К вопросу о национальном движении

К вопросу о национальном движении

Но что же такое национальное движение? Каковы его функции? Какой смысл мы вкладываем в понятия национальное строительство и формирование национальной общности? На этих вопросах необходимо остановиться подробнее, раскрыть их, не вдаваясь, однако, в теоретические тонкости. Они рано или поздно заканчиваются риторическими вопросами: что такое нация, чем она отличается от этноса; является она феноменом этническим, политическим или культурным; а также что такое национализм, национальное самосознание и прочие категории, так или иначе связанные с проблемами осмысления нации. Все эти вопросы выходят за рамки настоящего исследования. Здесь же следует хотя бы вкратце обрисовать методологические подходы к указанным проблемам.

Концепций и теорий нации и национализма, пожалуй, столько же, сколько и авторов этих концепций, и единого мнения о сущности этих феноменов, по сути, нет. Также нет и единой точки зрения, что такое украинская нация и что она собой представляет[9]. Более того, создание универсальной теории национализма представляется невозможным, ибо свести все многообразие человечества к неким единым для всех лекалам весьма затруднительно. Впрочем, нации и национализмы в этом «не виноваты»: не меньшие трудности возникают и при попытке создать некие единые стандарты социально-экономического развития разных обществ. И наконец, надо помнить, что все систематизирующие построения – это в известной мере абстракции, результат работы человеческого разума. Выдающийся русский химик академик А. М. Бутлеров, создавший и обосновавший теорию химического строения, повторял, что, как бы ни была совершенна теория, она только приближение к истине. Если сказанное применимо к естественным и точным наукам, то познание общества – сложной и тонкой системы, материальность которой отличается от материального в привычном понимании этого слова, и тем более его прошлого, оказывается задачей еще более трудной.

Мир нельзя познать. Его можно познавать, изучать, бесконечно приближаться к истине. Как в действительности складывались нации, что послужило толчком к их формированию, какие факторы стали при этом решающими? Что вообще является движущей силой общества, что наполняет его Жизнью? Как национальные ценности, категории нации, стали основополагающими ценностями второй половины XIX–XX в. и даже современности, общественно принятыми, объясняющими и активно творящими мир? Со стопроцентной уверенностью этого сказать не может никто. Остаются анализ фактического материала, построение теоретических схем, бесконечное приближение к истине. Все это, без сомнения, затрудняет подход к исследованию конкретных вопросов, имеющих выход на теоретические аспекты, так или иначе связанные с проблемами нации и национализма. Но это не значит, что надо отказаться от попыток понять и объяснить пути общественного развития. Ведь жизнь как раз и состоит в движении, в вечном приближении.

Существует два основных подхода к феномену нации. Первый, примордиалистский, или этногенетический, основан на положении, согласно которому нация в форме этноса и народа существует во все времена. Она не остается в одинаковом состоянии и проходит различные этапы своего развития. Так как в основе ее лежит этническое общество, обладающее набором специфических черт, то и развитие нации происходит не с нуля, а состоит в последовательной смене стадий развития этноса в народ и нацию[10]. Приверженцы этого подхода, перенося его на украинскую почву, утверждают, что украинцы существовали с древних времен. Уже в Киевской Руси была создана украинская этнокультурная или даже этнополитическая общность. Попытки этой национальной общности перерасти в национально-государственную (Запорожская Сечь, княжество Русское, создание которого предполагалось по Зборовскому договору 1649 г.) были предприняты в XVI–XVII вв. После того как эти попытки окончились неудачей, данная общность продолжала существовать в латентном состоянии, находясь в составе Российской и Австрийской империй. В XIX в. она пережила период национального возрождения и приобрела черты современной украинской нации. Затем национальная общность снова вступила в борьбу за национально-государственный статус. В советское время она существовала уже в полулатентном виде (ведь и украинская нация, и украинская государственность были общепризнаны и зафиксированы), а на рубеже 1980–1990-х гг. снова претерпела возрождение и добилась-таки действительного превращения в национально-государственную общность.

Данный подход (конечно, не такой схематичный и более вариативный) является преобладающим в современной украинской исторической науке и обществоведении[11]. Он имеет как сильные, так и слабые стороны, но, главное, страдает прямолинейностью и ограниченностью, препятствующими пониманию истории во всей ее полноте и многогранности. Оставив в стороне критику этого подхода, заметим, что согласно ему украинская нация возникла именно потому, что должна была возникнуть, а формирование нации предстает в виде процесса, генетически запрограммированного заранее и развивающегося вопреки всем преградам только благодаря самому факту существования этноса[12].

