Часть III КОМАНДИРЫ И БОЙЦЫ

Часть III

КОМАНДИРЫ И БОЙЦЫ

«Посылать людей на войну, не обучив, значит предавать их».

Конфуций

В июле 1918 года V съезд Советов, одобрив решение ВЦИК о введении всеобщей воинской обязанности, специально подчеркнул, что право защищать Социалистическое Отечество с оружием в руках предоставляется только трудящимся. Но в хаосе развязанной большевиками Гражданской войны классовую чистоту рядов соблюсти не получилось.

Троцкий писал:

«Армия строилась под огнем. Приемы строительства, в которых господствовала импровизация, подвергались немедленному испытанию на деле. Армия росла численно чрезвычайно быстро. Объяснялось это, с одной стороны, чрезвычайной протяженностью фронтов, с другой стороны, рыхлостью военной организации. Недостаточная подготовка вызывала, естественно, чрезмерный расход человеческой силы. Быстрый и полухаотический рост армии вызывался тем, что для разрешения каждой новой боевой задачи приходилось строить из ничего новые полки и дивизии…

Мы были чужды педантизму и шаблонам, прибегали ко всяким комбинациям и экспериментам, ища успеха. В одной армии командует бывший унтер-офицер при начальнике штаба из бывших генералов. В другой армии командует бывший генерал при помощнике из партизан. Одной дивизией командует бывший солдат, в соседней — полковник генеральногоштаба. Этот „эклектизм“ навязывался всем положением».

К концу Гражданской войны численность Рабоче-Крестьянской Красной Армии достигла 5,5 миллионов человек. Один за другим ликвидировались фронты. Однако революция в Европе не состоялась, страна лежала в запустении, а содержать и кормить такую прорву молодых, здоровых и ничего не производящих мужчин большевикам было не по карману. Вместо раздувания «мирового пожара» пришлось заняться проблемами восстановления хозяйства и «социалистическими преобразованиями». Благо внешние враги — весь капиталистический мир — зализывал раны, нанесенные мировой бойней, и новой интервенции не замышлял.

Поэтому с начала 1920 года они стали превращать победоносные армии — одну за другой — в трудовые. По замыслу Ленина и Троцкого, солдаты этих армий, с винтовкой в одной руке и лопатой в другой, должны были заниматься ликвидацией последствий Гражданской войны, одновременно бороться с «внутренней контрреволюцией» и вообще быть начеку. В январе — апреле 1920 года были образованы восемь трудовых армий: 1-я Революционная армия труда (бывшая 3-я армия), Украинская советская (из войск Юго-Западного фронта), Петроградская Революционная (бывшая 7-я армия), 2-я особая железнодорожная (бывшая 4-я армия), Донецкая и Сибирская трудовые армии…

В составе различных трудовых формирований было 2,5 миллиона красноармейцев, то есть около половины вооруженных сил. Они занимались, в основном, неквалифицированным трудом: восстанавливали шахты и железные дороги, заготовляли топливо и продовольствие, привлекаюсь к бесконечным погрузкам и разгрузкам. В общем, делали всё то, что с тех пор стало постоянным и главным занятием советских солдат в мирное время. Одновременно личным примером и пламенными речами трудармейцы вели культурно-просветительную работу среди аборигенов.

Но, когда были вырыты все канавы, загружены или разгружены 460 тысяч вагонов, заготовлены 66 тысяч кубометров дров, стало ясно, что и трудовые армии нерентабельны. В 1922 году их расформировали. Одновременно началось глобальное сокращение вооруженных сил. Из командного корпуса в первую очередь удаляли бывших офицеров царской армии и нераскаявшихся троцкистов.

8 августа 1923 года декретом ВЦИК и Совнаркома была введена смешанная система комплектования, позволившая на порядок уменьшить численность армии и до минимума урезать расходы на нее. Суть идеи заключалась в том, что лишь небольшая часть воинских соединений осталась кадровой (так, до 1931 года весь Дальний Восток прикрывали 6 стрелковых дивизий, 2 кавалерийские бригады и 6 эскадрилий авиации, а всего 42 тысячи человек), остальные переводились на территориально-милиционную систему комплектования.

В территориальных формированиях в мирное время постоянный состав был сведен к минимальному числу кадровых военнослужащих (в основном — командиры), занимавшихся военным обучением переменного состава, приписанного к этим соединениям. При такой системе резервистов, состоявших на учете и проживавших в районах дислокации воинских частей, регулярно призывали на учебные сборы для прохождения воинской подготовки и повышения военной квалификации. По мобилизации все они были обязаны прибыть в свои части, укомплектовывая их тем самым по штатам военного времени.

Призыв рядового состава осуществлялся на основе Закона об обязательной военной службе, принятого 18 сентября 1925 года. В нем было установлено, что защита СССР является обязанностью всех граждан, но оборона страны с оружием в руках доверяется только трудящимся, «на нетрудовые элементы возлагается выполнение иных обязанностей по обслуживанию обороны Союза ССР». В армию зачисляли годных по состоянию здоровья граждан, достигших 21 года, которые должны были «отбарабанить» в вооруженных силах пять лет.

В кадровых частях эти годы слагались, во-первых, из непрерывной службы сроком от 2 до 4 лет (в зависимости от рода войск и специальности) и, во-вторых, из отпуска сроком 1–3 года, с обязательным привлечением во время отпуска на учебные сборы общей продолжительностью не более двух месяцев. Переменный состав территориально-милиционных формирований регулярно призывался на учебные сборы, общей продолжительностью 8–12 месяцев. В период между сборами резервисты числились в воинских частях состоящими в отпуске и могли участвовать в строительстве социализма.

