6. Обсуждение местной администрацией вопроса о «вредности» бухарских евреев (последнее десятилетие XIX века)

6. Обсуждение местной администрацией вопроса о «вредности» бухарских евреев (последнее десятилетие XIX века)

В начале 1890-х годов, с приходом нового министра внутренних дел – Ивана Дурново (занимавшего эту должность в 1889–1895 годах), гонения на евреев достигли, по мнению известного историка Петра Зайончковского[475], апогея. Антиеврейский характер внутренней политики Дурново определялся отношением к еврейскому вопросу Александра III. Яркое свидетельство этому содержится в дневнике директора канцелярии Министерства иностранных дел Владимира Ламсдорфа: «…[министр иностранных дел] Гирс сказал мне, что… Дурново вызвал в нем настоящее отвращение – зная очень враждебное отношение нашего августейшего монарха к евреям, этот государственный человек из карьеризма выказывает себя фанатическим сторонником всех самых глупых и ненужных преследований»[476]. Видный российский юрист Генрих Слиозберг писал, что подчиненные играли на этой чувствительной струнке Александра III, состязаясь в наполнении отчетов его собственными стереотипами о евреях, и в частности «подогревали и варьировали одно и то же блюдо, смотря по сезону, – то об экономическом вреде их, то об обособленности их, то, наконец, о политической их неблагонадежности и, в особенности, о революционном настроении еврейской молодежи, заражающей прочие элементы в школе, и т. п.»[477].

На то, что царь ненавидел евреев, указал в своем дневнике и государственный секретарь Александр Половцов[478]. Он вообще тяжело воспринял произошедшие с приходом Александра III перемены в правительстве и поэтому подал в отставку. Говоря об окруживших царя сановниках, он сокрушенно писал в 1892 году:

Кучка поповичей, семинаристов, бурлаков, жадных проходимцев… ставят своим идеалом русской политической жизни мнимую самобытность, выражающуюся поклонением самовару, квасу, лаптям и презрением ко всему, что выработала жизнь других народов. Идя по этому пути, разыгрывается травля против всего, что не имеет великорусского образца; немцы, поляки, финны, евреи, мусульмане объявляются врагами России, без всяких шансов на примирение и на совместный труд. Лютая… вражда обрекает на смерть все иноверное и иноплеменное, все могущее претендовать на превосходство, забывая, что пред всякою смертью бывает предсмертная борьба, и дай бог, чтобы то была война не смертельная[479].

В результате этих перемен в Петербурге многие чиновники, даже не являвшиеся убежденными юдофобами, с целью дальнейшего продвижения по службе стали проводниками новой политики. В свою очередь, чиновники, отличавшиеся толерантным отношением к евреям, зачислялись в юдофилы и лишались возможности служебного продвижения и получения наград[480].

В начале 1890-х годов ухудшение отношения к себе со стороны чиновничества ощутили и бухарские евреи. Заняв должность начальника азиатского отдела Главного штаба, уже упоминавшийся Лев Костенко (был в этой должности в 1887–1891 годах), прежде относившийся к бухарским евреям с симпатией[481], стал подстраиваться под политику Военного министерства. В 1891 году он писал туркестанскому генерал-губернатору: «Забитые, приниженные среднеазиатские евреи уже начали проявлять свои хищнические интересы, которые, разумеется, надлежит обуздать»[482].

После такого наказа Вревский, который, как отмечалось выше, безуспешно ходатайствовал о расширении прав бухарских евреев, вступивших в русское подданство, тоже захотел реабилитироваться в глазах Военного министерства. Согласившись в начале 1892 года с предложением сырдарьинского военного губернатора Гродекова об ограничении въезда евреев Бухары в Туркестан, Вревский отдал письменное распоряжение политическому агенту в эмирате отказывать в праве на въезд тем бухарским евреям, пребывание которых, на основании сообщений военных губернаторов в агентство, признавалось бы почему-либо вредным. Как показывает приведенный в начале письма Вревского довод о том, что непринятие ограничительных мер против евреев в Туркестанском крае создаст в их лице серьезный противовес русским и мусульманам в промышленности и торговле, «вредность» бухарских евреев виделась в их высокой конкурентоспособности. «Невредным» же бухарским евреям генерал-губернатор предписал выдавать лишь годичные разрешения на проживание в крае – при условии наличия удостоверений от бухарского правительства, разрешающих их выезд из Бухары в Россию[483].

