ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

После столь драматических событий Гитлер впал в хандру. Он уехал в Оберзальцберг, где провел в одиночестве несколько недель. Лишившись прежней уверенности в себе и в своих заступниках, он очень боялся, что его могут выслать из Баварии, так как он все еще оставался австрийским подданным.

Оставшись в одиночестве, Гитлер судорожно искал выход из создавшегося положения и не находил его. Взойти на самый верх он мог только с помощью рейхсвера, который набирал для него войска, обучал их и командовал ими. Но вся беда заключалась в том, что по большому счету не рейхсвер был для него попутчиком, а он для него. И ему никогда не уговорить военных следовать за ним. Если только… за него не будут сами обстоятельства.

В ожидании этих обстоятельств Гитлер «оттягивался» по полной программе, найдя забвение в одном из самых знатных мюнхенских семейств, которое являлось ярым сторонником национал-социализма. Уже очень скоро злые языки заговорили о «рабочем вожде», который «проводит время с шампанским и красивыми женщинами». В конце концов дело дошло до того, что был создан специальный комитет во главе с Готфридом Федером по… спасению души Гитлера. Весьма убедительно доказав, что к такой творческой и тонкой натуре, как Гитлер, невозможно подходить с общими мерками, Федер тем не менее заметил, что о партии судят по ее лидеру. После этого товарищи по партии осудили поведение своего вождя и призвали его опомниться.

Но куда там! Сказалось нервное напряжение последних лет, и Гитлер продолжал разгульную жизнь, «докатившись» до того, что отправился на отдых в Южную Италию, по сути дела бросив партию на произвол судьбы и перестав, по меткому выражению журналиста из «Нью-Йоркер штатсцейтунг», «занимать народное воображение». Но оно отвернулось от Гитлера отнюдь не из-за его богемной жизни. В те тяжелые времена ему было не до него. Инфляция скакала как бешеная лошадь, и у народа была только одна забота: купить утром то, что вечером могло стоить в два-три раза дороже.

Пока усталый вождь снимал напряжение, над его головой собралась новая гроза: баварское правосудие решило наказать Гитлера за «нарушение общественного порядка» 1 мая. Министр внутренних дел Баварии уже потирал руки, предвкушая, как он подпишет указ о высылке надоевшего ему смутьяна. Однако быстро пришедший в себя Гитлер и на этот раз сумел переиграть его. «Так как меня, — написал он в своем заявлении, — на протяжении ряда недель самым невероятным образом поносят в парламенте и прессе, причем соображения должного уважения к отечеству лишают меня возможности публично защищаться, я благодарен судьбе, позволившей мне теперь выступить с этой защитой в зале суда и, следовательно, не считаться с упомянутыми соображениями».

Прокурор все понял как надо и написал министру юстиции Францу Гюртнеру докладную записку, в которой предупредил его, «что руководители боевых союзов не остановятся перед такого рода защитой, которая произведет крайне опасное антигосударственное впечатление. Гитлер дошел даже до угрозы опубликовать свое заявление в печати».

Гюртнеру не очень хотелось, чтобы Гитлер поведал всему миру о противоречиях, которые раздирали кабинет министров. Помимо всего прочего он был ярым националистом и считал нацистов «плотью от плоти нашей». Несмотря на поражения Гитлера, он продолжал верить, что будущее за ним, и судить его можно будет только после того, как он потерпит полное поражение. Гюртнер не ошибся и в награду за все сделанное для фюрера получил пост рейхсминистра юстиции, на котором пробыл до 1941 года. Не желая причинять Гитлеру беспокойства, Гюртнер предложил прокурору «отложить обвинение до более спокойного времени».

Что же касается министра внутренних дел Швейера, то ему с подачи все того же министра юстиции весьма туманно доложили, что дело Гитлера еще недостаточно «созрело». Забегая вперед, заметим, что окончательно оно так никогда и не «созреет».

