ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

После выпавших на ее долю страданий Клара не чаяла души в сыне. Малейший его крик повергал ее в отчаяние; стоило ему пожаловаться на недомогание, и у маленького Адольфа не было в мире более заботливой сиделки, чем Клара. А как она радовалась, когда ее мальчик был здоров и весел!

Маленький Гитлер никогда ни в чем не нуждался. Стоило ему только заикнуться о чем-нибудь, как мать спешила исполнить любое его желание. Клара могла себе это позволить: Алоиз получал 216 крон в месяц, и на жизнь его увеличившейся семье хватало, особенно если учесть, что жалованье квалифицированного рабочего в конце XIX века составляло всего 90 крон. Другое дело, что особых сбережений у таможенника не было. И можно себе представить его радость, когда за год до рождения Адольфа ушедший в мир иной Иоганн Непомук завещал все свои деньги внебрачному сыну, за чьей вызывавшей у него законную гордость «великолепной карьерой» он следил все это время. Алоиз приобрел добротный дом с большим двором и садом, хлевом, амбаром и другими хозяйственными постройками в Верхартсе, рядом со Шпиталем. Экономкой он сделал горбатую сестру жены Иоганну, которая прекрасно повела дело, и через четыре года Алоиз умудрился продать хорошо поставленное хозяйство намного дороже.

Все шло прекрасно, и после череды драм Алоиз наконец-то попал в полосу удач. Маленький Адольф пока только радовал его родительское сердце. В августе 1892 года счастливый глава семейства получил очередное повышение по службе и был переведен в таможню в Пассау на германской стороне границы. Там на свет появился еще один ребенок, Эдмунд. Но прожил он всего 6 лет, скончавшись от кори.

Не успел Алоиз как следует закрепиться на новом месте, как последовал новый перевод — на этот раз в Линц, небольшой городишко, расположенный в живописной местности. Семья приобрела добротно сработанную виллу с крупным земельным участком в деревне Хафельд около Ламбаха.

В 1895 году, отдав империи четыре десятка лет безупречной службы, Алоиз ушел в отставку в высоком гражданском чине обер-официала и наконец-то смог заняться разведением своих любимых пчел. Те, кто видел, с какой заботой ухаживал Алоиз Гитлер за своими ульями и большим фруктовым садом, даже представить себе не могли, насколько этот человек, казавшийся таким нежным и заботливым, мог быть грубым и жестоким.

К великой радости матери, маленький Адольф стал ходить в ламбахское монастырское училище монашеского ордена бенедиктинцев. Очень набожная Клара мечтала видеть сына в облачении священнослужителя и всячески поощряла его занятия в церковном хоре. Мальчик не обманывал ее надежд — ему на самом деле нравилась церковь с ее таинственным полумраком, роскошью одеяний служителей и торжественностью песнопения.

Пройдут годы, и его пребывание в ламбахском монастыре станет предметом тщательного исследования многих историков и биографов Гитлера, поскольку именно там десятилетний Адольф якобы увлекся эзотерикой и мистицизмом, интерес к которым всячески подогревал в нем бывший аббат Теодорих Хагн, изучавший астрологию и оккультные науки и в поисках тайных знаний совершивший путешествие на Средний Восток и Кавказ. Из дальних странствий Хагн привез много интересных вещей, среди которых выделялись многочисленные древние манускрипты. К сожалению, содержание их для монастырской братии осталось неизвестным. По возвращении с Востока настоятель заказал местным мастерам-строителям барельефы для украшения монастырских стен и храма. Рисунки барельефов выглядели довольно странно, и на одном из них явно просматривался древний знак свастики, которая и стала гербом местного монастыря.

В 1898 году в ламбахский монастырь приехал известный в будущем ариософ Ланц фон Либенфельс и провел несколько недель в частной библиотеке бывшего аббата. Все это время он лишь изредка выходил «для приема скудной пищи». Фон Либенфельс ни с кем не разговаривал и, по утверждению одного автора, «выглядел крайне возбужденным, производя впечатление человека, находящегося во власти поразительного открытия». После того как Хагн скончался от неизвестной болезни, фон Либенфельс забрал все его манускрипты и исчез.

На самом деле ничего этого не было. Хагн не совершал никаких путешествий; символика герба, традиционно используемого его семьей, происходила от слова «Накеп», что означало «крюк», и эмблема свастики в данном случае была просто искривленным крестом. Тем не менее миф о свастике Ламбаха станет очень популярным в Третьем рейхе. Десятки бездарных художников будут малевать безвкусные акварели на мотив известной картины о святом Франциске, принимающем мучения. На этих лубках юный Адольф будет изображаться стоящим на коленях перед воротами аббатства и простирающим руки к геральдической свастике над ним, от которой щедро исходили лучи.