Эта мера вызвала беспокойство не только самих бухарских евреев, но и их торговых партнеров – текстильных фабрикантов Московского промышленного района. В данном районе текстильные фабрики, преимущественно хлопчатобумажной промышленности, доминировали среди промышленных и торговых предприятий[484]. Стремясь сохранить налаженную систему поставок хлопка, московские фабриканты особенно опасались, что устранением их торговых компаньонов, принадлежавших к числу бухарских евреев, воспользуются конкуренты – петербургские банки, которые в то время уже начали проникать в Среднюю Азию[485].

Под давлением московских текстильных фабрикантов министр внутренних дел Дурново предоставил евреям – подданным Бухары право прежнего льготного въезда в находившиеся в его ведении внутренние российские губернии, в том числе и в Москву[486]. Это распоряжение было отдано политическому агенту в Бухаре в год, вошедший в историю евреев России как пора наиболее массовых выселений евреев из Москвы[487], что свидетельствует о высокой степени давления, оказанного московскими промышленниками на Дурново. Не исключено, что подобное же давление фабриканты оказывали и на Ванновского, но оно ни к чему не привело[488]. Въезд евреев Бухары во внутренние российские губернии стал в это время более свободным, чем в Туркестанский край. Для приезда бухарских евреев этой категории в край в их паспортах надпись «На въезд в Россию» должна была сопровождаться припиской «На проезд и проживание в Туркестане»[489].

Во время сбора сведений в 1893 году о деятельности бухарских евреев в Туркестанском крае мнения чиновников разделились. Управляющий Ташкентским государственным банком князь Николай Долгоруков полагал, что «местные (бухарские) евреи в смысле добросовестности и исправности в обязательствах [находятся] не ниже торговцев из сартов, отличающихся значительной скрытностью, лукавством и недостатком чувства торговой чести… В интересах русских жителей края замена торговцев-евреев была бы нежелательна»[490]. Начальник Чимкентского уезда Николай Благовидов, хотя и был знаком с мнением своего начальника, Гродекова, о бухарских евреях, не побоялся указать в рапорте, что они способствуют распространению русских товаров, которые имеют доступные цены «благодаря национальной конкуренции… при участии в ней евреев»[491]. А ташкентский градоначальник Тверитинов написал Гродекову в рапорте немного осторожнее: «В настоящее время никто из туземцев не находят выгод заниматься торговлей мануфактурой оптом и предоставили этот вид торговли в руки азиатских евреев и татар, которые, довольствуясь минимальной прибылью, продают товары сартам по московской цене»[492].

Несмотря на то что остальные подчиненные военного губернатора Сырдарьинской области Гродекова не высказали своего критического отношения к бухарским евреям, в мае 1893 года он сообщил генерал-губернатору, что бухарские евреи хотя и распространяют в крае русскую мануфактуру, но делают это в долг под векселя, эксплуатируя таким образом население и прибегая к неблаговидным проделкам, вроде взыскания одного и того же долга два раза. Затем он выражал уверенность, что среди туземцев найдутся торговцы, способные заменить бухарских евреев[493]. Надо заметить, в архивных материалах мне ни разу не попались обвинения в адрес бухарских евреев со стороны мусульманского населения в повторном взимании одного и того же долга, а потому есть все основания полагать, что Гродеков слукавил, приписав им метод, входивший в клише обвинений евреев в славянофильских кругах.