Есть и другой, конструктивистский подход к проблеме. Он заключается в точке зрения на нацию как на продукт современной индустриальной эпохи[13]. Согласно этому подходу нижняя хронологическая граница сложения наций отодвигается к концу XVIII – началу XIX в., то есть к началу эпохи капиталистических отношений, менявших базис общества и его структуру, и ко времени Французской революции, секуляризовавшей человеческое сознание и выдвинувшей идею народного суверенитета и формально-правовую теорию национального государства. Главные отличия национальных общностей от донациональных состоят в общественных связях, изменившихся под воздействием нового способа производства. Так, известный специалист в данной области, австрийский историк А. Каппелер к чертам обществ нового типа относит их массовый характер, связанный с участием широких масс населения в политике. Такие коллективы формируются «по вертикали», что делает их социально мобильными, в отличие от донациональных сословных обществ, организованных «по горизонтали». Каппелер также подчеркивает, что в национальных сообществах национальная идея приобретает значение важнейшей составляющей государственных (и иных) идеологий и общественного сознания, оттесняя или отменяя такие ранее господствовавшие формы, как религиозное, сословное, династическое, территориальное сознание[14].

Такие особенности приобретаются только в условиях индустриального хозяйства, урбанизационного перехода от общества сельского к обществу городскому, развития народного образования, средств сообщения и связи, иных коммуникативных возможностей. С одной стороны, эти факторы являются двигателями общественного переустройства, а с другой – следствиями и признаками этой трансформации, создающей новые способы видения окружающего мира. Порождением эпохи Просвещения и рационалистической революции (как предтечи и непременного условия социально-экономических изменений внутри европейских стран) стал отказ Западной (особенно протестантской) Европы от религиозно-христианского миропонимания и миротолкования. Иными словами, отказ от сознания, что мир является Богосотворенным и развивается по неведомому для человеческого разума, но открытому для понимания через веру Божественному Замыслу и Провидению. Новый способ миротолкования был антропоцентричным: творцом вместо Бога оказывался человек, который и становился центром нерелигиозной картины мира. Отказ от христианского мировоззрения потребовал создания нового социокультурного пространства, утверждения иных ценностей, которые придали бы легитимность общественному развитию и служили ему философией. Одним из таковых стал националистический дискурс.

Несомненно, что на западе Европы социально-экономические и идеологические перемены начались и осуществились раньше, чем на востоке и в Российской империи, где промышленная революция произошла позже. Но проникновение рожденных на Западе теорий и способа мышления категориями национального на просторы Восточной Европы, в том числе в малороссийские губернии России, началось несколько раньше, чем там сложились социально-экономические условия для становления национальных коллективов. Впрочем, реальную возможность влиять на широкие массы населения эти теории получили лишь тогда, когда в обществе началась структурная перестройка. Именно тогда национальные формы мышления стали реальностью, до тех пор оставаясь идейными течениями, к тому же весьма узкими и маргинальными.

Конструктивистский подход подразумевает, что национальная идентичность, национальные черты – плод более высокого и сложного уровня развития общественного сознания. Они не бывают врожденными, изначально данными признаками этнического коллектива, а приобретаются с течением времени и под воздействием определенных объективных и субъективных факторов. По словам британского исследователя Э. Геллнера, «нации являются созданием человеческих убеждений, верности и солидарности», причем «национализм не есть пробуждение наций к самосознанию: он изобретает нации там, где их не существует»[15]. Хотя точнее (и сам Геллнер, кстати, именно это имеет в виду) говорить так: еще не существует и именно в виде таковой. Более мягко тот же принцип «нации делает человек» толкуют другие нациологи. Так, американский ученый Б. Андерсон считает нацию воображаемым сообществом, то есть таким, члены которого не знают и не могут знать лично или понаслышке большинство других его членов, одна ко имеют представление о таком сообществе и его образе[16]. Иными словами, нация может быть воображена (ее образ будет сформирован), а затем она развивается – модулируется, видоизменяется, приспосабливается к меняющимся условиям и отвечает на вызовы времени.

По-новому взглянуть на ход формирования национальных коллективов позволяет синергетический подход к истории. В основе его лежит представление о нелинейности, неустойчивости, непредопределенности и альтернативности развития. Этот подход позволяет не обходить молчанием, а, наоборот, учитывать и оценивать влияние на ход того или иного процесса множества различных случайностей, воздействий, кризисных и переломных моментов, открывающих возможность для качественного изменения этого процесса и использования иных, альтернативных путей его развития. Иными словами, синергетический подход предполагает отношение к историческому процессу как к многовариантному и непредопределенному.

