатление. Он говорит, что Роммель полностью вымотался.

Потом эти ужасные отношения с итальянцами. Вечная неопределенность. Мы тоже это понимаем. Не мог уснуть прошлой ночью – от ощущения неопределенности. Если бы это был полностью германский театр военных действий, мы, может быть, и смогли бы что-то сделать, и были бы уверены, что сможем каким-то образом заткнуть дыры. По крайней мере, такого бы не случилось, что целая армия за день распалась на куски. Русские объявили, что захватили 9400 военнопленных – войск оси; едва ли они захватили каких-то немцев, только румын. Первое донесение воздушной разведки говорит, что огромные серые колонны движутся оттуда – явно военнопленные, – а другие движутся в противоположном направлении, так что трудно сказать, русские это или румыны. Одна часть собиралась сбежать, боевые и организационные узы рвутся, когда нет железной дисциплины.

Гораздо легче прорываться с армией вперед и завоевывать победы, чем приводить войска в норму после отступления или поражения. Пожалуй, величайшим подвигом 1914 года было то, что после того, как сваляли дурака на Марне, удалось вернуть германскую армию в прежнее состояние и заставить ее встать и реорганизоваться на определенном рубеже. Вот в чем, пожалуй, один из величайших подвигов. Такое можно проделать только с высококлассными дисциплинированными войсками.

Йодль. Нам удалось сделать это с немецкими войсками и здесь.

Гитлер. С немцами удалось, но не с итальянцами; с этими нам никогда не справиться. Поэтому, если противник где-то прорвется, будет катастрофа. Находясь постоянно в таком напряжении, солдат постепенно подрывает свое здоровье.

Йодль. У нас итальянская 8-я армия занимает лишь небольшой участок фронта, а у него по всему фронту в основном итальянцы.

Гитлер. Пожалуй, лучше отозвать его прямо сейчас и послать кого-то другого с жестким приказом удержаться.

Йодль. Думаю, вы не станете оспаривать, что он многое сделал. Он похож на человека, который сидел на одном хлебе с молоком, а потом его позвали принять участие в Олимпийских играх. Он неделями ничего не получал. На Востоке крик поднимают, когда к ним приходит на два состава меньше.

Его намерение – отходить постепенно, чтобы выиграть время для оборудования позиции здесь; из-за ситуации с горючим он больше ничего не может. Там еще были части XXI корпуса, которым теперь отдали приказ подойти сюда. Он подождет, пока англичане сами не закрепятся снова. Им придется снова укрепиться и подтянуть свою артиллерию. Это займет несколько дней.

Гитлер. Будем надеяться, что так.

Йодль. Англичане, разумеется, знают, что значительная часть наших сил отходит назад. Может быть, в этом причина, что они атаковали здесь немного раньше.

Гитлер. Сколько народу он может наскрести из громадного интендантского обоза для обороны этой позиции? Он весь движется к Триполи?

Йодль. Нет, увы; шесть или семь дней назад он сообщил, что прочесал все тыловые службы и всех, кого можно было, отправил на передовую.

Гитлер. Ведь на такой позиции, как эта, 10 000—20 000 немцев, втиснутых между итальянцами, смогли бы немного спасти положение. С одними итальянцами этого не сделать.

Йодль. Он докладывает также, что провел всякого рода операции по минированию, особенно вдоль Виа-Бальбо, и будет продолжать этим заниматься.

Гитлер. Минирование – это очень сложно, потому что ты можешь делать это только позади себя, а когда отходишь, времени нет, поэтому противник заметит каждую мину вдоль дорог.

Йодль. Нет, они закладывают их и впереди. Он хочет только, чтобы улучшилось положение с горючим, так как ему не хватает подвижности. Если противнику удастся обойти его с юга, он окажется в очень сложной ситуации, но проход транспортов с базы в Сфаксе осуществляется сейчас быстрее, чем раньше. Об одиночных транспортах больше не сообщают.

Гитлер. До сих пор вообще движения не было.

Йодль. Обычно ходили одиночные суда. Во всяком случае, этим утром Кессельринг испытал большое облегчение; он сказал, что со вчерашнего дня у него камень с души слетел, имея в виду проблему снабжения.

Гитлер. Там две крайности. Роммель превратился в великого пессимиста, а Кессельринг – в настоящего оптимиста. И ни шага вперед.

Фрагмент № 47

Дневное совещание 1 февраля 1943 г.

Совещание начинается с обсуждения тактических деталей на русском фронте. Затем обсуждается сообщение русских о том, что фельдмаршал Паулюс и ряд других генералов, включая фон Зейдлица и Шмидта, захвачены в плен в южном котле Сталинграда.

