Особые приметы

Особые приметы

Эти приметы прежде всего представляют собой те или иные характерные ситуации, которые присущи именно данному времени, и никакому другому, даже несмотря на их кажущуюся схожесть. Совокупность этих оригинальных ситуаций, которые прежде всего отражают особенности взаимоотношений между представителями различных слоев населения, и порождает такое понятие, как феодализм, — ключевое понятие, определяющее неповторимые особенности той эпохи.

Феодализм — это прежде всего система взаимозависимости между двумя вольными людьми, из которых один — сеньор, а другой — его вассал. Последний обязуется верно служить первому, а первый обязуется защищать и поддерживать второго. Эти взаимные обязательства и их неукоснительное исполнение обеспечивают общественную гармонию.

Вассальная зависимость является одной из главных примет того времени наряду с системой раздачи земли, особенностями феодального права и рыцарством.

Вассал, присягая на верность своему сеньору, получал от него земельный участок (феод или лен), как правило, вместе с населяющими этот феод крепостными, их домами, хозяйством и т.д. Кроме крепостных, на территории феода могли проживать и вольные люди, которые становились вассалами владельца феода. Феод был своего рода ведомственной квартирой, которой сотрудник может пользоваться лишь в период своей работы на данном предприятии. Увольняясь, он обязан освободить занимаемую квартиру. Точно так же вассал владел феодом лишь в течение срока своей службы сеньору.

Понятное дело, каждый вассал стремился, говоря современным языком, приватизировать свой феод, а каждый сеньор стремился любой ценой помешать этому, и его можно понять, потому что вышестоящий сеньор спрашивал с него в соответствии с величиной предоставленного ему феода, так что тут было не до благотворительности.

Если, к примеру, владелец данного феода должен в случае необходимости выставить сотню рыцарей в полном вооружении, не говоря уже о других формах материального участия в делах сеньора, то здесь ссылки на то, что кто-то из вассалов оказался клятвопреступником и не обеспечил свою часть требуемого, во внимание не принимаются. Воздействовать на необязательного вассала должен был сам сеньор, и только он, потому что действовало непреложное правило: «Вассал моего вассала — не мой вассал».

Как говорится, аппетит приходит во время еды, так что если в начале эпохи феодализма расчет за пользование феодом осуществлялся только лишь в виде рыцарской службы, то впоследствии, кроме службы, требовалось еще и охранять замок сеньора, и сопровождать его на различных церемониях, и заседать в его суде, а со временем потребовалось и выкупать сеньора из плена в случае необходимости, и давать деньги на снаряжение его старшего сына, и субсидировать приданое его дочери, и пополнять припасы…

Общество было пронизано густой сетью разного рода договоров между сеньорами и их вассалами, стоящими на разных ступенях иерархической лестницы. Ее независимую вершину занимали лишь король и Папа — вассалы Господа Бога, ниже располагались герцоги и графы, получавшие свои феоды непосредственно от короля, далее — бароны, ну и подножье лестницы — рыцари. Каждый, таким образом, был вассалом вышестоящего и сеньором нижестоящего. Понятно, что не всем сеньорам хватало здравого смысла удерживать свои требования в разумных пределах, как не всем вассалам — добросовестно выполнять эти требования; что если каждый крупный феодал был верховным судьей для своих вассалов, то далеко не каждый из таких судей был мудр и справедлив; что законов было много, но гораздо больше — их толкований — и все это вместе взятое формировало атмосферу весьма далекую от идиллической.

КСТАТИ:

«Существуют три источника несправедливости: насилие как таковое, злонамеренное коварство, прикрывающееся именем закона, и жестокость самого закона».

Фрэнсис Бэкон

Право как таковое во все человеческие времена вступало в противоречие с правом сильного, а в феодальные времена — тем более, так что сюжетов для трагедий или страшных романов хватало с избытком.

Этих сюжетов стало гораздо больше, когда феодальные земли начали передаваться по наследству, как и вассальная зависимость.