На основании конструктивистского и синергетического подходов, а также анализа фактического материала (в конкретном случае украинского) можно прийти к следующему заключению. Становление национальной общности не является линейным и внутренне предопределенным, а потому безальтернативным развитием (наподобие, скажем, превращения личинки в куколку, а куколки в бабочку). Оно предстает в виде нациотворения, строительства нации – непредопределенного процесса создания у данного этнического коллектива специфических черт и национальных признаков, осознаваемых его членами в качестве неких символических ценностей, и выработки на их основе национальной идентичности и самосознания. Поскольку облик будущей национальной общности не предопределен внутренней логикой развития этого коллектива, которому еще только предстоит превратиться в нее, не предопределенным является и сам конечный результат этого процесса. Образно говоря, личинка не обязательно должна стать куколкой, но, даже став ею, может превратиться в какой-нибудь другой вид бабочки[17]. Следовательно, усилия по утверждению того или иного варианта национальной идентичности могут увенчаться как успехом, так и неудачей (естественно, с точки зрения участников национального движения), причем даже в случае «удачного» завершения национального строительства его конечный результат может отличаться от того идеального образа, который имелся изначально.

Таким образом, можно предложить следующую формулировку: нациостроительство – это совокупность культурных, политических, психологических процессов, направленных на выработку специфических национальных черт и признаков, присущих национальной общности – человеческому коллективу, находящемуся на определенной социально-экономической и политической ступени развития, и преобразование данного коллектива в соответствии с выработанным национальным типом.

Нациостроительство не идет само по себе. Его берет на себя национальное движение. Оно является формой, в которой осуществляются процессы нациостроительства, способом существования и жизнедеятельности этой совокупности процессов. Известно, что историю делают люди и без них нет истории. Поэтому национальное движение (как и любые другие движения) – это, прежде всего, какое-то число единомышленников, людей, разделяющих определенные ценности и убеждения, верующих в них и в свое дело. Но при исследовании исторического процесса, при изучении человеческого общества исследователь вынужден прибегать к обобщениям и систематизации. Так на свет появляются семьи, роды, племена, классы, социальные группы, профессиональные коллективы, партии, движения, нации и прочие единицы систематизации, созданные умозрительно, но имеющие под собой вполне определенные материальные основания. При этом «пропадают» люди – непосредственные участники и творцы истории, но зато открываются более широкие возможности для анализа и обобщений. Такой подход применим и к национальным движениям.

Конечно, объектом любого исследования являются люди, в данном случае – адепты движения, но все вместе, на сознательном и подсознательном уровне объединенные общей целью и верой, единым способом видения мира, они представляют собой некую целостность, систему, единство противоположностей, форму социального движения материи, «ответственную» за развитие процессов формирования национальной общности и служащую той средой, где эти процессы развиваются.

Национальное движение – процесс не линейный и не единонаправленный. Сравнить его можно с уличным движением, где все его участники – пешеходы или транспортные средства – действуют самостоятельно, движутся по своим делам, преследуют свои цели и задачи, но при этом все вместе являются составными частями одного общего процесса, подчиняются его законам и действуют в одном направлении, сознательно или неосознанно выполняя главную задачу движения – перевозку грузов и пассажиров. Аналогичная ситуация и с движением национальным. Это упорядоченная сумма разнонаправленных составляющих. При таком подходе, когда национальное движение рассматривается именно как система, как форма воплощения нациотворческих процессов (и, естественно, не забывается, что за ней стоят конкретные люди), открываются широкие возможности для изучения истории Украины.

Сформулируем это более сжато. Итак, национальное движениеэто многовекторная деятельность групп людей, вместе представляющих сложную систему, ответственную за осуществление процессов формирования нации и служащую средой, в которой эти процессы нациостроительства развиваются.

Такова основная цель национального движения. Все прочие, более конкретные (в сфере ли культуры, политики, образования и т. д.) – лишь частные ее проявления. Как любая система, национальное движение включает направления, которые выполняют свои задачи, развиваются и действуют независимо друг от друга, а порой и конкурируя друг с другом, как, например, конкурируют друг с другом политические партии. Но при этом, сознательно или неосознанно, они являются частями единого процесса, направленного на формирование и развитие национальной идентичности и становление национальной общности. Скажем, можно выделить светское и церковное (церковные организации) крыло национального движения. Первое включает различные области общественной деятельности, например науку, прежде всего гуманитарные дисциплины, ответственные за создание теоретических и идеологических учений (история, философия и т. д.). К нему относится система образования, а также культура: литература, музыка и в меньшей степени живопись и скульптура (так как последние не обладают такой силой общественного и эмоционального воздействия, какая присуща художественному слову и музыкальному произведению). Направления, в свою очередь, подразделяются на более мелкие сегменты. Например, в области науки – научные общества, институты, кафедры, клубы, вокруг которых группируются адепты национального движения и через которые они ведут свою работу. В сфере культуры такими сегментами являются творческие союзы и группы, литературные объединения и т. п.