Военный губернатор Ферганской области Корольков также считал бухарских евреев вредными для края и объяснял их торговый успех тем, что они продавали по демпинговым ценам (на 15–20 % дешевле) товары низкого качества. При этом он указывал, что бухарские евреи «составляют тесно сплоченную общину, все члены которой поддерживают друг друга не только в торговле, но и в других делах, а потому всякое показание или заявление туземцев, сделанное не в пользу кого-то из евреев, сейчас же преследуется со стороны всей еврейской общины»[494]. Дмитрий Логофет считал, что бухарские евреи, захватившие всю торговлю в свои руки, заняты лишь собственным обогащением и не заботятся о качестве привозимого товара[495].

Обвинения в адрес бухарских евреев в импорте низкокачественного товара, главным образом тканей, побудили в 1899 году Министерство финансов к расследованию. Оно выяснило, что те, наоборот, будучи заинтересованы в увеличении оборотов, не только покупали первосортный товар, но и рекомендовали фабрикантам, ткани какого качества и с какими узорами следует изготовлять для среднеазиатских рынков[496]. Попутно отмечу, что стремление бухарских евреев научить русских производителей мануфактуры удовлетворять местный спрос имеет давнюю историю. Еще в 1867 году известный славянофил князь Владимир Мещерский, встретив на Нижегородской ярмарке Пинхаса Абдурахманова, узнал от него, что русские купцы не могут добиться успеха в Средней Азии, так как привозят ткани с узорами и расцветками, не пользующимися популярностью среди местного населения[497]. Один из крупнейших предпринимателей Туркестанского края, Натан Давыдов, писал в воспоминаниях, что еще в четырнадцать лет (т. е. в 1894 году) сам нарисовал для московских фабрикантов узоры тканей, востребованных на среднеазиатском рынке. За это он получил от промышленников премию. Став самостоятельным предпринимателем, Давыдов на основе имевшегося у него опыта в рисовании узоров лично выбирал в Москве наиболее подходящие виды тканей[498]. Утверждения Королькова и Логофета расходились даже с мнением того же Гродекова, писавшего в 1891 году: «…все евреи закупают товары непосредственно у заводчиков или в Москве, тогда как сарты не могут еще отучиться от излюбленного ими способа покупки товаров на Ирбитской ярмарке, куда обыкновенно сбывается разный брак»[499].

Тем не менее бухарских евреев стали обвинять не только в доставке недоброкачественных тканей в Туркестан, но и в поставке московским фабрикантам непригодного хлопка. Так, начальник одного из отделов Туркестанской казенной палаты Сергей Петровский указывал на бухарских евреев как на главных виновников плохого качества хлопка, одновременно сетуя на то, что они прибирают к своим рукам эту торговлю. Удивляясь их предприимчивости, выражавшейся в трех и более ежегодных торговых оборотах, Петровский считал, что бухарские евреи не только не обращали внимания на качество принимаемого хлопка, но и сами его портили[500].

Теоретически можно было бы допустить, что бухарские евреи утяжеляли хлопок, подмачивая или засоряя его. Подобная практика была популярна в крае. Например, еще в 1867 году армянские купцы поставляли такой хлопок из Средней Азии на Нижегородскую ярмарку, что повлекло за собой большой скандал[501]. Крупнейший исследователь хлопководства того времени, агроном и экономист Станислав Понятовский писал: «Почти три четверти всего туркестанского сырца скупается многочисленной армией мелких скупщиков, заинтересованных исключительно в извлечении непосредственной прибыли. Для огромного большинства из них ни марка, ни торговая честь, ни упрочение торговых связей не имеют никакого значения». Описывая далее способы загрязнения хлопка, Понятовский утверждал, что крупные фирмы через систему своих агентов по закупке в какой-то мере препятствуют снижению качества хлопка. И там же он отмечал, что все дехкане специально увлажняют его для утяжеления[502]. Среди бухарских евреев мелких самостоятельных скупщиков хлопка не было. Те бухарские евреи, которые занимались скупкой хлопка через мелких скупщиков-мусульман (о них подробнее поговорим ниже), делали это в качестве агентов и приказчиков крупных фирм своих собратьев[503]. Тот факт, что фирмы бухарских евреев успешно вытесняли своих конкурентов из хлопковой торговли с мануфактурными фабрикантами, свидетельствует о доброкачественности их хлопка. Сам же Логофет двумя годами позже признавал, что русские предприниматели предпочитают иметь дело с бухарскими евреями из-за их «безукоризненной честности, верности слову и отсутствия мошеннических приемов в торговых делах»[504]. Принимая все это во внимание, нельзя не признать обвинения, которые высказывал Понятовский, тенденциозными.