Никогда не бывал в ламбахском монастыре и фон Либенфельс, а все истории о его встречах с юным Адольфом Гитлером служат лишь доказательством особого рвения, с которым криптоисторики по сей день пытаются установить связи будущего фюрера с оккультным миром еще в годы его юношеского созревания. Гитлер проявит известный интерес к учению фон Либенфельса, но это случится только во время его пребывания в Вене, когда все надежды и мечты будут разбиты…

* * *

А пока маленький Адольф ходил в школу и ни в чем не испытывал недостатка. Ему очень нравилась деревенская жизнь, и приятные воспоминания о лесах и полях он сохранил на долгие годы. К отставному чиновнику имперской таможни и большому любителю пчел местные жители относились с почтением. Адольф чувствовал это уважение и с ранних лет считал себя принадлежащим к обеспеченному классу, где собственность и престиж всегда стояли на первом месте. И не беда, что в подпитии (а выпить он любил) герр Алоиз становился вспыльчивым, деспотичным и нередко распускал руки, желая поучить домочадцев.

— Ничего не поделаешь, — понимающе качали головами сельчане, — человеку выпала трудная жизнь…

О юных годах Гитлера написано много, и если верить некоторым авторам, то не было дня, чтобы папаша не наказал кого-нибудь из родных. В конце концов его четырнадцатилетний сын от второго брака, не выдержав, сбежал в Париж, где поступил в официанты, а потом оказался за решеткой. По уверениям этих авторов, Алоиз превратил детство Адольфа в сущий ад, а бесконечные издевательства и избиения сыграли трагическую роль в становлении его характера. Психоаналитики охотно ухватятся за эту версию и убедительно докажут, что тяжелое детство наложило неизгладимый отпечаток на психику Гитлера, из-за чего он и вырос таким, каким должен был вырасти.

Но другие биографы Гитлера уверены, что у маленького Адольфа было нормальное детство с обычными маленькими радостями и огорчениями. Да, Алоиз Гитлер был личностью малоприятной во всех отношениях. Властный и эгоистичный, он не считался с женой и не понимал детей.

Что же касается матери Гитлера, то все биографы в один голос утверждают, что она всегда оставалась для сына существом, сравнимым разве что с ангелом небесным. Она боялась тирана-мужа, но это нисколько не мешало ей заботиться о семье, о детях. Это была настоящая немецкая женщина, которая посвящала все свое время дому, детям и церкви. Один из известных биографов Гитлера вообще считал, что смыслом всей ее жизни «была самоотверженная любовь к детям».

Отвечал ли ей привязанностью Гитлер? Скорее всего, нет. Все дети — эгоисты, и к матерям часто относятся как к служанкам. Да и какая могла быть забота у десятилетнего мальчика по отношению к взрослой женщине? А вот некоторую отчужденность к матери маленький Адольф испытывать мог. В первую очередь из-за ее поистине ангельского смирения, с каким она сносила грубые выходки мужа. В отличие от матери Сталина, которая нередко бросалась на защиту Иосифа и отбивала его у пьяного мужа, Клара ни разу не позволила себе вмешаться в действия Алоиза, когда тот лупил Адольфа. Это не могло не вызывать у мальчика вполне понятной озлобленности по отношению к ней. И как знать, не образ ли матери, которая по сути была даже не женой, а верной служанкой мужа, и способствовал появлению у самого Адольфа того презрительного отношения к слабому полу, которое будет так сильно нервировать всех женщин, которые будут с ним близки.

Что же касается психоаналитиков… Да, мы все родом из детства, но это еще не означает, что все заложенное в нем играет решающую роль в зрелом возрасте. Если верить психоаналитикам, то Наполеон, чья жизнь в молодые годы во Франции превратилась в сплошные унижения и страдания, должен был после прихода к власти перерезать всех французов. Тем не менее Наполеон не только прославил Францию, но и напрочь забыл о той самой Корсике, любовью к которой он пылал с младых ногтей.

А скромный адвокат Робеспьер, чьим именем в революционной Франции пугали детей? Этот в своем тихом отрочестве вообще не слышал ни одного грубого слова, но во времена террора проливал кровавые реки.

Ленина и Троцкого в детстве тоже никто не унижал, и тем не менее «самый человечный человек» еще в 1905 году советовал восставшим в Москве рабочим поливать городовых из окон серной кислотой и кипятком. А одно имя Льва Давидовича наводило ужас на фронтах, и именно он возродил традиции римских военачальников казнить без суда и следствия каждого десятого. И казнил недрогнувшей рукой! И дело здесь, надо полагать, было отнюдь не в воспитании, а в тех исторических обстоятельствах, в которые все эти люди попадали. Революции и войны живут по своим законам, и лирика здесь неуместна. Но в отличие от того же Сталина, который получал наслаждение от вида смертельно раненных им птиц, Гитлер никогда не отличался садистскими наклонностями. Наоборот, он очень любил животных, особенно собак. А вот что писал он в своей знаменитой «Майн кампф»:

«В домике у меня было много мышей. И я частенько оставлял им корки или косточки, вокруг которых мышки поднимали с самого раннего утра отчаянную возню. Просыпаясь, я обыкновенно лежал в постели и наблюдал игру этих зверьков. В своей жизни мне пришлось порядочно поголодать, и я очень хорошо понимал, какое большое удовольствие доставляют эти корки хлеба голодным мышатам».