Национальное движение может быть структурировано в общества и организации, в нашем случае, например, в церковные структуры или культурно-просветительские общества, а может и не иметь собственных организационных форм и действовать через структуры, которые не являются плодом усилий этого движения (скажем, государственные школы и прочие учебные заведения, научные учреждения). Национальное движение может развиваться и действовать вокруг учреждений культуры – литературных обществ, творческих союзов и иных организаций, а может иметь свои сценические, хоровые, художественные коллективы, образованные ради развития и пропаганды «национальной» культуры. Национальное движение может иметь четкое политическое оформление, не в смысле выдвигаемых требований, а в смысле структурированности в политические организации – партии, а может и не иметь его, оставаясь на уровне идей и настроений определенных кругов общества.

Адепты национального движения могут придерживаться каких угодно политических взглядов, разделять любые системы ценностей, от консервативных до либеральных и социалистических. Общей платформой для них является отношение к национальному фактору (который лежит в иной плоскости, нежели социальный, экономический и политический) как к жизнеопределяющему. Различия в подходе к общественному устройству не мешают этим людям считаться националистами и быть ими. Здесь под националистами понимаются такие люди, которые принимают, а также стараются интерпретировать категории национальных интересов и нации как символические ценности. Для них национальное является первоочередным и главным, определяющим и направляющим их мировоззрение и социальное поведение, хотя, в то же время, их понимание конкретного выражения этого национального может различаться. Надо сказать, что данный подход – новый для российской общественности, относящейся к национализму подсознательно настороженно и воспринимающей его в публицистических и идеологическо-оценочных категориях[18].

За годы своей монополии коммунистическая идеология утвердила в общественном сознании штамп о несовместимости национализма и социализма (вернее, коммунизма), связывая последний лишь с интернационализмом. Не вдаваясь в тот смысл, который вкладывался в эти понятия, заметим, что данный штамп был не более чем отголоском идейно-политической борьбы большевиков за утверждение своего подхода к пониманию национального и социально-политического устройства общества, а также его практического воплощения. История, и в том числе отечественная, свидетельствует, что национализм и социализм/коммунизм нередко выступали вместе, а то и сливались. Особенно ярко это было видно на примере национальных республик, и в том числе Украины, где наблюдался такой феномен, как «национал-коммунизм», имевший тенденцию превратиться в антитезу «интернационального коммунизма», под которым националисты, а часто и «национал-коммунисты» понимали российский великодержавный национализм. Просто люди, разделявшие левые и даже коммунистические взгляды и считавшие себя коммунистами, мыслили национальными категориями и видели в них некие символические ценности. На практике это становилось заметно хотя бы потому, что, называя себя коммунистами, они непременно добавляли прилагательное – украинский, грузинский и т. д. Поэтому левореволюционное движение или коммунистическая партия вполне могли стать и становились полем деятельности для националистически мыслящих людей, а «национал-коммунизм» вполне можно считать одной из составляющих национального движения.

Но все сказанное выше о структуре национального движения относится, прежде всего, к украинскому движению и не является какой-то характеристикой для прочих движений, например славянских народов Европы. Напротив, последние невозможно представить без четкой организации в общества и партии, которые были показателем политической зрелости движения и знаменовали наступление очередного этапа в его жизни[19]. Однако реалии России, а затем СССР, в которых приходилось действовать украинскому движению, а главное, особенности самого движения придавали ему неповторимую специфику. Поэтому отсутствие каких-то составляющих элементов или неполная структурированность для украинского национального движения не является чем-то необычным. Становление каждого национального коллектива – явление неповторимое, имеющее сходство с аналогичными процессами у других народов лишь в основополагающих принципах своего развития. Объединяет все секторы, направления, сегменты национального движения, придает им общий фундамент и вектор развития и, собственно, делает их таковым национальный фактор, который для участников движения является символической ценностью, определяющей и мотивирующей их сознание и поведение.

Общепринятой является подтвержденная фактическим материалом точка зрения, что у истока национальных движений стоят небольшие группы активистов – их идеологи и организаторы. Они могут стать культурной и политической элитой общества, но лишь в том случае, если это общество будет ими создано. Кроме того, за этот довольно продолжительный период может смениться несколько поколений адептов движения. В момент же становления национального движения, с точки зрения того коллектива, в котором оно начало свою деятельность, участники движения являются маргинальной группой. Роль адептов движения состоит в том, что они вырабатывают умозрительные черты будущего национального коллектива, его идеальный образ, который можно условно назвать национальным фантомом. Они конструируют то пространство, которое должно соответствовать его идеальному образу (российский исследователь А. И. Миллер называет это пространство идеальным Отечеством). Этот идеальный, пока еще умозрительный национальный фантом и призван стать той целью, к которой следует стремиться и в соответствии с которой вырабатывать реальные отличительные особенности этого коллектива, формировать его национальную идентичность и утверждать национальное самосознание. Между тем моментом, когда образ национального фантома возникает, и тем моментом, когда соответствующая ему национальная идентичность получает осязаемое оформление и проникает в сознание большинства членов этого сообщества, проходит значительное время, в которое и осуществляется многовариантный и непредопределенный процесс национального строительства. Иными словами, его можно сравнить с реализацией того или иного проекта национального сообщества.