Не успел Гитлер прийти в себя от обрушившихся на него бед, как на него свалилась новая напасть. У Путци умер сын, и он потребовал возврата своего беспроцентного займа в 1000 долларов. В партийной кассе денег не было, Гитлер уговаривал приятеля подождать или взять долговую расписку. Путци взял ее и продал за полцены владельцу ипподрома Кристиану Веберу, делавшему на продаже лошадей и тотализаторе хорошие деньги. Аманн платить отказался, Вебер прислал к нему судебного исполнителя, и, кляня всех лошадников и недоучившихся искусствоведов на чем свет стоит, Аманн кое-как собрал 500 долларов. Однако сам Гитлер воспринял «предательство друга» намного спокойнее.

— Вебер — парень крутой! — усмехнулся он. — И не надо ругать его! Он наш старый и верный товарищ и много сделал для партии.

Все же одно светлое пятно в мае 1923 года у Гитлера было — знакомство с сыном обожаемого им Вагнера и, что еще важнее, с его женой.

Гитлер благоговел перед Вагнером и всегда говорил, что тот, кто хочет понять германский национал-социализм, должен слушать его музыку. Только одна мысль, что он будет дышать тем самым воздухом, каким дышал великий композитор, доставляла ему несказанное наслаждение.

Вечер в доме Вагнеров, куда его привела Хелена Бехштейн, пролетел незаметно. Гитлер был очарован невесткой знаменитого композитора и, судя по дальнейшему развитию событий, тоже понравился ей.

— Очень приятная женщина, — промурлыкал он на следующее утро, когда Эссер спросил его, как прошел вечер. — Очень приятная!

Эссер понимающе кивнул, а Гитлер бросил все силы на завоевание новой женщины. Затем случилось то, что всегда случается, когда люди нравятся друг другу. Однако когда именно между Гитлером и Винифред возникли интимные отношения, сказать трудно. По одной версии, Адольф и Винифред стали любовниками сразу же после знакомства, по другой — их интимные отношения начались во второй половине двадцатых годов. Согласной третьей — Гитлер сделал Винифред своей любовницей только в 1930 году, после смерти ее мужа Зигфрида Вагнера. Но как бы там ни было, он встречался с ней и поддерживал интимные отношения даже во время сумасшедшего романа с Гели Раубаль. И даже тогда, когда уже был знаком с молодой красавицей Евой Браун.

Более того, по свидетельству некоторых посвященных, Гитлер видел в Винифред не только женщину, но и друга. Если так оно и было на самом деле, то это была единственная представительница слабого пола, которая заслужила такую честь. Когда и почему Гитлер расстался с Винифред, не знает никто. Но разошлись они как благородные люди, и Гитлер помогал своей бывшей любовнице устраивать ежегодный оперный Байрейтский фестиваль.

* * *

Судя по некоторым сведениям, осенью 1923 года Гитлера пригласили принять участие в государственном перевороте в Баварии. Политика «пассивного сопротивления» не оправдала себя, и дальнейшее следование ей грозило развалом государства. При прямой поддержке Франции в Азене и Кобленце была провозглашена Рейнская республика, а в Шпейере — Пфальцская республика. Осенью между оккупированной территорией и остальной Германией была создана таможенная граница. По всей стране шли забастовки. Появилась реальная угроза повторения событий ноября 1918 года, и не контролировавший ситуацию Куно ушел в отставку.

В августе 1923 года новым рейхсканцлером стал Г. Штреземан. Убежденный монархист, он сочувствовал «капповскому путчу», однако убийства Эрцбергера и Ратенау настолько потрясли его, что он перешел в республиканский лагерь. Он прекрасно понимал, что страну может спасти только дальнейшая выплата репараций, но после трагических событий в Руре объявление об их возобновлении могло вызвать новый взрыв возмущения со стороны экстремистских партий. В такой напряженной ситуации у правительства оставалась только одна надежда — на армию. И когда президент Эберт спросил главнокомандующего армией генерала фон Секта, за кого рейхсвер, то ответил предельно ясно:

— Рейхсвер, господин президент, за меня!