Что же до тех, которые находились за пределами феодальной лестницы, то они, крестьяне, были крепостными, но в несколько ином смысле слова, чем мы привыкли обозначать рабскую зависимость своих отечественных крестьян от помещиков до 1861 года. В Средние века феодал предоставлял крестьянской семье земельный участок в обмен на трудовые обязательства с ее стороны, и это в принципе соответствовало присяге самого феодала своему сеньору. Конечно, имели место и притеснения, и превышение власти, и прочие прелести сосуществования вышестоящих и нижестоящих, известные и в наше просвещенное время.

Ну а скандально известное «право первой ночи», согласно которому феодал мог дефлорировать любую крестьянскую невесту, было, если смотреть на вещи непредвзято, не таким уж негативным явлением, как его пытаются представить историки-ортодоксы. Во-первых, крестьянские девушки так или иначе выходили замуж не по любви, а на основании выбора, сделанного родителями, так что так называемой трагедии первоцветья, сорванного нелюбимым, как таковой не было. Кроме того, далеко не все крестьянские девушки выходили замуж девственницами, так что и сокрушаться-то было не от чего… Во-вторых, как ни крути, но любой (почти любой) феодал был деятелен, храбр, элементарно образован, что выгодно отличало его от (почти) любого крестьянина, так что вероятное зачатие в ходе реализации права первой ночи было скорее позитивным, чем негативным явлением в плане евгеники.

Одним из важнейших факторов, стимулирующих развитие общества, было наличие класса рыцарей.

Этот класс был совершенно необходим обществу, нуждающемуся в защите от нападений извне и в цементировании своих внутренних структур. Рыцарство, кроме всего прочего, было могучим стимулятором развития ремесел, так как постоянно нуждалось в изготовлении и совершенствовании вооружения, тем более что такая военная сила той эпохи как тяжелая кавалерия требовала особых технических решений, потому что в тяжелую броню заковывались не только всадники, но и их кони.

По требованию времени родилось такое техническое новшество, как стремя. Давая возможности всаднику обрести устойчивое положение в седле, стремена изменили характер кавалерийского боя, в котором теперь фигурировали тяжелое копье и щит и который из беспорядочного набора мелких стычек превратился в столкновение мощных наступательных сил, сметающих все и вся на своем пути.

Так что стремя — не мелочь.

А оснащение рыцаря и его коня по стоимости своей было эквивалентно стаду из 45 коров. Тоже не мелочь, так что требовался целый класс людей, которые должны были все это обеспечивать, и не нужно принимать всерьез фразы из советских учебников Истории о том, что рыцари были всего лишь алчными и неблагодарными тунеядцами, пьющими кровь трудового народа. Вооруженные силы любой страны кто-то должен содержать, и это не подлежит обсуждению. Известно, что тот, кто не хочет кормить собственную армию, непременно будет кормить чужую. А когда смотришь на титульные листы тех учебников, просто диву даешься, как можно было писать такое в то время, когда весь, ну абсолютно весь многомиллионный советский народ жил, мягко сказать, скромно только лишь потому, что львиную долю усилий и ресурсов тратил на содержание своей неправдоподобно огромной армии…

КСТАТИ:

«Кто хорошо платит, тот всегда найдет себе армию, хотя бы он шел на самое дурное в мире дело».

Джон Локк

И укрепленные замки тоже не были прихотью кичливых феодалов. В сочетании с тяжелой кавалерией они представляли собой силу, которая спасла завоевания западной цивилизации от опустошительных набегов викингов с севера и кочевников-мадьяров с востока. Именно об эти неприступные замки и разбились в конце концов все мутные волны пришельцев. Правда, большие укрепленные замки способствовали в определенной мере взращиванию ощущения самодостаточности в ее военно-хозяйственном и административном понимании, что отнюдь не способствовало укреплению центральной власти, но, с другой стороны, центральная власть не должна развращаться гарантией своей монополии, и замки здесь сыграли важную дисциплинирующую роль. Власти время от времени нужно напоминать о том, что и без нее Солнце всходит…

Трудно преувеличить и значение рыцарей, как стержневого сословия в обществе, которое вольно или невольно все же сверяло векторы своей морали, политики и культуры именно по этому сословию, оказавшему столь сильное влияние на процесс формирования и общественного бытия, и общественного сознания.

Рыцарство выработало свой особый кодекс чести с такими обязательными его параграфами, как чувство долга, сила духа и т.д. И все это в обрамлении пышных церемоний, титулов, знаков отличия, геральдики, целой системы норм и правил, без которых Средние века враз утратили бы весь свой терпкий аромат.