На кадровую службу охотно шла та часть сельской молодежи, которая хотела вырваться из деревни и перебраться в город. Младших командиров пытались готовить из наиболее грамотных красноармейцев на ускоренных курсах в батальонных школах. При этом срок службы им продлевали с двух лет до трех. В военные школы, где готовили «красных офицеров», старались набирать рабочих.

В 1926 году была введена военная подготовка в общеобразовательных школах, но толку от нее было немного. Кроме того, ежегодно в летнее время по всему Советскому Союзу проводились «недели обороны» с обязательным участием всего трудоспособного населения страны. Тогда же был создан ряд оборонно-патриотических обществ, объединенных в январе 1927 года в «Осоавиахим».

Общая численность вооруженных сил в период с 1924 по 1931 годы не превышала 640 тысяч человек, а количество начальствующего состава — 40 тысяч.

* * *

На протяжении 1920-х годов армия просто боролась за свое выживание. Так, 20 января 1924 года заместитель председателя Реввоенсовета Эфраим Маркович Склянский (1892–1925) сообщал в Совет Труда и Обороны:

«При предельных окладах для младшего комсостава — 18 рублей, для среднего — 40 рублей и для старшего — 60 рублей, т.е. для преобладающей по численности категории военнослужащих, получаемое ими содержание не составляет даже прожиточного минимума. При современных условиях рынка оклад не может обеспечить не только семьи, обреченные на все лишения полуголодного существования, но их самих».

В сводке Политического управления от 15 ноября 1926 года указывалось:

«Материальное положение начсостава, особенно семейного, остается неудовлетворительным. Получаемый оклад содержания едва покрывает расходы на питание, оплату квартиры и покупку дров. Наиболее больным местом в быту начсостава является квартирный вопрос. Большинство живет на частных квартирах и платит 10–20 рублей в месяц. Такая дороговизна вынуждает семейный начсостав нередко с семьей из 3–5 человек ютиться в одной комнате. Коммунально-бытовых денег часто не хватает на оплату квартиры. Много квартир непригодно для жилья… Задолженность начсостава, особенно семейного, растет. Получаемого содержания в большинстве не хватает. Приобретение одежды и предметов первой необходимости неизбежно ставит начсостав перед необходимостью залезть в долги. Некоторые командиры при получении жалованья только расписываются… некоторые лица начсостава кредитуются у частных торговцев. В 191 полку часть начсостава носит свои вещи в заклад к ростовщику…

Тяжелые условия быта, необеспеченность создают подавленное настроение начсостава, понижают работоспособность. Наблюдаются разговоры о „нищенском существовании“».

Генерал-полковник И. М. Чистяков (1900–1979), в 1922–24 годы командовавший взводом в 37-м стрелковом полку, вспоминал:

«Красноармеец должен был получать в день фунт хлеба, но ему выдавали только двести граммов, потому что остальные двести отчислялись детским домам… Страна делала все возможное, чтобы облегчить участь детей, поэтому и красноармейцы стойко переносили полуголодную жизнь. Вволю поели крапивы. Наварят ее полный котел, бросят туда кружку крупы или кукурузной муки, вот и приварок!»

(Кстати, установленные нормы пайка красноармейца неизменно превосходили паек рабочего. Другое дело, что из продуктов и в каком виде доходило до реального бойца. Так, в Западном военном округе «выдавалась солонина, которая была засолена вместе с кишками и калом и издавала отвратительный запах. Во многих частях выдавался сырой хлеб с примесью песка, суррогатов, а часто и мусора». Одновременно в казармах крутили фильм «Броненосец „Потемкин“», показывавший, как матросы учинили бунт и выбросили за борт всех офицеров лишь потому, что им дали на обед червивое мясо! — В.Б.)

«Я, командир, как и мои подчиненные, в то время ходил в лаптях. Гордо ходил! Наган на одном боку, полевая сумка на другом — девушки смотрели! Приходишь в казарму, скорее лапти в воду, знаешь, что старшина строгий. Красноармейцам говорил: „Кто лапти раньше пяти дней износит, новые давать не буду — топчитесь по лужам“. И правда, идем строем, а как увидим лужу, все в нее гуртом — потопчемся, лапти намокнут, значит, не растрескаются раньше времени, дольше прослужат. В пулеметной роте было шесть командиров… На всех была одна пара сапог. Брали мы самый большой размер, чтобы подошли всем. Составляли график, когда кому в них идти в город».

На пленуме ЦК в апреле 1928 года нарком обороны Ворошилов жаловался на трудности в подготовке командных кадров:

«Из крестьянина выработать командира нелегко, потому что мы его должны политически обрабатывать столь долго и столь серьезно, что эта задача становится иной раз не по силам. Настоящих пролетариев в военные школы мы почти не получаем. Бытовые и прочие условия в Красной Армии таковы, что они ни в какой степени не могут служить приманкой для хороших пролетарских кадров».

Постепенно материальное положение военнослужащих, в первую очередь начальствующего состава, улучшалось, но квартирный вопрос так и остался «наиболее больным местом в быту начсостава». Советская Родина никогда не жалела денег на самую большие в мире атомные подводные лодки и на баллистические ракеты, как и на прочее «железо», но при этом неизменно экономила на своих защитниках, одновременно уверяя, что народ ради них снял с себя последнее.

Широко пропагандировался тезис о том, что новая армия по своему духу в корне отличается от старой: «В Красной Армии не стало антагонистического классового расслоения, которое существовало между барами — командирами и „холопами“ — солдатами, со всеми вытекающими отсюда последствиями».