Подобный ответ означал только одно: в сложившейся ситуации единственной защитницей целостности страны является армия, а отнюдь не правительство, и ради сохранения этого единства она будет поступать так, как ей прикажет ее командующий. Эберт ввел осадное положение и, передав все карательные функции фон Секту, сделал его по сути дела диктатором. Заручившись столь мощной поддержкой, Штреземан 26 сентября 1923 года нашел в себе мужество объявить о прекращении пассивного сопротивления и возобновлении репарационных платежей.

Реакция последовала мгновенно, и возмущенный новым унижением нации лидер берлинского Пангерманского союза советник юстиции Клас задумал покончить с правительством Штреземана. Военной опорой заговора он решил сделать генерала фон Секта и с его помощью создать национальное правительство. Вот тогда-то националисты Баварии во главе с Пенером и Питтингером решили устроить государственный переворот, принять участие в котором они пригласили Гитлера. Скорее всего, они намеревались использовать его в столь опасной авантюре как своеобразного мавра. А вот политического партнера они вряд ли в нем видели. Тот же Питтингер, наслушавшись на одном из митингов нацистского вождя, раздраженно заметил:

— Ему не следует произносить столько цирковых речей…

Трудно сказать, что думал по этому поводу сам Гитлер, но никакого выступления не последовало, и в начале сентября 1923 года Гитлер отправился в Нюрнберг на празднование Немецкого дня, который отмечался 2 сентября и был посвящен победе над французами в битве при Седане в 1870 году.

Со всей Германии в Нюрнберг съехалось более 100000 человек — количество для того времени небывалое. В основном это были ветераны войны, славившие свое прошлое и проклинавшие настоящее. И в память о прошлом и с надеждой на не менее великое будущее все они в едином строю прошли торжественным маршем по городу. Зрелище было одновременно торжественное и зловещее, и те, кто видел хмурые лица маршировавших солдат, не сомневались: в случае чего рука у них не дрогнет…

После парада с большой и глупой речью выступил Людендорф, который поведал собравшимся, что «единение и сила, так блестяще проявившие себя на полях сражений, были делом государей».

— Это, — говорил он, — было делом династии Гогенцоллернов, которую теперь так поносят, потому что боятся и ненавидят. Но народ, лишенный чувства своей национальной и расовой солидарности, поверг в прах мощь государства!

Так поносить свой народ мог только либо мало что понимавший в политике человек, либо генерал, которого и по сей день боготворила вся нация. Людендорф принадлежал к обеим этим категориям, Гитлер с трудом сдерживался, слушая напыщенную речь генерала, а многие его соратники в знак протеста покинули сборище. Однако Людендорфа такой демарш не смутил, ему было плевать на нацистов и, словно издеваясь над Гитлером, он заставил его встать рядом с ним.

На этом неприятности не кончились. На следующий день был возрожден «Союз борьбы», в который вошли СА, «Имперский флаг» капитана Гейса и союз «Оберланд» доктора Вебера, начальником которого стал генерал Людендорф, который, по всей видимости, уже тогда видел себя в роли будущего диктатора.

Гитлер воспринял подобное желание как должное, и было бы смешно оспаривать подобное право у известного на весь мир генерала. Но то, что произошло дальше, заставило Гитлера, очень надеявшегося стать политическим руководителем союза, в очередной раз стиснуть зубы. Даже не посоветовавшись с ним, Людендорф обнародовал собственную политическую программу, которая отвергала Веймарскую конституцию, клеймила «жалкое преклонение перед большинством», марксизм, еврейство и пацифизм. В конечном счете генерал выступал за союзное государство в духе Бисмарка, частную собственность и смертную казнь за измену родине. Что же касается политического руководства в «Союзе борьбы», то генерал возложил его на Шойбнер-Рихтера.