Да, в юности Гитлер отличался от других детей повышенной возбудимостью и впечатлительностью. Но в этом ничего странного и уж тем более таинственного не было. Психика Клары после смерти всех ее детей была изрядно расшатана, и, вынашивая Адольфа, она предавалась не только радости, но и горестным сомнениям. И в симбиозной фазе своей жизни Адольф испытывал не чувство покоя и защищенности, а тревоги и беспокойства, которое по мере приближения родов перешло у Клары в страх. Не надо также забывать, что Гитлер был художественно одаренной натурой со всеми вытекающими отсюда последствиями. Со временем обо всех увлечениях молодого Гитлера будут говорить свысока. И совершенно напрасно! В мире не так много детей, которые наделены даром воображения, хотят стать художниками и преклоняются перед Вагнером.

* * *

Никогда не слышавший о Дюрере Алоиз страстное желание сына посвятить свою жизнь искусству встретил в штыки. «Старик страшно разозлился, — писал Гитлер в «Майн кампф», — да и я тоже обиделся, хотя любил его».

Да и как не разозлиться? В бюргерском сознании Алоиза не существовало таких понятий, как свобода и творчество, и он не мог даже представить себе, как можно всю жизнь заниматься какой-то там мазней красками! Разве можно было обеспечить семью, имея столь несерьезную профессию?

Но… нашла коса на камень. Адольф продолжал нервировать отца своей непонятной для него мечтой, и тот лупил его почем зря. Для этого он даже носил с собой плеть из воловьей кожи. Дабы доходчивее было…

Почему Адольф решил стать художником? Только потому, что детям свойственна романтика и в своих мечтах они видят себя не скромными клерками, а капитанами дальних плаваний и прославленными военачальниками? Может быть, и так, но все же истинная причина такого желания могла быть скрыта гораздо глубже. Творчество не только давало человеку известную свободу, но так или иначе уводило его из того мира, в котором он жил. А мир этот, судя по всему, Адольфу не очень нравился.

Что это был за мир? Забота о куске хлеба и завтрашнем дне для родителей и зубрежка совершенно неинтересных для него предметов в школе. Не привлекало его и будущее государственного чиновника, какого из него собирался сделать отец. «У меня, — скажет он позже, — возникала тошнота при мысли о том, что я некогда буду сидеть за письменным столом в каком-то учреждении и что я не смогу распоряжаться временем по своему усмотрению, и всю жизнь мне придется провести, заполняя формуляры».

Художником Гитлер не станет. Но его ли в этом вина? И как знать, что бы из него вышло, если бы в юности он попал в какую-нибудь художественную школу, где вместо математики изучал бы технику рисунка и законы перспективы. Другое дело, что такого таланта, каким отличались все бросившие на алтарь своего творчества Ван Гог или Гоген, у него не было. Но… много ли в мире Ван Гогов и Гогенов?

* * *

Трудно сказать, почему Алоизу не сиделось на одном месте. Через год он продал виллу и поселился в пяти километрах от Линца в Леондинге, где приобрел небольшой коттедж с садиком и, конечно же, развел пчел. Глядя на гулявшего по полям Адольфа, поведение которого ему все больше не нравилось, он и представить себе не мог, что пройдет всего три десятка лет и приобретенный им дом станет местом самого настоящего паломничества.

К вящему неудовольствию Алоиза, наряду с рисованием у Адольфа появилось и еще одно увлечение — церковь. Судя по всему, та пышность, с какой отправлялись службы, действовала на воображение творчески одаренного мальчика. Внесла свою лепту и чрезвычайно набожная мать, и в конце концов мальчик заговорил о желании стать аббатом. Однако Алоиз и слышать не хотел о сутане, как совсем еще недавно не желал слышать о красках.

По настоянию отца Адольф стал учеником реального училища в Линце, но и здесь ненавистным ему математике и естествознанию он предпочитал прогулки по полям и созерцание природы. Результат не замедлил сказаться: Адольф остался на второй год. Алоиз усилил давление на сына и каждый день учил его уму-разуму.

Но все было напрасно — Адольф еще больше возненавидел школу. Да и чего можно добиться от человека, который «воспринимал систематический труд как принуждение и подавление личности, которые ему самому следовало практиковать в отношении других»!