Однако классовая демагогия не могла скрыть тот факт, что воинственно невежественные хозяева новой жизни, выбившиеся в начальники в силу одного лишь пролетарского происхождения, как только дорвались до власти, так сумели во многих отношениях переплюнуть дореволюционных «бар». Особенно ярко это стало проявляться в конце 20-х годов, по мере закручивания гаек в отношении крестьянства.

ОГПУ информировало «верхи» в своем «Обзоре политико-экономического состояния СССР»:

«Серьезной причиной недовольства красноармейцев является рост староофицерских замашек комсостава (грубость, пьянство, матерщина и денщичество), укоренившихся в отношении к красноармейцу даже и со стороны политсостава… Эксплуатация красноармейцев для личных нужд — явление массовое, отмечаемое почти во всех округах; часты случаи посылки вестовых в распоряжение жен, матерей и т.п. для выполнения домашних работ…

Грубость комсостава увеличивается с каждым месяцев, принимая формы полнейшего пренебрежения к красноармейской массе, предпочтения репрессивных мер вместо морального воздействия на красноармейцев и подчиненных, также эксплуатации красноармейцев…»

Между тем, в «классово расслоенной» царской армии со времен Петра Первого офицеру запрещалось отдавать приказания, не относившиеся к служебных делам. Более того, солдат не обязан был выполнять такого рода приказания, а вместо этого должен был донести на офицера в суд. Согласно Артикула воинского 1715 года, «команда офицерская более не распространяется над солдатами, токмо сколько Его Величества и Его Государства польза требует; а что к Его Величества службе не касается, то и должность солдатская того не требует чинить».

Буйным цветом распускались в Красной Армии мордобой и поголовное пьянство:

«Пьянство в частях прогрессирует и становится характерным для быта комсостава армии в мирной обстановке. Во многих случаях оно сопровождается дебоширством и пьяным разгулом в ресторанах, вплоть до уличной стрельбы. В некоторых частях пьянство подрывает всякий авторитет комсостава и представляет серьезную опасность…

Отношение комсостава к своим обязанностям халатное. Командиры по несколько дней не посещают занятий и оторваны от красноармейской массы. Местами комсостав представляет касту, совершенно чуждую интересам красноармейцев…

Упадочность настроений среди политработников армии особенно наблюдается в частях Кавказской армии, где за последнее время участились случаи самоубийства. Из анонимной анкеты, проведенной партколлегией 3-й дивизии, выяснилось, что до тридцати процентов коммунистов дивизии думают или думали о самоубийстве как о выходе из тяжелого положения…

В Приволжском военном округе помощник командира роты в пьяном угаре разделся сам, раздел проститутку, с которой начал плясать русского. Остальные подняли стрельбу из револьверов, подняв много шума…

В Уральском военном округе попойки носили характер оргии, где некоторые жены комсостава танцевали чуть ли не нагими. Была попойка женская, на которой присутствовали все жены комсостава 20-го полка. Попойка продолжалась танцами, дебошами, руганью, и дошло до того, что случайно попавший командир был повален на пол, были спущены брюки, и ему стоило много трудов вырваться оттуда неизнасилованным».

(из того же «Обзора ОГПУ»)

Несмотря на это, а также на недовольство большинства красноармейцев развернувшейся на селе коллективизацией, Ворошилов заверял, что «армия крепка, боеспособна и является надежной опорой диктатуры пролетариата». Однако вместо боевой учебы основной упор делался на политическую обработку личного состава, моральное состояние которого было крайне низким в связи с ограблением деревни и введением карточной системы. Из десяти часов рабочего времени почти половину занимало прослушивание сказок политруков о прекрасной жизни в Советской стране.

«Счастлив тот человек, кто родился в советский век».

«Великие победы нас ждут впереди под лучами красной звезды».

«Солдатская честь и слава дороже хлеба и сала».

Известный по Первой мировой и Гражданской войнам генерал П. Н. Краснов (1869–1947) утверждал в 1927 году в своем труде «Душа армии»:

«Чем выше идеалы, за которые борется армия, тем доблестнее она ведет себя на войне… Все духовное запретно для красноармейца. У него нет ни воспоминаний о славном прошлом, ни надежды на светлое будущее. Жизнь — это сегодняшний день. Живи и радуйся им… Мы не можем себе представить, какой беспросветный мрак, какой неистовый ужас царят в красноармейской душе. Это такая пустота, которую не зальешь никаким самогоном, не заглушишь никакими насилиями над женщинами, никакою гульбою. Их новые песни грубы и дики, их развлечения низменны, впереди у них ничего. Будущего нет. Их слава — темная, кровавая слава, без лучезарного слияния со светлой славой предков, без оправдания в будущем. В этом кроется мужество многих из них и их военная сила. Это мужество отчаяния, это сила страшного своею пустотой сознания: „ничего больше не остается делать, как сражаться и умирать“…

В самих приемах военного воспитания коммунисты не придумали ничего нового. Они использовали старые способы влияния на человеческую душу: религию, патриотизм, знамя, лозунги, сомкнутый строй, музыку, пение, внешность начальника. Их религия — „Ленинизм“, заветы „Ильича“ — их заповеди».

Таким образом, в 1920-е годы и в начале 1930-х Советский Союз имел армию небольшую, технически отсталую, неграмотную, скудно финансируемую, опутанную политическим контролем и мало боеспособную. Какие-то из этих недостатков позже удалось исправить, но врожденные пороки остались неизлечимыми.