И сопутствовали этому аромату четкие понятия, такие, как равновесие между правами и обязанностями, уважение к собственности, к личности, к заключенному договору, презрение к торгашеству, к мелочной расчетливости, трусости и т.п.

Естественно, установленные нормы и правила зачастую оставались не более, чем декларацией, добрыми намерениями, которыми, как говорится, вымощена дорога в ад…

Гравюра XV в.

Рыцари, как, впрочем, и все остальные люди, были разными, и далеко не каждый из них соответствовал тому слащавому ярлыку, который историки часто пришивают белыми нитками к героям той эпохи (если, конечно, эти герои свои, родные). Судя по культурным памятникам Средневековья, а также по судебным хроникам и мемуарам, большинство рыцарей относилось к женщинам откровенно потребительски и не упускало случая изнасиловать приглянувшуюся даму.

Впрочем, учитывая нравы той эпохи, сексуальные преступления считались скорее грубой шуткой, чем злодеянием. Церковь только входила в силу, и еще было вполне допустимо махнуть рукой на ее запреты, тем более, что сами пастыри отнюдь не подавали примеры благочестия. Например, известно, что некий Арчибальд, епископ графства Сенс, в начале X века изгнал монахинь из аббатства, устроил в трапезной гарем, а в галерее стал содержать охотничьих собак и соколов. Епископ Льежский Генрих III имел 65 незаконных детей, и это не считалось рекордом. Во всех европейских странах понятие «незаконнорожденный» означало «ребенок священника». Роды в женском монастыре не были чем-то из ряда вон выходящим, скорее напротив…

Сексуальная связь с рыцарем почиталась за честь любой женщиной, независимо от ее общественного положения.

Легкости отношений в известной мере способствовала и мода того времени. Мужчины носили короткие куртки, не прикрывающие гениталий, которые, — вследствие особенностей кроя штанов, — укладывались в специальный мешочек, так называемый гульфик, призванный продемонстрировать их грозную величину. Придворное женское платье зачастую полностью открывало грудь, а во время светской беседы поднять юбки и продемонстрировать собеседнику подстриженный лобок вовсе не считалось непристойностью, если верить записям хронистов того времени.

КСТАТИ:

«Я обнажаю человека? Просто мои люди растут, и потому их коротенькие рубашонки чего-то там не прикрывают».

Станислав Ежи Лец

Да, люди росли, при этом мало задумываясь о том, насколько пристойна длина их рубашонок, характер их отношений и строки их песен. Некогда было задумываться о таких пустяках, когда нужно было строить замки, воевать, сражаться на турнирах, сеять хлеб, разводить скот, ковать оружие и орудия труда, писать стихи, править государством, зачинать детей и просто заниматься любовью… Но нашлись люди, которые не умели, не могли, не хотели заниматься вышеперечисленными делами, а потому избрали себе совсем иную стезю: контролировать все и всех от имени Бога, объявив себя посредниками между Ним и теми, кто строит, сражается, кует, мелет и т.д. Власть по достоинству оценила их потенциальные возможности и охотно согласилась на взаимовыгодное сотрудничество.

КСТАТИ:

«Ведь полудикую чернь обуздать лишь религия может,

Страх наказанья один… Ибо чернь и темна, и коварна,

И неспособна сама к добродетельной жизни стремиться…»

Пьер-Анджело Мандзолли

И началось обуздывание, причем не только черни, а всех, кого можно. Впрочем, при тотальной власти — кого нельзя?

Они, люди в сутанах, решительно внедряют в массовое сознание понятие греха, привязав это понятие к сексуальной сфере, тем самым нанеся коварный и жестокий удар по одному из самых жизненно важных человеческих инстинктов. Вечный и всеобщий первородный грех культивировал столь же всеобщий и неизбывный комплекс вины. До такого не додумывался никто с самого сотворения человеческого мира…

КСТАТИ:

«Тайна первородного греха есть тайна полового влечения. Грех передается от Адама до нашего поколения только потому, что передача эта есть естественный акт размножения. Вот в чем тайна христианского первородного греха».