По окончании сбора сведений о бухарских евреях, в ноябре 1893 года, был созван Губернский совет для обсуждения проекта военного министра о запрещении приезда бухарских евреев – иностранных подданных в пределы России. Заслушав справку управляющего канцелярии, члены Совета, пожертвовав экономическими интересами края, приняли резолюцию в русле усиливавшегося в стране антиеврейского дискурса. Об этом свидетельствуют слова протокола, что «при разрешении настоящего дела необходимо иметь в виду ограничения, принимаемые правительством против евреев внутри империи, так как в этом отношении Туркестанский край никакого исключения составлять не может»[505].

Большинство членов Совета хотя и поддержали инициативу своего начальника – военного министра, но не безоговорочно, что видно из включенной в протокол фразы: «…последствия проектируемых мер могут обнаружиться лишь после их осуществления»[506]. Понимая, что наносят удар экономике, они попытались смягчить проектируемую меру, о чем говорит заключительная резолюция:

…в виду довольно обширных торговых оборотов бухарских евреев в крае, признавалось бы наиболее осторожным соблюсти в настоящем деле необходимую постепенность. С этой целью Совет полагал бы:

1. назначить срок, не менее трехлетнего со дня объявления, для применения к среднеазиатским евреям действия, упомянутого выше 1[-м] примечанием к статье 1001.

2. предоставить оперирующим в Туркестанском крае среднеазиатским евреям в течение этого срока испросить для себя разрешения господ министров на дальнейшее производство торговли в крае и

3. предоставить генерал-губернатору назначить тем из евреев, которые не получили означенного разрешения, сроки для окончательной ликвидации торговых их дел в крае[507].

Эту резолюцию Военное министерство в преддверии повторного слушания в Государственном совете передало в Министерство финансов. Там нашли, что запрещение евреям Бухары приезжать в Россию все же вредно отразится на торговле со Средней Азией. Против проектируемого Военным министерством закона снова выступили текстильные фабриканты Московского промышленного района[508]. Раздавались голоса в защиту бухарских евреев и среди русской интеллигенции, иногда даже несколько искажавшие туркестанские реалии. Рассказывая в Московском историческом музее о своей поездке в 1893 году по Средней Азии, русский путешественник Александр Розов с симпатией высказался о бухарских евреях, отметив, что значительная часть их эксплуатирует не людей, а природу, занимаясь земледельческим трудом[509].

Энергичное противодействие проектируемому закону со стороны Министерства финансов, текстильных промышленников, самих бухарских евреев, изменение соотношения сил между членами Совета генерал-губернатора, а также передышка в инициировании гонений на евреев в России в середине 1890-х годов из-за смены императоров усилили колебания старших чиновников туркестанской администрации. На своем заседании 19 октября 1895 года члены Совета туркестанского генерал-губернатора, признавая отсутствие у местного православного населения каких бы то ни было шансов потеснить других купцов в торговле хлопком и мануфактурой, отметили, что при принятии ограничительного закона хлопковая торговля из рук бухарских евреев – иностранных подданных перейдет в руки их собратьев – русскоподданных бухарских евреев, а также в руки татар и сартов. Подчеркивая нежелательность подобного перехода, члены Совета заявили, что сарты по своим хищническим устремлениям мало уступают евреям западной полосы России. Таким сравнением туркестанские администраторы сознательно или неосознанно противопоставляли бухарских евреев ашкеназским, традиционно размещаемым властями на самой верхней позиции воображаемого списка вредных этносов. Члены Совета также опасались, что планировавшееся выселение нанесет урон российской промышленности и местной торговле из-за разрыва сложившихся коммерческих связей. Кроме того, отмечалось, что бухарские евреи являются распространителями русских мануфактурных товаров, и не только в Средней Азии, но и в Афганистане и Персии[510].