Гитлер был в отчаянии. Да, он стоял на параде рядом с Людендорфом на виду у тысяч людей и принимал решение о создании нового союза, но был лишен даже намека на ту реальную власть, без которой все его начинания были мертвы. При всей своей в общем-то пока еще дешевой популярности он напоминал диковинную певчую птицу, которую хозяева всякий раз заводили только тогда, когда желали послушать. Он хотел управлять всем оркестром, а ему каждый раз вручали начинавший надоедать барабан; он хотел быть не только глашатаем, но и главарем, а полем его деятельности по-прежнему оставались улицы и пивные.

* * *

И все-таки Гитлер сумел зацепиться за власть с помощью «предателя» Рема. Мечтавший превратить и эту новую организацию в армейский корпус Рем прекрасно понимал, что она должна находиться в полной боевой готовности на случай политического выступления. Лучшей кандидатуры на роль политического вождя этой организации, а заодно и «своего человека», чем Гитлер, у него не было.

Рем намеревался захватить государственную власть с помощью государственного переворота, но при этом считал, что «национальная революция не должна предшествовать взятию политической власти». Делая в своей игре ставку на Гитлера, Рем куда больше заботился о себе. Он решил уйти из рейхсвера и полностью посвятить себя подготовке того самого «акта, который решит дело свободы». Словно извиняясь за свое поведение 1 мая, он писал в докладной записке на имя фон Лоссова: «Я не желаю быть изменником по отношению к людям, которые мне доверяли. Их борьбу за свои права я должен сделать своей и должен повести эту борьбу за них, если не хочу изменить самому себе». Фон Лоссов все понял и едва ли не на следующий день обязал каждого боевика подписать обязательство, в котором черным по белому было написано: «За то, что рейхсвер берет на себя обязательство обучать меня военном уделу, я обязуюсь… без вызова не принимать участия ни в каких враждебных или насильственных действиях против рейхсвера или баварской полиции».

25 сентября 1923 года состоялось совещание лидеров «Союза борьбы». Гитлер говорил на нем настолько проникновенно, что многие из присутствующих во главе с самим Ремом прослезились. Затем… сделали следующее заявление:

— Ввиду серьезности политического положения мы считаем крайне необходимым единое политическое руководство. В полном согласии относительно наших целей и средств мы, лидеры боевых союзов, сохранив полностью их внутреннюю самостоятельность, передаем политическое руководство г-ну Адольфу Гитлеру.

Довольный Гитлер решил навести мосты с принцем Рупрехтом, который пользовался большим авторитетом у баварского офицерства, и таким образом заполучить сильного союзника. Будучи политическим руководителем мощной вооруженной силы, он теперь имел на это право. В Первую мировую войну кронпринц был начальником 6-й Германской армии. После падения династии он остался в Баварии и мечтал о своем восшествии на престол. Он вел переговоры с французскими агентами об отделении Баварии от Германии и возможном образовании самостоятельного союза с включением в него Рейнской области, Ганновера, Шлезвинг-Голштинии и Верхней Силезии.

— Конечно, — говорил начальнику канцелярии принца графу Содену эмиссар Гитлера Шойбнер-Рихтер, — принц волен иметь собственные взгляды, но если он примкнет к национальному движению, господин Гитлер, который является убежденным монархистом, ничего не будет иметь против установления монархии в Баварии. Более того, в таком случае он поднимется на самый верх и станет верховным вождем движения… Если же этого не произойдет, — многозначительно понизил он голос, — то движение может пройти мимо принца…

Шойбнер-Рихтер умолк, ожидая ответа, но так и не услышал его. Граф Соден слишком хорошо знал об отношении Людендорфа к династии, чтобы питать какие-то иллюзии на этот счет, и Гитлер так и не получил аудиенции. Он об этом не забыл. Придет время, и он отомстит графу за подобное презрение…

Но это была уже мелочь, и после чувствительного майского поражения Гитлер снова считал себя одним из основных действующих лиц в той большой политической игре, которая шла в Баварии. Венцом этой игры должен был стать поход на Берлин и суд над «ноябрьскими преступниками». Каждый участник этой политической игры имел собственные виды на свое будущее. Конечно, первую скрипку должны были сыграть генералы, но Гитлер очень надеялся возглавить политическое руководство новой государственной структуры.