Людвиг Андреас Фейербах

Церковники разожгли беспрецедентную антисексуальную революцию. Началась азартная охота на плотские грехи и, естественно, на самих грешников.

Суровое осуждение получила контрацепция, а с нею и любые разновидности непроизводительного секса. Преследовалось использование различных зелий, прерывающих беременность, преследовался анальный секс, а с ним и оральный, преследовались петтинг, прерванный половой акт и вообще любые эротические проявления, чуждые целям деторождения.

Издавались (для служебного пользования) руководства для исповедников, где предусматривались специальные наказания за те или иные проявления эротизма.

Например, для гомосексуалистов:

«Простой поцелуй — 6 особых постов.

Вольный поцелуй без семяизвержения — 8 постов.

Поцелуй с семяизвержением — 10 постов».

Для кого бы то ни было:

«Взаимная мастурбация — покаяние сроком от 20 дней до одного года.

Фелляция (оральный секс) — покаяние сроком в 4 года. При рецидивах — до семи лет.

Анальный секс — покаяние от 4 до 7 лет».

Церковные запреты и наказания проникали и в супружеские спальни, где сношение (даже с искренней целью зачатия) должно было совершаться исключительно в той позе, когда мужчина находится сверху.

Массированное воздействие на сексуальную сферу человека довольно скоро привело к тому, что нереализованная сексуальная энергия у значительного числа людей трансформировалась в агрессивный фанатизм, истерию, ведьмоманию, флагеллянтизм и садизм.

Все эти социально-психологические явления Средних веков представляют собой ни что иное, как доведенные до абсурда христианские догмы. Флагеллянтизм (самобичевание) — прямое воплощение идеи о греховности плоти, буйство которой следует усмирять прежде всего физическим воздействием. Бичевание стало массовым явлением. На улицах средневековых городов можно было увидеть длинные процессии, состоящие из людей, самозабвенно «умерщвляющих» свою грешную плоть. Кровавые рубцы на их спинах свидетельствовали о подлинности происходящего.

Это явление связано с именем бенедиктинского священника Пьера Дамиани, который ввел в практику богослужения так называемую «покаянную дисциплину», которая очень быстро стала достоянием масс…

Другое удивительное явление Средневековья — культ женщины.

Приезд Королевы Изабеллы в Париж. Миниатюра XIV в.

Если учесть, что Церковь усматривала в женщине символ бездуховно-полового соблазна, то этот культ весьма странен на первый взгляд, однако здесь нужно учитывать и то, что та же Церковь возвеличивала Марию, мать Христа. Вот и получалось, что женщина, с одной стороны, — непорочная Дева, Богородица, а с другой — воплощение грязной похоти, исчадие ада. Полутона отсутствуют. Либо-либо. Либо недосягаемый идеал, либо презренная блудница.

На фоне всеобщего психоза это породило массовый мазохизм. Собственно, не только это, потому что весьма распространенный садизм не мог в конце концов не трансформироваться в свою противоположность.

Культ Девы Марии породил культ Прекрасной Дамы, а тот в процессе своей реализации вызвал вспышки массового мазохизма. Мечтательно-религиозное чувство вылилось в поклонение, впоследствии приписанное исключительно рыцарскому сословию. Так возникло понятие «рыцарская любовь», которое было скорее расхожим стереотипом, чем отражением действительного положения вещей. Правда, это поветрие охватывало определенную часть рыцарства, но всего лишь часть…

Свое художественное воплощение культ Прекрасной Дамы нашел в песнях провансальских трубадуров, на которых лежит немалая доля ответственности за этот массовый психоз, охвативший, подобно эпидемии, всю Европу.

ИЛЛЮСТРАЦИЯ:

Когда ее узрел впервые я,

Любовью так наполнился мой взор,

Что сделалась блаженной жизнь моя.

Свершилось чудо дивное с тех пор:

Себя не раня в глаз моих теснине,

Она тихонько в сердце мне вошла

И бедное навеки заняла…

О госпожа моя!

Пощаду окажи мне Бога ради!

Над сердцем собственным не властен я;

Там власть мою сменила власть твоя —

Взывать могу я только о пощаде…

Рейнмар Старый, австрийский рыцарь из рода Хагенау. XII век.