* * *

Коренной перелом в советской военно-политической доктрине произошел в 1932 году после затянувшегося ответа Сталина на записку Тухачевского. Иосиф Виссарионович, в частности, писал:

«Несомненно, что изменившийся за последние годы характер армий, рост техники военного транспорта и развитие авиации, появление механизированных частей и соответствующая реорганизация армий создают совершенно новую обстановку, лишающую старые споры о большом количестве дивизий их решающего значения… Я думаю, Вы согласитесь со мною, что 6-и миллионной армии, хорошо снабженной техникой и по-новому организованной — будет вполне достаточно для того, чтобы отстоять независимость нашей родины на всех без исключения фронтах. А такая армия нам более или менее по силам».

Для Штаба РККА пожелания Вождя явились руководством к действию, хотя для решения оборонительных задач такая армия была не нужна (В 1930 году было признано, что для противостояния «Западному блоку» достаточно развернуть армию численностью 3–3,5 миллиона человек).

В начале 1933 года общая численность вооруженных сил достигла 800 тысяч человек, к началу 1934-го— перевалила за миллион. Мобилизационный план 1938 года уже предусматривал развертывание армии численностью 8,6 миллионов человек.

В августе 1936 года был установлен призывной возраст — 19 лет.

1 сентября 1939 года внеочередная сессия Верховного Совета СССР приняла новый закон о всеобщей воинской обязанности. Поскольку эксплуататорские классы к тому времени были физически уничтожены, постольку закон провозгласил службу в рядах Красной Армии почетной обязанностью и священным долгом каждого гражданина СССР, независимо от его социального происхождения и положения. Были установлены новые сроки службы: в сухопутных и внутренних войсках для рядового состава — 2 года, для младшего начальствующего состава — 3 года; в авиации, частях береговой обороны и пограничных войсках — 4 года; на кораблях и в частях ВМФ — 5 лет.

Для обеспечения вооруженных сил командными кадрами всех специальностей разворачивалась широкая сеть учебных заведений. Так, если в 1937 году в стране имелось 75 военных училищ и школ, в том числе 7 морских и 18 авиационных, то на 1 мая 1941 года их насчитывалось уже 255, включая 16 морских и 100 авиационных.

При комплектовании училищ предпочтение отдавалось красноармейцам срочной службы и сверхсрочникам в возрасте до 25 лет, для гражданской молодежи возрастной ценз ограничивался 22 годами. На военную службу теперь шли ровесники Революции, выросшие и воспитанные при советском строе.

* * *

Надо сказать, что созданию «нового человека», который только и способен жить при задуманном ими коммунизме, большевики придавали первостепенное значение. Как известно, их бородатый классик для «производства всесторонне развитых людей» предлагал использовать фабричный труд подростков в сочетании «с преподаванием и гимнастикой». Ленин, мечтая всю молодежь «научить коммунизму», предлагал воспитывать ее с 12-и лет «в сознательном и дисциплинированном труде» и вырабатывать в ней «коммунистическую нравственность», подчиненную интересам классовой борьбы пролетариата.

Между тем, задолго до 1917 года гениальный русский писатель Ф. Ф. Достоевский пророчески указал наиболее характерные черты общества «победивших социалистов»:

«Каждый член общества смотрит один за другим и обязан доносом. Каждый принадлежит всем, а все каждому. Все рабы и в рабстве равны. В крайних случаях — клевета и убийство, а главное равенство. Первым делом понижается уровень образования, наук, талантов».[15]

И точно, едва завоевав страну, новоявленные «просветители» принялись жечь книги.

Вообще, как показывает исторический опыт, все революционеры, придя к власти, становятся мракобесами. Силой захватив власть, они приводят народ к повиновению террором, после чего ведут «истомленную массу» к всеобщему счастью, помахивая перед носом морковкой светлого будущего и приставив пистолет к затылку. А для того, чтобы как можно скорее оболванить народ своими идеями, необходимо оградить его от тлетворного влияния идей посторонних.

В решении этой задачи важная роль отводилась Народному комиссариату просвещения, в рамках которого 12 ноября 1920 года был образован Главный политико-просветительный комитет Республики. Бессменным председателем этого комитета до 1930 года была Н. К. Крупская — жена Ленина, страдавшая базедовой болезнью и истерией. Известный историк Ю. В. Готье[16] однажды был приглашен на заседание сего учреждения, после чего сделал запись в своем дневнике:

«Я был водим в Комиссариат Народного просвещения на заседание коллегии комиссариата… На заседании присутствовала Н. К. Крупская-Ульянова, без 5 минут русская императрица; я не ожидал видеть ее такой, какая она есть — старая, страшная, с глупым лицом тупой фанатички, причем ее уродство подчеркивается ясно выраженной базедовой болезнью; остальные присутствовавшие были Познер, Шапиро, Маркс и другие представители господствовавшего племени…

Оказалось, что мне не нужно было вовсе приезжать. Я однако не раскаиваюсь, что потерял здесь время; картина убожества и неумения ничего сделать, разве что утопать в словах, была так ярка, что оставила во мне неизгладимое впечатление и убедила еще раз, что эти существа, имеющие от людей только образ, ничего создать не могут».

Надежда Константиновна, в молодости безуспешно пытавшаяся просвещать рабочих идеями Маркса, нашла, наконец, себе занятие по душе. Утвержденная ею инструкция предписывала немедленно развернуть работу по очищению библиотек от «вредной литературы». Инструкция Крупской легла в основу секретной директивы Наркомпроса, подписанной в 1923 году.

Согласно ей, изъятию и уничтожению подлежала литература «следующих „типов“»: патриотическая, черносотенная, враждебная передовым идеям, религиозно-нравственная, историческая беллетристика, идеализирующая прошлое, проповедующая мещанскую мораль, сентиментальная, «бледная, не художественная», упадочного настроения, пошлая юмористика, «литература надрыва и упадочнического настроения», мистика, романы приключений и т.д.