И все же два светлых пятна у Адольфа были — рисование и история, которую преподавал доктор Леопольд Потш, так интересно рассказывавший о ни-белунгах и тевтонских рыцарях, возродившем Германию Бисмарке и других героях немецкой истории. На уроках доктора Потша Гитлер впервые услышал о немецком национализме и пангерманизме. И неудивительно! Хорошо известный в националистических феррейнах доктор Потш был членом созданного в 1891 году Пангерманского союза. В него входило множество чиновников, журналистов, университетских профессоров и школьных учителей, которые считали своей первейшей обязанностью воспитание немецкой молодежи в пангерманском духе. Пангерманцы требовали создания обширной колониальной империи, присоединения к Германии стран Прибалтики, Бельгии, Люксембурга, установления сферы немецкой политической и экономической гегемонии на Балканах, в Центральной Европе, на Ближнем и Среднем Востоке. Они говорили о немцах как о «народе без жизненного пространства», со всех сторон окруженного врагами, к войне с которыми необходимо готовить немецкий народ. Члены союза издавали по всей Германии огромное количество всевозможной литературы, в которой на все лады воспевались превосходство немцев над другими народами и необходимость установления германской гегемонии во всем мире.

Конечно, все это было интересно само по себе, и преподнесенное надлежащим образом знающим и опытным преподавателем не могло не действовать на детей. Но даже здесь Гитлер стоял особняком. И дело было не только в его повышенной эмоциональности, но и в той необычайной легковерности, какой будущий фюрер отличался в юности. Его можно было увлечь практически любой идеей, лишь бы только она не противоречила его собственным взглядам и содержала намек на исключительность.

Раз и навсегда свято уверовав в собственную исключительность, он легко поверил и в превосходство немцев над другими народами. Тем более что все, о чем говорил доктор Потш, юный Адольф видел в повседневной жизни. Линц находился недалеко от чешских поселений Южной Богемии, и австрийские немцы бдительно охраняли от пришельцев свои деловые интересы и собственность. Но с помощью доктора Потша все эти пока еще туманные образы принимали осязаемые очертания, и Германия стала для Гитлера материнским символом романтической сущности ее великого народа. Эта ранняя фиксация на Германии-матери, позже перешедшая в контекст манихийских идей и представлений о золотом веке, нашла отражение и в творчестве таких известных ариософов, как Гвидо фон Лист и Ланц фон Либенфельс, о которых речь пойдет ниже.

Вместе с идеями превосходства немцев над другими народами юный Адольф впитывал в себя и ненависть к евреям, которой среди немцев тогда тоже хватало. Если верить некоторым биографам фюрера, он уже в школе начал разделять одноклассников на немцев и инородцев.

Что же касается других предметов, то полнейшее отсутствие интереса к ним сам Гитлер объяснял так: «Школьные задания были до смехотворного легки, и мне удавалось больше времени проводить на открытом воздухе». Его нежелание учиться вовсе не означало, что школа, в которую он ходил, была плохой. Наоборот! В ней работали знавшие свое дело люди, и при желании мальчик мог бы получить хорошее образование. Способности у него были, и учителя отмечали его живой бойкий ум, любознательность и… лень.

Преподаватели не то что не любили Адольфа, но скорее терпели его. Так, доктор Хюмер считал будущего вождя нации крайне «неуживчивым, своенравным, капризным и раздражительным». По его словам, это был худой юноша с бледным лицом, который требовал от своих товарищей безусловного подчинения, выступая в роли вождя.

Но если это и было так, то что здесь предосудительного? В любом обществе, и детское отнюдь не исключение, всегда существует определенная иерархия: в нем всегда есть лидеры, золотая середина и изгои. Иерархии, по меткому выражению Н.А. Бердяева, нет только в куче навоза. А наиболее способные всегда и везде требовали восхищения и подчинения. И первый турецкий президент Ататюрк уже в двенадцать лет говорил о своем «особом предназначении». По всей видимости, не сомневался в нем и Гитлер, а потому предпочитал во всех играх и забавах выступать в роли вожака.

Да и кто в детстве не резок, не заносчив и не хочет командовать? Особенно если учесть, что маленький Адольф на самом деле намного превосходил своих товарищей по развитию и воображению. Вряд ли кто из них был способен беседовать с шелестящими на ветру листьями деревьев, как беседовал с ними во время своих прогулок Адольф. Он всегда держал со своими сверстниками дистанцию, и тем не менее товарищи относились к нему с симпатией. «Мы, — вспоминал его однокашник Йозеф Кемплингре, — все любили его за поведение в классе и на площадке для игр. Он был не из трусливых…»

Данный текст является ознакомительным фрагментом.