С легкой руки, а скорее с луженой глотки такого вот трубадура и ему подобных возникли принципы, а затем и правила рыцарско-мазохистской любви, когда обожествление объекта сексуальных притязаний выливалось в акты явно патологического поведения. Согласно принятым правилам все участники этой антиприродной игры подразделялись на четыре категории: 1) «робкий», 2) «просящий», 3) «услышанный», 4) «действительный». Понятное дело, чтобы из первых двух перейти в категорию «услышанного», нужно было преодолеть весьма суровые испытания и выполнить целый ряд условий, среди которых ношение рубашки дамы сердца или собирание волос с ее лобка были не самыми сложными. Нужно было, к примеру, сдать экзамен на сдержанность, прислуживая даме в роли ее камеристки, когда она готовилась ко сну, или провести с нею ночь в одной постели и при этом никоим образом не выказывая своих сокровенных желаний касательно ее вожделенного тела… А бывало и такое: влюбленные рыцари, желая доказать свою преданность прекрасной даме, позволяли вырывать себе ногти и даже отрубать пальцы. Некоторые «рабы любви» доводили самоистязание до летального исхода.

КСТАТИ:

«К тебе, которой день и ночь молюсь,

Без разрешенья я не прикоснусь!»

Красавица подумала с досадой:

«Иль евнух ты или глупец, клянусь».

Атааллах Аррани

Мазохистский культ женщины имел своей естественной противоположностью ненависть к тем представительницам прекрасного пола, которые по тем или иным причинам не входили в категорию «Прекрасная Дама».

Одной из самых характерных примет Средневековья является инспирируемая Церковью ведьмомания. Женщина, вызывающая совершенно нормальные эротические желания и при этом не играющая в рыцарско-мазохистские игры (хотя бы по причине принадлежности к иным социальным слоям), имела немало шансов прослыть ведьмой — в особенности отказавшись удовлетворять сексуальные притязания какого-нибудь священника.

КСТАТИ:

«У священников были свои причины, когда они запрещали сладострастие: этот запрет, сохраняя за ними право на знание тайных грехов и отпущение их, давал неслыханную власть над женщинами, открывал безграничное поприще похоти…»

Маркиз де Сад. «Философия в будуаре»

Ситуации со священниками усложнялись, начиная с XI века, еще и тем, что Церковь окончательно ввела целибат (требование безбрачия для служителей Господа). Это требование, которому священники противились долго и яростно, став безусловным законом, вызвало серьезные изменения в характере социальных отношений. Священники, ко всему прочему, начали фигурировать на страницах хроник и как азартные охотники на женщин, причем из всех сословий и социальных групп.

С. Креннер. Монахи

Нужно заметить, что в блуде погрязли не только провинциальные кюре, но и церковная элита, что неизменно отмечалось хронистами. Так, согласно их свидетельствам, Папа Иоанн XII превратил собор Святого Иоанна в настоящий бордель, Иоанн XIII превзошел своего предшественника скандальными эпизодами, связанными с инцестом, растлением малолетних, убийствами и тому подобными «подвигами». Недалеко от них ушел и Бенедикт IX, обвиняемый в патологической распущенности (по меньшей мере).

И в то же самое время — агрессивная пропаганда «умерщвления плоти» во всех вариантах, от нескончаемых постов до самобичевания и крайних проявлений мазохизма. Церковь решительно выступала против эротического наслаждения, навешивая на него, ярлык дьявольщины. Священники во время исповеди расспрашивали мужей и жен о подробностях выполнения ими супружеского долга. Поза «мужчина сзади» сурово осуждалась, так как считалась особо эротичной. Приветствовалась мода на плотные ночные сорочки с небольшим отверстием впереди, через которое муж мог оплодотворить жену без всяких там нежностей, развращающих бессмертную душу…

Как и в ряде других случаев, напрашивается жестокая, но справедливая мысль: если все обстояло так гнусно, то почему бы тогда мыслящим людям не объединиться, не взять в руки оружие и не перебить всю эту сволочь? Кажется, чего бы проще? Ан нет. История, к сожалению, утверждает со всей уверенностью, что никогда, ни в какие времена нормально мыслящие люди не могли объединиться для позитивного преображения бытия. А вот всякая мразь — сколько угодно! Видимо, нормальных людей Бог создает эксклюзивно, а тех — серийно, вот почему они с такой легкостью сбиваются в стаи. Иначе — и воспоминания бы не осталось о «хозяевах жизни» в сутанах образца XI века или в кожанках образца 1917 года. Всех их роднит ненависть к законам Природы и желание публично попрать их, при этом заставив миллионы людей истошно выкрикивать, что белое — это черное, а дважды два — пять…

КСТАТИ:

«Свобода — это возможность сказать, что дважды два — четыре».