В мире вообще и человеческом обществе в частности нет ничего постоянного, ничего окончательно определенного. Жизнь – это развитие, постоянное изменение, преобразование. Нации не составляют исключения. Это живая материя, отражение бытия и продукт общественного сознания. Нация находится в движении и развивается, она существует, пока в ее членах поддерживается живой огонь сознания ее реальности, сознания своей сопричастности с ней, нераздельности своей судьбы с ее судьбой. И все же говорить, что нация создана и стала реальностью, можно. Она может считаться таковой, когда ее образ, черты станут символическими ценностями для всего или для большей части данного коллектива, когда его члены будут позиционировать себя в окружающем мире исходя из сознания своей принадлежности к ней. Ее реальность не только объективна, но и субъективна и заключается еще и в том, насколько конечный результат соответствует идеальному образу нации и насколько ее строители считают этот результат соответствующим изначальному идеалу.

Следует пояснить, что в данном случае понимается под проектами национального строительства. Это создание группой интеллектуалов умозрительной конструкции национальной общности – национального фантома, и «привязка» его к конкретным условиям – субъективным факторам: этническим, культурным, социальным, экономическим особенностям того населения, у которого предполагается сформировать определенную национальную идентичность[20]. Этим условиям надлежит стать «плотью» для умозрительных национальных фантомов и превратить их в живые национальные организмы.

Указанные факторы часто называют объективными признаками национальной общности. И действительно, и язык, и территория, и социокультурный, психологический тип, и хозяйственные особенности (общность экономической жизни), взятые как признак, являются чертами данного коллектива, делают его отличным от других[21]. Но в то же время ни один из этих «объективных» признаков, ни даже все они вместе сами по себе не играют решающей роли в становлении национальной идентичности. Язык, этническое происхождение, вероисповедание, культура и территория становятся действительно объективными признаками данной общности лишь тогда, когда в сознании отдельного человека, в сознании групп населения и общества в целом превращаются в субъективные символические ценности[22]. Когда, скажем, украинский язык представляется чем-то большим, нежели средством коммуникации; борщ и сало воспринимаются не как еда, а как ценностные атрибуты определенной общности; а гопак рассматривается не как народный танец, а как некая национальная философия, заключенная в символический набор телодвижений и жестов, причем философия боевая, направленная на борьбу с внешним (инонациональным) врагом. То, как культура может стать такой ценностью и превратиться в объективный признак, наглядно демонстрирует судьба поэзии Т. Шевченко и культ самого поэта. Таким образом, «объективные» признаки становятся таковыми в ходе их трансформации в символические ценности, то есть в процессе формирования национальной идентичности.

Поскольку преобразование этнических коллективов было характерно для всех европейских стран, нациотворение той или иной общности реализовывалось в тесном взаимо– и противодействии с другими проектами, которые, в свою очередь, стремились утвердить среди того же населения свои ценности и свою национальную идентичность[23]. В случае с национальным развитием «Украины» альтернативой украинскому выступали Общерусский проект (или проект Большой русской нации) и польский проект. Вернее сказать, именно украинский национальный проект выступал в качестве альтернативы двум другим, как имевшим более глубокие исторические корни.

Оба проекта подразумевали включение в развитие собственной национальной идентичности того восточнославянского населения, которое сторонниками украинского проекта трактовалось как украинское, русского – как малорусское, а польского – как русинское. Борьба велась за население и территории, на которых это население проживало. Наиболее яркий пример – столкновение общерусского и украинского проектов, претендовавших (и продолжающих претендовать) на одно и то же население и территорию, на одни и те же святыни, на одно и то же прошлое и, естественно, взаимно отрицающих друг друга и альтернативную идентичность для «подконтрольного» населения.

О проектах нациотворения речь еще будет идти. Здесь же, для лучшего понимания состояния общества и стоящих перед украинским движением задач, стоит привести еще одну модернистскую версию украинского нациогенеза, предложенную американским исследователем украинского происхождения Р. Шпорлюком. Он исходит из тех позиций, что Украина была «окраиной» России и Польши. Когда под влиянием индустриально-капиталистической модернизации начинается трансформация русского и польского обществ в общества современного типа, в которых национальная идентификация и идеология стали приобретать ведущее значение, украинцы оказались в непростом положении. Дилемма состояла в том, станут ли они из «полуфабриката» и «окраинного общества» частью русской или польской наций (к тому времени для российской Украины актуальность сохранял лишь общерусский вариант) или сами превратятся в особую, такую же современную нацию. И далее Р. Шпорлюк указывает, что в силу определенных традиций (культурных, исторических, государственных) и стремления «украинцев» непосредственно войти в мировое сообщество был выбран второй путь и начато создание «Украины» как особого национально-культурного и политического сообщества. Этот же процесс означал отказ от иной идентичности и удар по русскому и польскому проектам[24].