Далее документ уточнял:

«Так как под эти рубрики можно подвести почти всю старую литературу, то Главполитпросвет вырабатывает примерные списки изымаемой литературы, которые в течение ближайшего времени будут периодически высылаться, чтобы места имели более конкретные представления о том, что допустимо в библиотеках… Списки эти примерные и потому отнюдь не будут исчерпывать всего, что надо изъять».

Лица, «виновные в сокрытии запасов книг», подлежали преданию революционному суду.

В число авторов, мешающих «советскому строительству», первыми зачислили почти всех философов, психологов, социологов: Платона и Аристотеля, Декарта и Канта, Юма и Беркли, Шопенгауэра и Ницше, Спенсера и Маха… Их заменяли марксизмом, якобы аккумулировавшим в себе всю «сумму человеческих знаний». Следом запретили Льва Толстого и Достоевского, Дюма-отца и Майн-Рида, Лажечникова и Загоскина, Сенкевича и Аверченко… Вместо них подлежали распространению брошюры вроде «Всемирный Октябрь» и «Уничтожайте вошь», портреты Маркса, Ленина, Троцкого, Свердлова.

Как известно, халиф Омар когда-то изрек: «Зачем нужны все эти книги, если есть Коран»?!, после чего велел сжечь Александрийскую библиотеку. Перефразируя его слова, суть позиции большевиков в 1920-е и 1930-е годы можно выразить словами — «Зачем нам библиотеки, если у нас есть „Капитал“?!»

Подлежала уничтожению вся старая школа, по мнению Ленина, «вырабатывавшая прислужников, необходимых для капиталистов», и старые вузы, которые нарком Луначарский объявил «кучей мусора». Между прочим, в 1923 году, когда «Ильич» уже впал в маразм и решил заняться разведением кроликов, книги по кролиководству для него пришлось выписать из Германии.

* * *

В педагогике на первое место выдвигалась задача формирования у подрастающего поколения классового сознания, чуть ли не с пеленок. Напомним, что в 20-е годы от воспитателей детских садов и преподавателей школ требовали проведения «правильной классовой политики» и воспитания у детей «ненависти к социально чуждым элементам». Даже малышам в возрасте 3–4 лет разъясняли сущность классовой борьбы и реакционность буржуазии.

В школах комиссии проверяли, все ли ученики дали подписку о непосещении церкви, как проходит анти-рождественская кампания, проводится ли «индивидуальная обработка ребят отрицательно настроенных со стороны общественно-политической». Шкрабам (учителей переименовали в «школьных работников» — «шкрабов»), воспитанным в дореволюционную эпоху, ставилось в вину чрезмерное «увлечение обще-просветительными задачами в ущерб интересам пролетариата». Высказывания вроде того, что «учитель должен учить» расценивались как вражеская диверсия и «кулацкая» пропаганда. От учителей требовалось не обучать, а «идеологически воспитывать у учащихся вражду к чуждому им классу».

Сотрудник Наркомпроса, некий В. Шульгин писал: «Борясь за темпы коммунистического воспитания, мы должны освободиться от традиционных излишеств… Надо выкинуть все излишнее из программ, надо пересмотреть их под углом зрения ускорения темпа».

И пересматривали, и выкидывали. Большевики, выдвинув лозунг о ликвидации безграмотности, вовсе не собирались заниматься просветительством, которое всегда таит угрозу диктатуре. Ленин, позируя живописцу Ю. П. Аненнкову, высказался вполне определенно:

«Вообще, к интеллигенции, как вы знаете, я большой симпатии не питаю, и наш лозунг „ликвидировать безграмотность“ отнюдь не следует толковать как стремление к нарождению новой интеллигенции. „Ликвидировать безграмотность“ следует лишь для того, чтобы каждый крестьянин, каждый рабочий мог самостоятельно, без чужой помощи читать наши декреты, приказы, воззвания. Цель — вполне практическая, только и всего».

Еще в апреле 1918 года начала реализовываться программа пролетаризации университетов. Для начала в августе того же года отдельным декретом была отменена необходимость среднего образования. Отныне все желающие старше 16 лет получали право поступать в высшие учебные заведения без представления диплома, аттестата или справки об окончании какой-либо школы.

В октябре 1920 года Ленин сформулировал принципы реформы высшего образования:

1) наука только для бедных;

2) никакой свободы преподавания;

3) повышение материального обеспечения сотрудников, преданных советской власти.

Задачи советские студента озвучила в 1924 году боевая подруга вождя — Крупская:

1) учиться марксизму и ленинизму;

2) дополнить пролетарское происхождение усвоением пролетарской идеологии;

3) вооружившись идеологией, преобразовать жизнь.

И пусть мы проиграем в квалификации «красных спецов», зато у нас будет «прочная гарантия того, что поезд пойдет по надежным рельсам и не съедет где-нибудь под откос».

Абитуриентов отбирали по классовому признаку, независимо от уровня их подготовки и способностей. «Положение о высших учебных заведениях РСФСР» предписывало принимать в вузы всех детей рабочих и крестьян, имеющих направления от партийных, комсомольских и профсоюзных организаций. Циркуляр ЦК комсомола указывал: «Основной задачей вузов должна быть подготовка специалистов, преданных партии и советской власти. Эта основная задача может быть достигнута, если командирующие организации проведут тщательный отбор кандидатов в вузы».