Джордж Оруэлл. «1984»

В одном невозможно отказать средневековой Церкви — в хорошо просчитанной логике. Понимая, что перегревать паровой котел очень опасно, церковники проявили трогательную заботу об аварийном клапане, призванном предохранить этот котел от взрыва. Таким клапаном была проституция.

Проститутки считались какими-то полулюдьми, поэтому сексуальные контакты с ними не классифицировались как прелюбодеяние, так что Церковь смотрела на этот социальный институт достаточно снисходительно, если не сказать — заинтересованно.

Средние века характеризуются бурным ростом борделей — в Западной Европе. На мусульманском Востоке сексуальным обслуживанием занимались, в основном, гетеры в режиме свободного промысла, а вот на Западе эта сфера была представлена преимущественно бордельными проститутками.

Даже совсем небольшие по численности населения города Европы обязательно имели один-два борделя, причем с постоянной занятостью персонала. В больших же городах, таких как Париж, Страсбург, Неаполь или Гамбург, — существовали целые бордельные улицы или кварталы.

Проституция была признанным средством защиты от худшего зла — от супружеских измен и от развращения девушек из приличных семейств.

Публичные дома, в основном, находились в ведении городских властей. Ими управляли муниципальные служащие или арендаторы, представившие властям свидетельства своей благонамеренности. Частные бордели были крайне редки, и к ним относились так же предубежденно и сурово, как у нас в начале 90-х годов XX века к частным предпринимателям. Вольных проституток также всячески старались изжить, как пережиток языческого прошлого.

Бордельные проститутки были частью городского имущества и источником весьма значительного дохода, поэтому каждый город не только заботился об этих курицах, несущих золотые яйца, но и строго следил за тем, чтобы их половые органы использовались только по назначению, а это означало, что бескорыстные любовные связи проституток категорически запрещались — и в случаях выявления таковых виновные преследовались по всей строгости закона. Известен инцидент с некоей Гретой, проституткой из Аугсбурга, которая позволила себе неформальную связь с одним молодым человеком. За это, как гласит хроника 1344 года, она была изгнана из города сроком на 10 лет без права приближаться к городским стенам ближе, чем на 5 миль. В противном случае городские власти грозились выколоть ей глаза.

Однако, несмотря на все запреты, пытки и казни, существовала и нелегальная проституция в трактирах, банях, в цирюльнях, на мельницах и вообще в любых подходящих местах, а такие места никогда не были в дефиците…

В раннем Средневековье было принято устраивать ярмарки неподалеку от монастырей и церквей во время религиозных праздников. Ну, а какой праздник мог обойтись без проституток? И тут уж ничего не поделаешь…

Один хронист-монах оставил потомкам такую скорбную запись: «Многие христиане, как мужчины, так и женщины, только затем являются на празднества в память мучеников, чтобы заниматься развратом, сходясь в какой-нибудь гробнице или другом укромном уголке».

Праздники в честь мучеников обычно привлекали многие тысячи паломников, ну а паломникам, естественно, ничто человеческое не чуждо, так что спрос на женское тело едва ли не превышал предложения. На мужское тело тоже существовал покупательский спрос, но апогей его наступил немного позднее…

Проститутка была необходимым компонентом любого народного праздника. Например, Иванов день в Вене сопровождался зажжением огромных костров на площадях и танцами полуголых проституток, которым городские власти жаловали щедрое угощение.

В Вене и других городах часто устраивались бега проституток. Главным призом таких состязаний был большой кусок ярко-красного бархата, который доставался той жрице любви, которая добегала до него первой. Результат был зримым, однозначным, не то что на современных конкурсах «Мисс Васюки», где самая красивая и обаятельная преемница средневековых Венер будет признана таковой лишь в том случае, если спонсоры и устроители конкурса позволят членам жюри вынести именно такой вердикт.