Подход Р. Шпорлюка к проблеме появления «Украины» как национального организма заслуживает внимания, но после того как будет пересмотрена его основная посылка, а именно: положение о наличии «украинцев». Такая посылка является широко распространенной, причем не только среди сторонников этногенетического подхода. Это считается как бы само собой разумеющимся, поэтому стереотипы мышления ведут и к одинаковым выводам. Но вот существовал ли «украинский народ» как некий вполне оформленный самодостаточный организм, осознающий себя таковым? Факты свидетельствуют об обратном.

Было бы некорректно утверждать, что украинцы оказались перед каким-то выбором. Перед выбором оказались деятели национального движения. Ведь «украинцев» еще предстояло создать, еще предстояло внушить населению Малороссии, Новороссии, Волыни, Подолья, Слобожанщины, Приазовья украинское национальное сознание, распространить украинскую идентичность. Можно сказать, что национальную идентификацию пришлось выбирать именно тем группам образованного малороссийского общества (и в том числе самим активистам национального движения), которые были готовы к восприятию такого рода вопросов. Украинский проект (термин, кстати, был введен в употребление Р. Шпорлюком) не был ответом малороссийского общества на дилемму, которую во второй половине XIX в. поставило перед ним общественно-политическое и социально-экономическое развитие Европы и Российской империи. Он был лишь одним из нескольких возможных вариантов его трансформации, и ему только предстояло утвердиться в качестве такового. В отличие от позднейших историков деятели украинского движения вполне отдавали себе отчет, что «украинцев» как нации нет и их только предстоит создать. Именно так, как целенаправленное распространение малочисленными группами «украинцев» национальной украинской идентичности на широкие этнографические массы и превращение этих масс из «малороссов» и «русинов» в украинскую нацию, излагал суть украинского движения его виднейший деятель и руководитель М. С. Грушевский[25].

Вкратце ознакомимся с тем, что представляли собой эти проекты. Согласно польскому проекту, идеальным отечеством поляков была Польша в границах 1772 г. В этих же границах виделась и польская нация, которая включала бы три «братских» народа: собственно поляков, русинов (в современной терминологии – украинцев) и литвинов (белорусов). При этом не учитывалось, что поляки – народ западнославянский, не имеющий с остальными «братьями» близкородственных культурных связей. Да и их отношения были далеки от «братских» (что отразилось в народной памяти).

Если об украинском проекте еще пойдет речь, то содержание общерусского проекта стоит пояснить. Не вдаваясь глубоко в проблематику нациогенеза русских (хотя она весьма интересна, но при том слабоизучена (!) и к тому же имеет непосредственное отношение к украинскому нациогенезу), укажем лишь на следующие моменты. Вхождение в середине XVII в. части южнорусских земель (Левобережья с Киевом) в состав Российского государства имело огромное значение и для малороссов, и для великороссов. Оказало оно влияние и на дальнейшую судьбу самой России. Народное восстание, возглавленное Богданом Хмельницким, и Переяславская рада, открывшая собой воссоединение обеих частей Руси и интеграцию Малороссии в состав России, стали настоящей точкой бифуркации. Иными словами, точкой ветвления исторического процесса, в которой накопившиеся качественные изменения ситуации переламывают прежний ход развития (в данном случае и западнорусских земель, и России, и Польши, и Турции с Крымом), направляя его в новое эволюционное русло.

Не будет преувеличением сказать, что становление России как империи и последующее превращение в сверхдержаву явилось результатом совместного труда великороссов и малороссов, их совместным детищем. Точно так же, как и культура XVIII–XIX вв. (и XX тоже), которую мы сейчас называем русской, не была «русской» в современном понимании этого слова, а была плодом творчества Великой, Малой и Белой Руси. В русском общественном сознании «русскость» чаще всего рассматривалась как нечто более широкое, чем «великорусскость». Она распространялась на малороссов и белорусов, то есть на то русское (восточнославянское) православное население, которое имело общие этнические и культурные корни и составляло ядро русского идеального Отечества, в границы которого входила территория всей Древней Руси. И велико-, и мало-, и бело– и карпаторуссы (жители Восточных Карпат) считались русскими, неразрывными частями единой большой общности. Естественно, ни о какой дискриминации на личностном уровне мало– и белорусов не было и речи: представителям этих народностей был открыт доступ ко всем карьерным возможностям, вплоть до самых высших постов в государстве. При этом им не приходилось ломать себя, переходя в совершенно иную общность и навсегда порывая с «отеческими гробами», как это приходилось делать малоруссам при интеграции в Польское государство и общество.