8 июня 1922 года на заседании Политбюро были приняты предложения заместителя председателя ГПУ И. С. Уншлихта о разработке мероприятий по вопросам «фильтрации студентов к началу будущего учебного года», установлении «строгого ограничения приема студентов непролетарского происхождения» и «установлении свидетельств политической благонадежности». Вскоре было сделано дополнение к этим пунктам: «До начала учебного года все студенты (кроме членов РКП и РКСМ) обязаны представить отзыв ГПУ по месту нахождения вуза о лояльном отношении к советской власти».

Вступительные экзамены теперь не имели никакого значения. Важны были «чистота анкеты» и благословение партийно-чекистского аппарата. При наличии первых двух условий, большим подспорьем могла стать «пролетарская» внешность и манера поведения. Как вспоминал М. Москвин:

«Чем более „пролетарски“ вы выглядите, чем грубее ваша речь и тупее ответы, тем больше шансов на то, что вы будете грызть гранит науки».

Важно также умение материться, бить «по сопатке», носить одежду по пролетарски и «познать, что грубость не порок, что насилие — добродетель, и только тогда кандидат на высшее образование становится частицей материала, которые пролетаризирует вузы».

Да это же готовый портрет «красного офицера»!

К началу 1925 года в вузах страны удельный вес выпускников так называемых рабочих факультетов (рабфаков) среди студентов составлял уже 43 процента. Пленум ЦК ВКП(б) в июле 1928 года потребовал поднять этот показатель до 65 процентов. Одновременно регулярно производилась чистка учебных заведений от «чуждых элементов». Только в 1925 году из высшей школы изгнали 40 тысяч «социально ненужных» студентов.

* * *

Учебные программы приходилось адаптировать к уровню катастрофически безграмотных молодых пролетариев. Так, в Московском высшем техническом училище (МВТУ) изъяли из программы курс по сопротивлению материалов (Сопромат), дабы не обременять студентов сложностями высшей математики; в ряде университетов упразднили физико-математические факультеты. Как «устаревшие и бесполезные для диктатуры пролетариата» были ликвидированы юридические, исторические и философские факультеты. Тщетно взывал в своем обращении к Совнаркому 8 февраля 1922 года коллектив преподавателей МВТУ:

«Прием в школы массы неподготовленных, иногда почти безграмотных лиц, заставивших столь немногочисленный в России и потому особенно для нее ценный персонал научных работников расточать силы на элементарную подготовку принятых лиц и притом несомненно с худшим результатом, чем это могла бы сделать правильно поставленная средняя школа».

Старорежимных профессоров, возомнивших себя «ценным персоналом», заменяли «красными профессорами». О диком сумбуре и мраке, что царил у них в голове, ярко свидетельствует выдержка из брошюры известного в те времена «педолога» А. Б. Залкинда «Двенадцать половых заповедей революционного пролетариата», опубликованной в 1924 году:

«Пролетариат имеет все основания для того, чтобы вмешаться в хаотическое развертывание половой жизни… Все те элементы половой жизни, которые вредят созданию здоровой революционной смены, которые грабят классовую энергетику, гноят классовые радости, портят внутриклассовые отношения, должны быть беспощадно отметены… Половое влечение к классово-враждебному, морально противному, бесчестному объекту является таким же извращением, как половое влечение человека к крокодилу, к орангутангу»…

Далее шел бред про «классовый противополовой насос», с помощью которого предлагалось «отсосать обратно ценности», похищаемые из пролетарского организма.

Уровень образования вполне закономерно неуклонно снижался, но и в упрощенном варианте качество усвоения материала оставалось невысоким. Так, в МВТУ в 1926 году не успевало 38 процентов студентов, а из 378 выпускников 262 являлись второгодниками. В технических училищах количество второгодников составляло более 55 процентов всех студентов. Сами руководители советской системы образования признавали: «вузы готовят „дефективных“ инженеров и врачей, и их дефективность не заметна потому, что эти инженеры ничего не строят, а врачи работают в условиях эпидемий, косящих людей».

Ничего не строящие инженеры, никого не лечащие врачи, не умеющие воевать военные — все это стало еще одной стойкой советской традицией.

В военные учебные заведения, естественно, направляли отборные молодежные кадры. Ведь они получали в руки оружие, изучали «самую лучшую в мире» и «самую секретную» технику. Поэтому чистоте анкеты придавалось особое большое значение, а сокрытие «чуждого происхождения» считалось тяжким преступлением и сурово наказывалось. Те, кому не повезло с происхождением, имели возможность попасть на службу только при условии сильно выраженной любви к советской власти и публичного разрыва со своими родителями, как, например, сделал сын священника, будущий маршал A. M. Василевский.

Лишь в декабре 1935 года, после знаменитого сталинского изречения «Сын за отца не отвечает», постановлением ЦИК и СНК были сняты ограничения, «связанные с социальным происхождением лиц, поступающих в учебные заведения, или с ограничением в правах их родителей». Но формально. Поскольку практически одновременно вышел секретный циркуляр НКВД, отмечавший, что дети и внуки «бывших людей» являются «контрреволюционным резервом». К тому же теперь гораздо актуальней было не попасть в разряд «врагов народа» или «члена семьи врага народа».

Все же общей грамотности большевикам удалось добиться. В 1939 году основная масса молодежи, поступавшей в военные учебные заведения (43,9%) имела образование 7 классов, у 17% был аттестат за 10 классов, а 14,5% окончили рабфаки или техникумы. Но 25% курсантов получили общую образовательную подготовку в объеме 4–6 классов.

* * *

Для огромного количества развернутых в стране военных училищ и школ не хватало ни материальной части, ни преподавательского состава.