Без проституток не обходился ни один рыцарский турнир. Иногда они вручались победителям в виде почетной награды. Они сопровождали в поездках знатных людей, как это было, например, в 1298 году, когда король Альбрехт нанес деловой визит городу Страсбургу в сопровождении восьми сотен проституток. Они служили неизменным эскортом паломникам и солдатам, странствующим рыцарям и королям — всем, кто не желал отказываться от радостей жизни во имя некрофилических догм.

В 744 году архиепископ Милана написал письмо архиепископу Кентерберийскому. В этом письме почтенный прелат предложил обратиться в синод с совместной инициативой относительно запрещения женщинам, в том числе и монахиням, паломничества в Рим, потому что, как правило, эти паломничества завершаются в публичных домах, где невесты Христовы и почтенные матери семейств с удовольствием остаются навсегда, по «наущению дьявола превратившись во взбесившихся кобылиц».

А, может быть, они просто-напросто обретали себя? В связи с этим вспоминаются слова Шекспира:

Вот дама. Взглянешь — добродетель, лед,

Сказать двусмысленности не позволит,

А в чувственных страстях своих буйна,

Как самка соболя или кобыла.

И так все женщины наперечет…

Не знаю, в какой мере это соответствовало истине во времена Шекспира, но в наше — бесспорно.

Возвращаясь к особым приметам раннего Средневековья, нельзя не упомянуть еще раз о ведьмомании, которая не только приводила к гибели ни в чем не повинных людей, но и ограничивала, извращала знания человечества об окружающем мире, который пронизан энергиями и существует лишь вследствие их взаимодействия. Отвергнув этот принцип мироздания и жестоко преследуя носителей как самого этого принципа, так и связанной с ним системы знаний, христианство тем самым отбросило на много веков назад позитивное развитие Европы, роль которой в процессе становления цивилизации едва ли возможно переоценить.

Казалось бы, кому мешали седобородые волхвы и кудесники Киевской Руси? Значит, мешали, как всегда мешало продуктивное и мыслящее меньшинство зашоренному, закомплексованному, но очень сильному своим нерассуждающим единством большинству…

КСТАТИ:

«И я подумал: лучше мудрость, чем храбрость, но мудрого бедные презирают и не слушают его речей».

Соломон Мудрый

Вышеупомянутые «бедные» — это, конечно же, те самые «нищие духом», о которых с такой теплотой упоминают авторы Евангелий…

Еще одна особая примета того времени — тема человека в изобразительном искусстве. У мусульман она вообще отсутствовала ввиду запрета на такие богопротивные изображения, а вот христиане позволяли (гран мерси!) изображать простых смертных, но непременно лишенных каких бы то ни было половых признаков.

Любопытно, что в изобразительном искусстве Средневековья присутствует даже откровенная нагота, и не только в произведениях светского характера, но и в иллюстрациях к Библии. Но это была нагота совершенно иного свойства, чем, скажем, в греческой вазописи или в римской скульптуре. В средневековом изобразительном искусстве нагота напрочь лишена эротического эффекта!

Этот эффект возникает лишь тогда, когда обнаженная натура является объектом наблюдения, причем ясно осознавая это. Она может наблюдать сама себя в зеркале, ее может наблюдать кто-то, находящийся в рамках картины или за их пределами, но нагота объекта наблюдения непременно вызывает интерес наблюдателя, и этот интерес передается зрителю.

У средневековых художников наблюдатель отсутствует, как отсутствует и интерес к обнаженному телу — объекту сексуального притяжения. У них обнаженный человек — это просто человек без одежды, лишенный сексуальной энергетики, совсем как Адам и Ева до грехопадения.

Эта идеализированная асексуальность была одним полюсом средневековой культуры, а другим полюсом был изощренный разврат в самых низменных его проявлениях.

Естественно, оба эти полюса чужды Природе, но полезны тотальной власти, которой всегда были милы люди зашоренные, внутренне несвободные и весьма довольные ощущением своей несвободы, повторяющие при этом с бездумной улыбкой: «Всякая власть — от Бога».

Весьма вероятно. Только вот неясно: от какого из них?