* * *

Как правильно понимал Гитлер, игра подходила к концу, и, чтобы приблизить ее успешное окончание, Гитлер намеревался выступить в один день на 14 собраниях.

— Наш долг, — заявил он своему окружению, — объяснить людям, что как только в ближайшее время мы захватим власть, мы вздернем на виселицу предателей, негодяев и изменников, ибо виселица давно плачет по ним!

Конечно, окружение было согласно. А вот что касалось тех, от кого этот самый захват власти зависел, то… напрасно Гитлер целыми днями обивал пороги правительственных кабинетов и уговаривал их хозяев решиться на последний шаг. Никто никуда не спешил. Гитлер усилил агитацию, но добился только того, что терпение властей лопнуло, и, опасаясь выступления «Союза борьбы», 26 сентября 1923 года баварское правительство объявило о введении в Баварии чрезвычайного положения и назначило правого монархиста Г. Кара генеральным комиссаром земли с неограниченными полномочиями. Кар установил тесные связи с командующим рейхсвером генералом О. Лоссовом и начальником полиции X. Зайссером, и первое, что сделал этот триумвират, — запретил Гитлеру все его собрания во избежание нежелательных последствий. Получив очередной удар, Гитлер впал в истерику.

— Из-за четырнадцати безобидных собраний поднять такой шум и ввести осадное положение! — бесновался он. — Что же будут делать все эти господа, когда мы повесим первых четырнадцать мошенников, первых тысячу четыреста мошенников?

И был не прав — чрезвычайное положение в Баварии было введено не только из-за «Союза борьбы». Баварские правители не желали идти на поводу у господ из Берлина, и проводить собственную политику было куда удобнее в условиях практически военного положения, когда приказы правительства не обсуждались. Но окончательно выведенному из себя Гитлеру было не до всех этих тонкостей, вместе с Шойбнер-Рихтером он замучил Пенера и Рема уговорами идти маршем на «проклятый Вавилон», как он называл Берлин. С превеликим трудом Рем охладил пыл Гитлера и тем самым спас приговоренных им к повешению полторы тысячи человек.

Не оставил без внимания агрессивное поведение лидера нацистов и фон Кар, которому он все больше действовал на нервы. Он вызвал Гитлера к себе и сухо поинтересовался:

— Как вы намерены вести себя в отношении новой власти?

— Меня никто не спрашивал, — запальчиво ответил смертельно оскорбленный непониманием высших чиновников Гитлер, — когда назначали вас генеральным комиссаром! А потому уведомляю вас, что мое поведение будет напрямую зависеть от самих властей!

Он ушел, хлопнув дверью, и фон Кар долго смотрел ему вслед. Говоря откровенно, он и сам толком не знал, что ему делать. Он не собирался подчиняться центральному правительству и в меру своих сил был намерен бороться с ним. Оставалось только узнать, что и как ему надлежит делать, поскольку его планы являли малопонятную даже ему самому смесь баварской обороны с германским наступлением. И только одно он знал наверняка: Гитлера надо как можно крепче держать в руках, пока он не заварил очередную кашу, расхлебывать которую придется ему.

— Ну и черт с ними! — в сердцах бросил Гитлер, когда они вместе с Шойбнер-Рихтером вышли на улицу. — Подождем, пока они не передерутся между собой!