Так, на 1 января 1941 года училища и летные школы ВВС были укомплектованы преподавателями только на 44,1%. В этих же учебных заведении вместо положенных по штату 1276 бомбардировщиков СБ имелось в наличии лишь 535, кабин с двойным управлением вместо 743 было всего 217. Несмотря на то, что в стране ежегодно строили тысячи самолетов, «сталинских соколов» учили летать на устаревшей технике. (Это положение не изменилось и в ходе войны. Ставка делалась не на высокий уровень подготовки военных кадров, а на их массовость. Бывший командующий 4-й воздушной армией маршал К. А. Вершинин вспоминал, как принимал пополнение в ходе подготовку к операции «Багратион»:

«Из 1-й воздушной армии к нам прибыли три авиационные дивизии. Нам стало известно, что 309-я иад на 60% была укомплектована молодыми летчиками, прибывшими из школ. 22 человека из них закончили летную программу только на самолете По-2 и на боевом самолете не летали вовсе. Не лучше обстояло дело и в 233-й шад. В ее составе насчитывалось 22 молодых летчика».

То есть, прямо на фронт направляли пилотов-истребителей, никогда истребителя не видевших, и пилотов-штурмовиков, подготовленных аналогичным образом).

Горючим летные училища обеспечивались на 41,4 % от потребности, танковые — тоже.

Трехлетний срок обучения почти во всех училищах сократили до двух лет, а его качество постоянно ухудшалось, доходя в упрощении до полного примитивизма. Широко практиковались досрочные выпуски. Благодаря такого рода мерам, за три предвоенных года (1939–41) военные училища наштамповали 48 тысяч красных командиров.

Вместе с расстрелянными военачальниками исчезли написанные ими учебники и наставления. СМ. Елизаров вспоминал: «В офицерских училищах нас учили приемам „отбивания конницы справа и слева“, бессмысленной шагистике. А созданных революционными полководцами учебников мы в глаза не видели».

В апреле 1940 года на заседании высшего начальствующего состава, посвященном итогам Советско-Финской войны, был озвучен факт, великолепно характеризующий качество подготовки командных кадров: в 142-й стрелковой дивизии из начальствующего состава лишь 17% знали компас, карту и умели ходить по азимуту!

Зато в учебные планы всех военных и военно-политических училищ, курсов, военных академий, дивизионных партийных и комсомольских школ был введен специальный курс «О методах борьбы со шпионско-вредительской, диверсионной и террористической деятельностью разведок капиталистических стран и их троцкистско-бухаринской агентуры».

На 1 января 1941 года списочная численность командно-начальствующего состава армии и флота составляла 579 581 человек, в том числе в сухопутных войсках — 427 тысяч, в военно-воздушных силах — 113 тысяч. Из них 7,1 % имели высшее военное; 55,9 % — среднее военное; 24,6 % — ускоренное военное образование, а 12,4 % (71 868 человек) вообще не имели никакого военного образования!

В связи с частыми перемещениями многие офицеры перед войной исполняли свои должности непродолжительное время и не успели приобрести необходимый опыт. До половины всего командного состава вооруженных сил имели практический командный стаж от 6 месяцев до одного года. Во всех округах, ввиду некомплекта 77 тысяч кадровых офицеров, 30–40 % командиров среднего звена составляли офицеры запаса с недостаточной военной подготовкой.

В 1944 году Г. К. Жуков вдруг «прозрел»:

«Наши академии, школы и курсы неправильно учили командные кадры, а именно:

1) Теоретическое обучение шло явно в ущерб практическому обучению. Опыт войны показал, что только те командиры оказались хорошими командирами, которые выросли на полевой работе, а не в кабинетах…

2) Наши командиры очень плохо знали и знают технику (авиацию, артиллерию, танки и пр.).

3) Волевые качества нашего командира — инициатива, умение взять на себя ответственность — развиты явно недостаточно, а это пагубно сказалось в ходе войны в первый период»…

Между тем, за шесть дней до германского нападения на СССР сотрудники военного атташе США в Москве составили донесение для Отдела военной разведки с анализом состояния Красной Армии, в котором, в частности, писали:

«Руководство армии состоит из необразованных и даже невежественных людей. В результате чистки 1938 года из армии были изгнаны способные военачальника, что сделало ее сегодняшний высший командный состав в качественном отношении неполноценным.

Офицерский корпус в целом может быть охарактеризован подобным же образом, за исключением офицеров молодого возраста. Возросшее значение, придаваемое последние десять лет системе военных училищ, подняло общеобразовательный уровень среди половины офицеров молодого возраста, но в этом отношении еще предстоит сделать очень много».

Недоучившись, недолетав, недостреляв, «неправильно обученные» свежеиспеченные командиры разъезжались в строевые части принимать технику и «классово сознательный» личный состав…

* * *

Советские «военные доктринеры» полагали, что отдельный красноармеец изначально превосходит любого бойца любой капиталистической державы:

«Классовый отбор, классовый принцип воспитания армии и классовые цели войны пролетарского государства делают Красную Армию несравнимой силой в политико-моральном отношении, а наше тактическое искусство развивается на стержне высокого политико-морального уровня, на базе подвижности, смелости и напора. Сила классового воспитания, проводимая нашей партией, является могучей силой, и притом силой только Красной Армии».

Правда, М. В. Фрунзе, кроме классового воспитания, настаивал еще и на «максимальном умственном развитии красноармейцев», а М. Н. Тухачевский писал о том, что «современный боец должен быть высококультурен, должен обладать способностью к целесообразному и продуктивному использованию передовой техники».

Но откуда было взять этого «высококультурного бойца»?