Было бы неверно полагать, что триединая русская нация существовала в виде устоявшегося современного организма. Она еще оставалась на уровне проекта и так же, как и украинская, являлась одним из возможных вариантов национальной трансформации российского (и малороссийского) общества. И этот проект тоже нуждался в претворении в жизнь, то есть подразумевал интеграцию нескольких русских «племен» (по терминологии того времени) в национальную общность. Но при этом образ Большой русской нации (формировавшийся, кстати, и в Киеве, и во Львове) присутствовал в сознании подавляющей части российской и малороссийской общественности и значительной части правящих кругов, а среди простого народа – на уровне чувства общности.

Триединый русский народ составлял этнический центр Российского государства и занимал самую высокую ступеньку в этнической иерархии империи. Хотя, наверное, правильнее и логичнее будет вслед за А. Каппелером сравнить эту иерархию не с лестницей, а со сферическими кругами, расходящимися от культурно-этнического ядра, которым был русский народ (великороссы, белоруссы и малороссы, этнические границы между которыми были весьма нечеткими)[26]. При этом местные этнические и культурные отличия не воспринимались как что-то вредное и противоестественное (за исключением разве что церковной практики[27]) и даже считались колоритным вариантом общей русской души. Толерантное и даже заинтересованное отношение российского общества к местной специфике (немыслимое, скажем, во Франции) совсем не подразумевало ликвидацию местной малорусской идентичности. Но такое отношение сохранялось лишь при условии, когда эти отличия не превращались в слагаемые этнического фундамента для конструирования новых национальных общностей, отрицающих общерусскую идентичность и потому вступающих с ней в непримиримую борьбу.

Неприятие украинского национального движения было вызвано опасением разложения русского идеального Отечества, за которым ясно виделось и разложение Отечества вполне реального, политического. Как совершенно справедливо замечает А. И. Миллер, восприятие русским общественным мнением украинского (и белорусского) национального движения в корне отличалось от восприятия других национальных движений в империи. Дело в том, что борьба с ним означала не только борьбу за сохранение государственного единства страны, но и непосредственно касалась еще и вопроса о целостности русского народа или о том, какие территории еще предстоит консолидировать в единую русскую нацию[28]. Разложение этой целостности имело бы гораздо более серьезные последствия, и прежде всего для единства страны, поскольку непременно поставило бы под сомнение и его. Если сравнить отношение к украинству российской общественности и ту государственную политику, которая проводилась в отношении его, с его целями и деятельностью, то нетрудно заметить, что они все же далеко не соответствовали той опасности, которую украинский проект представлял для национального и государственного единства Российской империи.

Не будем останавливаться на ходе противоборства украинского и русского проектов. Отметим только, что в силу ряда причин проект, основанный на великорусском, малорусском и белорусском этническом компонентах триединой русской нации, не был реализован в том объеме, который позволял бы говорить о существовании таковой как нации современного типа[29]. Одновременно с этим украинский проект сумел утвердиться и достичь определенных результатов. В начале XX в. взгляд на проблему, признающий особую украинскую идентичность, становится в России все более распространенным, особенно среди либерально настроенной интеллигенции. Признавая очевидность этого, хочется в то же время остановиться на ряде моментов, которые имеют к нашему исследованию непосредственное отношение и которые до настоящего времени не получили должного внимания.

Несомненно, что к началу XX в., и особенно к 1917 г., украинское движение достигло определенных результатов в деле формирования основополагающих принципов национальной идентичности и даже ее утверждения среди народных масс. Национальное самосознание малорусского населения стало формироваться в его украинском варианте. Но вот здесь и возникает вопрос: насколько же эта идентичность была выработана и оформлена идеологами и активистами украинского движения, насколько глубоко она проникла в массы народа и насколько широко охватывала ту территорию, которая входила в украинское «идеальное Отечество»?

На наш взгляд, к 1917 г. процессы строительства украинской нации были далеки от своего завершения, несмотря на то что основной соперник украинского проекта – проект общерусской нации – сошел «с дистанции». Украинская идентичность и украинское национальное самосознание только начали проникать в массы. Строительство нации в организационно-структурном отношении тоже не было доведено до логического завершения. Не успело национальное движение и сформировать ряд общественных институтов (школу, научные учреждения и организации и т. д.), без которых национальная общность как особый организм не может существовать, не говоря уже о независимом государстве. Собственно, и вузы, и средняя школа, и церковь существовали, но они были институтами Российской империи, проводили ее политику и отражали ее идеологию. Украинофилы имелись и там, но представляли собой небольшие группы людей «по интересам». Использовать эти структуры сторонники украинского движения могли лишь в случае полного или частичного овладения ими, или придания им своей идеологии. Был и другой путь: создание своих, параллельных структур, но таковые, как только что было сказано, отсутствовали.