Шойбнер-Рихтер кивнул. Ничего другого им не оставалось, и он прекрасно понимал своего лидера, который, устав от пустых призывов, делал ставку на конфликт Берлина с Мюнхеном. Ни для Гитлера, ни для него самого давно уже не было секретом, что в Мюнхен зачастили «господа с севера» — они вели тайные переговоры с триумвиратом, обещали всяческие блага и отговаривали от опрометчивых шагов. Попавший под их влияние фон Лоссов как-то проговорился о планах фон Секта. Дабы навести порядок в стране, генерал собирался передать власть рейхсверу и учредить при нем некое подобие консультативного совета из специалистов по экономике. Судя по всему, генерал все еще наивно полагал, что главной причиной царившей в Германии разрухи является не общий политический и экономический кризис, а слабая администрация, и был уверен, что стоит только договориться с такими крупными немецкими промышленниками, как Витфельдт и фон Гайль, как все наладится само собой.

Гитлер отправился к фон Лоссову. Целый вечер он доказывал ему, что ждать несущих благо «господ с севера» преступно и что среди них нет таких волшебников, которые по мановению волшебной палочки изменили бы ситуацию. Спасти положение, считал Гитлер, мог только Людендорф, которому следовало возглавить поход на Берлин. Успех был бы обеспечен — ни один солдат не осмелился бы стрелять в героя нации.

Фон Лоссов слушал Гитлера, соглашался с ним и продолжал стоять на своем. Он уже давно понял, что чем больше споришь с этим человеком, тех хуже для себя. Теперь Гитлер рассчитывал на то, что «господам с севера» не удастся договориться с фон Каром и его компанией. Слишком уж разнились интересы имперского Берлина и пожелавшей оставаться независимой Баварии, и рано или поздно все эти беседы должны были закончиться новым витком напряженности в отношениях.

* * *

Не было мира и на севере Германии. В ночь на 1 октября 1923 года командир созданного перед лицом французской опасности под видом трудовых отрядов «черного рейхсвера» майор В. Бухрукер двинул своих солдат смещать Штреземана. Обладавший весьма ограниченными умственными способностями Бухрукер почему-то вбил себе в голову, что если он разгонит правительство, то X. Сект поддержит его. Он ошибался, и генерал быстро отбил у него охоту бунтовать.

Штреземан, чтобы обезопасить себя от любых неожиданностей, добился от рейхстага чрезвычайных полномочий, которые и получил 13 октября 1923 года. Да и что ему оставалось делать, если к власти в Саксонии и Тюрингии пришли коммунисты и социал-демократы, а Гитлер грозил из Мюнхена перевешать всех окопавшихся в Берлине предателей! Не отставали от него и коммунисты. 9 сентября в Дрездене состоялся парад пролетарских сотен, на котором ораторы поведали о наличии в Германии революционной ситуации и скором установлении в ней диктатуры пролетариата. Активизировались и их старшие братья из Москвы, которые все еще очень надеялись, что с их помощью Германия станет советской.

Большую тревогу у канцлера вызывала и Бавария с ее сепаратистскими настроениями. Фон Кар отказывался выполнять приказы Берлина; как бы издеваясь над столицей, он впустил в Баварию столь одиозную личность, какой являлся скрывавшейся со времен «капповского путча» капитан Эрхардт. По приказу фон Кара Эрхардт создал на границе с Тюрингией военный лагерь для защиты от «красных сотен Тюрингии и Саксонии», где у власти все еще находились коммунисты. Хорошо, если только для этого, а ну как все эти боевики готовились опять же для похода на север?

Президент встретился с фон Сектом, и взбешенный генерал приказал командующему военных округов Баварии фон Лоссову арестовать наиболее активных националистов вместе с капитаном Эрхардтом и закрыть «Фелькишер беобахтер» за ее ожесточенную кампанию против Берлина.

Фон Лоссов отказался, и раздраженный его сопротивлением фон Сект отстранил генерала от командования. Однако Кар оставил генерала на своем посту и в нарушение Конституции потребовал от военнослужащих 7-й дивизии принести присягу на верность баварскому правительству. По сути дела это был самый настоящий военный мятеж, и теперь уже мало кто сомневался в том, что Бавария вступила на тропу войны. А вот куда именно приведет эта самая тропа, не знал никто…

Данный текст является ознакомительным фрагментом.