Гитлер. Они там сдались по всем правилам и окончательно. Иначе они бы сосредоточились, создали круговую оборону и вырывались бы оттуда, оставив последний патрон для себя. Раз считается, что женщина всего-то из-за нескольких оскорбительных замечаний способна из гордости пойти, запереться и немедленно застрелиться, то я не испытываю уважения к солдату, который испугался сделать то же самое, а предпочел сдаться в плен. Единственное, что могу сказать: я могу понять это в случае, подобном тому, что произошел с генералом Жиро, – мы приезжаем, он выходит из своей машины и его хватают. Но…

Цейцлер. Я тоже не могу этого понять. Я все еще задаюсь вопросом, правда ли это. Не лежал ли он там сильно раненный.

Гитлер. Нет, это правда. Их увезли прямо в Москву и сдали в руки ГПУ, и они немедленно отдадут приказы войскам в северном котле тоже сдаться. Этот Шмидт подпишет что угодно. Человек, не имеющий мужества в такой момент избрать путь, который однажды должен избрать любой мужчина, если у него не хватает сил противостоять. Он будет испытывать душевные муки. Мы слишком много внимания уделяем образованию и слишком мало – воспитанию характера.

Цейцлер. Такого сорта мужчин невозможно понять.

Гитлер. Не говорите! Я видел письмо… Низы это поняли. Могу вам показать. Он [один офицер из Сталинграда] написал: «По поводу этих людей я пришел к такому выводу», а потом там написано: «Паулюс:?; Зейдлиц: следует расстрелять; Шмидт: следует расстрелять».

Цейцлер. Я тоже слышал плохие отзывы о Зейдлице.

Гитлер. И среди них есть «Хубе, настоящий мужчина!». Конечно, кто-то может сказать, что было бы лучше оставить там Хубе, а других убрать. Но поскольку ценность людей не может не иметь значения и поскольку солдаты в войну нужны для всяких дел, я твердо считаю, что правильно будет убрать Хубе.

В мирное время в Германии примерно 18 000—20 000 человек в год выбирают самоубийство, хотя ни один из них не был в подобной ситуации, а здесь человек, который видит, как умирают 45 000—60 000 его солдат, храбро защищаясь до самого конца, – как он может сдаваться большевикам? Одному богу…

Цейцлер. Что-то абсолютно непостижимое.

Гитлер. Но у меня и до этого были сомнения. Это в тот момент, когда я слышал, как он спрашивает, что ему делать. Как можно даже спрашивать о таких вещах? Это значит, что в будущем, если крепость окажется в осаде и командира призовут сдаться, он тоже будет спрашивать: «Что мне теперь делать?»

Он так легко пошел на это! [Эти слова, видимо, относятся к Удету, который совершил самоубийство, не справившись с обязанностями ответственного за материальную часть ВВС.] Или Бекер: влип с этим заводом по производству оборудования; он… сделал это, а потом застрелился. Это же так легко! Револьвер все упрощает. Какое малодушие – бояться этого! Ха! Лучше быть похороненным заживо! И в такой ситуации, когда он отлично понимает, что его смерть послужит примером для солдат в соседнем котле. Если он показывает такой пример, то едва ли можно ждать от солдат, что они продолжат борьбу.

Цейцлер. Непростительно; если сдают нервы, надо стреляться первым.

Гитлер. Когда сдают нервы, ничего не остается, кроме как сказать себе: «Я не в состоянии продолжать» – и застрелиться. На самом деле вы могли сказать, что такой человек обязан застрелиться. Как в старые времена, полководцы, которые видели, что все потеряно, обычно бросались на свои мечи. Это само собой разумеется. Даже Варс приказал своему рабу: «Теперь убей меня!»

Цейцлер. Я все думаю, может, они так и поступили, а русские только говорят, что взяли их всех.

Гитлер. Нет!

Энгель. Странная вещь, если можно так выразиться, что они не объявили, был ли Паулюс тяжело ранен, когда его брали в плен. Может, завтра они скажут, что он скончался от ран.

Гитлер. Есть у нас точная информация, что он ранен?

<…>

Трагедия произошла. Может быть, теперь она послужит нам предупреждением.

Энгель. Едва ли им удалось сразу выяснить фамилии всех генералов.

Гитлер. В этой войне больше не будет фельдмаршалов. Они получат повышения только после окончания войны. Не собираюсь считать цыплят, пока они еще не вылупились.

Цейцлер. Мы настолько были уверены, чем она закончится, что считали, даем ему то, к чему он больше всего стремился…

Гитлер. Предполагалось, что конец там будет героический.

Цейцлер. Другое невозможно было и представить.

Гитлер. Как можно повести себя по-другому, когда имеешь дело с солдатами. Должен сказать, любой солдат, который без конца рискует своей жизнью, наверняка дурак. Если рядового солдата такое сломает, это я могу понять.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.