Главным было то, что социальная структура российского общества и его неразрывной части – общества малороссийского – была ближе к обществам традиционным, донациональным, чем к обществам современного типа. Его превращение из аграрно-индустриального в индустриально-аграрное, а затем и в индустриальное произошло уже после революции. В советское время (в основном, конечно, в межвоенный период) изменилась социальная структура общества. Другими стали коммуникативные возможности, средства массовой информации и связи, транспорт, система образования, уровень грамотности населения, то есть все то, что не успела обеспечить русскому национальному проекту для его утверждения дореволюционная Россия. Именно при советской власти сложились социально-экономические условия, при которых формирование национальной общности оказалось возможным. Необходимо отметить одно важное следствие этих процессов: в то время вместе с украинской советской государственностью возникает украинская партийная и государственная бюрократия, которая могла использовать и использовала национальный вопрос и украинскую идентичность для удовлетворения собственных политических амбиций.

По нашему мнению, решающим периодом в формировании у малорусского населения украинского национального самосознания и в становлении украинской нации вообще стала первая половина XX в., а особенно 1920-е и, как ни покажется странным, зная содержание этого десятилетия, 1930-е гг. Последние, быть может, имели для становления национального сознания и утверждения идентичности даже большее значение. Важнейшим рубежом, зафиксировавшим самосознание украинского населения и сложение украинской нации, стали Вторая мировая и Великая Отечественная войны.

Нельзя также забывать, что даже после того, как проект большой русской нации отошел в прошлое, украинский проект национального строительства не остался «в одиночестве». Есть все основания считать, что конкуренция этих проектов продолжилась и после, но уже в иных условиях, на основе иных субъективных факторов и на качественно новом уровне. Общим оставался лишь модернизационный вызов, вновь вставший перед страной к концу первого десятилетия советской власти. Таким образом, почва для нациостроительства продолжала оставаться и в условиях Советской Украины.

Здесь надо остановиться на одном немаловажном вопросе: а имелось ли украинское национальное движение в УССР после окончания Гражданской войны? Как-то негласно утвердилось представление, что таковое существовало лишь до революции, ибо тогда оно было структурировано в политические партии, парламентские группы, общественные организации с национальной окрашенностью, имело собственную прессу и выдвигало национальные требования в политической и культурной сферах. По тем же причинам не отрицается его наличие и в межвоенной Западной Украине. А к востоку от советско-польской границы движения якобы как такового и не было: существовала украинская государственность со всеми присущими ей атрибутами, проводилась политика украинизации-коренизации государственного и партийного аппарата, шел процесс создания украинской интеллигенции и рабочего класса, широкую поддержку получило развитие украинской культуры, существовал однопартийный режим и т. д.

На наш взгляд, отрицать наличие украинского движения в указанный период на Советской Украине было бы безосновательным. Отчасти об этом уже говорилось. Во-первых, нации без государственности быть не может, так как нация – феномен скорее социально-политический, нежели чисто этнический (даже в случае с более-менее моноэтническим составом населения), а вот государства без нации – явление не такое уж редкое. Как справедливо указывает М. Грох, достижение независимости и создание собственного государства не означает завершения формирования нации[30]. Она должна еще стать ею, то есть обладать полнотой классовой структуры, соответствующей обществу индустриального, а не традиционного типа, и достичь такого уровня, когда сознание сопричастности с судьбой данного национального коллектива войдет в сознание широких слоев населения и утвердится там в качестве символических ценностей. Отметим, утверждение этих национальных ценностей происходит тем быстрее, чем выше в обществе социальная мобильность, грамотность и т. д., которые возрастают по мере его трансформации из традиционного общества в индустриальное.

Во-вторых, советскую коммунистическую государственность многие представители украинского движения считали фальшивой, искусственной, не отвечающей интересам украинского народа (в том виде, как они их понимали), что вынуждало их бороться за ту форму государственности, которую они считали более подходящей для нормального развития украинцев. При этом борьба велась как силовыми, так и иными методами. В-третьих, многие цели, которые были актуальными для движения накануне и во время революции (особенно в культурно-национальной сфере), продолжали оставаться на повестке дня и после установления советской власти и перехода к восстановительному периоду. В-четвертых, политика большевиков в национальном вопросе тоже не всегда встречала поддержку со стороны деятелей движения, имевших свое видение перспектив национального развития Украины, поскольку созданный ранее движением идеальный образ украинской нации существенно корректировался всей советской действительностью, а это вызывало неприятие большинства украинских националистов.

Наконец, в УССР существовали некоторые общественные организации, партии и объединения, которые действовали в годы революции и Гражданской войны и даже задолго до них и которые в новых условиях продолжили свою прежнюю работу. И, кроме того, на Советской Украине оставались многие активисты и участники национального движения, не собиравшиеся менять свое мировоззрение и отношение к национальным проблемам. Их многогранной деятельности во многом способствовала и политика большевиков в национальном вопросе. Все вышеизложенное позволяет предположить, что в указанный период в УССР сохранялись предпосылки, условия и возможности для деятельности украинского национального движения.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.