Основную часть красноармейской массы по-прежнему составляли крестьяне, успевшие пройти «школу коллективизации», пережившие раскулачивание, страшный голодомор 1932–33 годов, голодуху 1936-го и 1937 годов, запуганные террором и навечно закрепленные за колхозами. «Уважаемых хлеборобов» превратили в бесправных рабов, работающих за пресловутые «трудодни», то есть бесплатно. Они выросли в стране, где сочинение доносов возвели в ранг высокой доблести, где наследники Павлика Морозова — «пионеры-дозорники» — собирались на слеты и рассказывали, как посадили в тюрьму своих родственников за украденную с работы катушку ниток, где врачи призывали: «в деле раскрытия вредительств вызвать на соревнование ОГПУ».

Газета «Правда» писала в статье от 21 декабря 1937 года: «Пусть знает товарищ Ежов, что чекисты Наркомвнудела — это не только те, кто работает в карательных отрядах, но и миллионы трудящихся, научившихся большевистской бдительности, научившихся разоблачать врагов народа и составляющих резервы НКВД».

С точки зрения иностранцев, счастливые советские колхозники были низведены до скотского состояния. Вот пример любопытной ситуации. При насильственном вхождении прибалтийских стран в состав Советского Союза, некоторые аборигены, зараженные «бациллами коммунизма», активно тому способствовали: встречали цветами «освободителей», выискивали классовых врагов, помогали НКВД в деле проведении депортаций и других социалистических преобразований. Летом 1941 года многие из них успели сбежать, вместе с семьями их отправили в глубокий тыл. Не в заполярный концлагерь, а в обыкновенные райцентры и деревни — поправить расшатавшиеся нервы. Оказавшись на «интернациональной родине», они испытали новое потрясение:

«Уважаемый товарищ Маленков. На XVIII конференции партии Вы беспощадно раскрыли недостатки в промышленной жизни. Такое же беспощадное отношение нужно сделать насчет колхозной жизни. Если Вы, тов. Маленков, пожили бы в таком колхозе, в каком мне приходится жить, у вас, наверное, волосы встали бы дыбом — вместо настоящего социалистического хозяйства получилось какое-то уродство. Крестьянская масса живет в большой бедноте (главное пропитание — хлеб с водой, да и то не хватает) из-за неряшливости, и можно сказать, преступного руководства. Скажу Вам правду — в фашистской Латвии рабочие жили в гораздо лучших условиях, чем здешние колхозники.

Мы, приехавшие латыши, активные работники за советскую власть в Латвийской ССР, были до того глубоко разочарованы, что наша вера в жизнеспособность социалистического строя получила значительный ушиб… Ведь здесь, в Горьковской области, земля плодородная, и при правильном руководстве доходность можно вполне удесятерить. Нечего ссылаться на недороды — культура таких не знает… Разве это не кричащий факт, что колхозники в течение больше десяти лет существования колхозов не добились больше 1 килограмма хлеба на трудодень? И внешний вид нашей деревни такой, что люди ее готовятся к гибели, нежели к жизни».

* * *

И вот такие идеалы и такую повседневную практику «на стальных штыках и ворошиловских залпах» они собирались принести народам Европы. Эти «освободители» от рождения до самой смерти сами жили в концлагере под бдительным присмотром «вертухаев», зачастую даже не понимая мерзости своего жалкого существования.

(Вспоминаю, как при проходе советских кораблей через Черноморские проливы замполиты и особисты организовывали «вахту бдительности»: матросов загоняли в кубрики, а по периметру верхней палубы выставляли офицеров и мичманов с автоматами, дабы никто не сбежал из социалистического рая — до турецкого берега местами была всего сотня метров; а было это в 1989 году).

Реальные успехи большевиком в деле «культурной революции» были сильно преувеличены. При переписи населения в 1937 году выяснилось, что даже среди молодежи 18–19 лет было 8,5 % безграмотных, а среди 30-летних безграмотным был каждый четвертый.

Весной 1936 года командующий Белорусским ВО командарм Уборевич докладывал:

«Каждый призыв бойцов из деревни приносит к нам в казармы 35 малограмотных на сотню. Но эти „малограмотные“, по сути дела, люди совершенно безграмотные: еле пишут фамилию и в час прочтут две страницы. Это люди, которые не знают, кто такой Сталин, кто такой Гитлер, где запад, где восток, что такое социализм. И в армии мы мучаемся, месяцами обучаем грамоте. У нас имеются инженеры, техники, которые не знают под каким соусом едят термодинамику, не знают дробей, потому что в средней школе черт знает что делалось».

К 1939 году образование в объеме 7-и классов школы и выше имели 8,2% рабочих и только 1,8% колхозников. Ликвидация неграмотности дала подавляющему большинству лишь формальное образование, умение «читать декреты» и выводить каракулями: «Мы не рабы, рабы не мы».

Александр Базаров, исследовав хранящиеся в Государственном архиве Ханта-Мансийской АО документы медицинских комиссий, опубликовал антропометрические данные призывников «образца 1941 года»:

«Изучаю документы на всех 279 человек, призванных из моего родного района в Зауралье: там средний рост составил 153 сантиметра, средний вес — 52 килограмма. По всему региону Урала и Северного Приобья анатомические параметры призывников примерно одинаковы. Редкий призывник выходит за габариты 160 см и 50 кг».

Между тем, «товарищ» Мехлис вещал с трибуны: «С таким пополнением можно и горы ворочать, и скулы выворачивать всем большим и малым козявкам».

Отметим в данной связи, что весовая нагрузка на рядового красноармейца с учетом полного боевого снаряжения и зимнего обмундирования составляла 33,3 килограмма.

* * *

Данный текст является ознакомительным фрагментом.