Опасаясь перенаправления Военным министерством основного удара проектировавшегося закона с предпринимателей на бухарско-еврейских ремесленников, члены Совета туркестанского генерал-губернатора заявили, что в результате «будет прекращен прилив мелких торговцев, кустарей, ремесленников и тому подобных промышленников, бо?льшая часть которых, поддерживая свое существование продуктивным трудом, являются в недавно покоренном и малокультурном крае полезным элементом»[511]. В заключение Совет большинством голосов даже поддержал первоначальное предложение Вревского о расширении прав бухарских евреев, вступивших в русское подданство, до уровня прав бухарскоподданных евреев, предоставив первым возможность свободной приписки на жительство не только к пограничным, но и ко всем остальным городам края[512].

Приверженцы жестких мер на этот раз остались в меньшинстве. Их позицию выразил в «Особом мнении» Корольков, занявший должность военного губернатора Сырдарьинской области (1893–1905) вместо Гродекова, отстраненного от этой должности с переводом в другую губернию за расстрел толпы мусульман во время холерного бунта в Ташкенте. Корольков заявил, что евреи захватили у русских мануфактурную торговлю в крае, «своей приспособляемостью к хитрым торговым далеко не всегда чистым комбинациям устранив даже торговца по натуре сарта от конкуренции…»[513]. Воспользовавшись тем, что другие члены Совета, за исключением юдофоба Нестеровского, проживали в крае лишь несколько лет, Корольков в своем заявлении слукавил, поскольку не мог не знать, что русские купцы всегда были далеки от доминирующих позиций в торговле вообще и в мануфактурной торговле – в частности. И это мы обсудим чуть ниже.

Корольков также утверждал, что высокая конкурентоспособность бухарских евреев вытекает из их кагальной организации и неразборчивости в средствах для достижения наживы. Претендуя на роль знатока края и бухарско-еврейской предпринимательской деятельности, он так описывал методы их торговли:

Бухарские евреи… ведут свою торговлю в кредит, забирая товар с фабрики под векселя с полуторагодичным сроком расчета. Доставив товар на место, они начинают продавать его в Туркестане по московской цене, в явный себе убыток. Такое понижение цен привлекает к ним покупателя, и груды ситца быстро превращаются в деньги, которые тотчас же идут в рост, и то, что еврей потерял на продаже товара, с лихвой вернется на проценты по кредиту частным лицам. При отсутствии здесь свободных капиталов, мелкий частный дисконт [кредитный процент] держится очень высоко и редко когда падает ниже 48 % годовых. Несомненно, что при таких условиях кредит московских фирм дает неисчислимые выгоды еврею, который при начале дела, не имея копейки в кармане, становится дисконтером тотчас по продаже первого аршина ситца… Несомненно, что при таких условиях населению очень дешево обходятся произведения мануфактурных фабрик, но очень дорого обходится еврей, высасывающий свою выгоду на привычной ему сфере ростовщичества…Два-три подобных сотрясения местного мануфактурного рынка влекут за собой несостоятельность купцов из среды русских или сартов, а бухарские евреи упрочивают свое положение, устраняя легальнейшим образом своих конкурентов с арены борьбы по сношению с Москвой[514].

Такой взгляд на предпринимательскую деятельность бухарских евреев требует особого комментария.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.