Глава 10. Ярославичи

Глава 10. Ярославичи

В войне Ярослава с Святополком был один любопытный эпизод, на который обратил внимание Лев Гумилев. Случилось это после первой битвы у города Любеча (1016), завершившейся победой новгородцев и варягов. Вот цитата из книги «От Руси к России»: «Победители-новгородцы вошли в Киев, «и погоре церкви», пишет летописец. Мы заключаем из этого, что идейная основа действий Ярослава, его программа сводилась к восстановлению язычества. Но христианизация Киева была уже слишком сильной. Никто не хотел возвращения культа Перуна. От этого Ярослав чувствовал себя в столице крайне неуверенно.

В 1018 г. разногласия между партиями язычников и христиан обострились. Этим воспользовались польский король Болеслав Храбрый и беглец Святополк. Польское войско двинулось на Киев, чтобы, по утверждению поляков, освободить христиан от власти злых язычников».

С Гумилевым категорически не согласен Прозоров: «Однако это мнение не подтверждается ни одним источником – и русские, и скандинавские, и германские, и византийские источники знают Ярослава как убежденного христианина. Если его «обращение» состоялось в Киеве, церковные авторы не оставили бы без внимания столь излюбленного ими (от Бравлина и Аскольда до Владимира) сюжета – язычник и разоритель христианских святынь, одержав физическую победу, сам побежден могуществом «истинной» веры. А может, речь шла о том, что во взятом Киеве были погоревшие, разрушенные церкви? И не надо лицемерного негодования по поводу вандализма язычников! Во-первых, это не их учили подставлять правую щеку, схлопотав по левой, «любить врагов своих» и «благословлять ненавидящих их». Во-вторых, церкви как раз и ставили сплошь и рядом именно на тех местах, где стояли разрушенные языческие святилища. А место для этих святилищ было выбрано – в глазах язычников, по крайней мере – не человеческим произволом, а волей Богов. Они, в отличие от христиан, не могли построить храм где вздумается. Приходилось расчищать места. Только и всего. Летописи восславляют Ярослава за неимоверные заслуги в деле распространения христианства на Руси – при нем-де оно начало «шириться и укрепляться». Простите, но он, по тем же летописям, построил всего лишь четыре церкви – в чем же состояли его заслуги в «расширении и укреплении» христианства?» («Язычество христианской Руси»).

Прозоров, как мы видим, не отрицает разрушения христианских церквей, он просто считает, что сделали это сами киевляне еще при Святополке, в котором он видит вождя языческой партии. В чем сходятся оба Льва, и Прозоров, и Гумилев, так это в том, что война, разразившаяся после смерти Владимира Крестителя, носила отчасти, а может, и по сути своей религиозный характер. В этом с ними трудно не согласиться. Гумилев вообще считает Святополка первым «западником» на Русской земле. Ибо обращается князь Туровский за поддержкой к католику Болеславу Храброму. Но я уже писал выше, что кроме римского христианства, опирающегося на сиро-палестинский монотеизм, был еще и франко-варяжский вариант, связанный со старыми славянскими богами. К слову, и в самом Риме по части благочестия далеко не все было гладко. Сошлемся хотя бы на Гумилева: «Известно, что в середине века на святой престол иногда всходили очень грешные папы. В 955 г. на папский престол воссел шестнадцатилетний юноша, нареченный папой Иоанном XII. Ватиканский двор стал вертепом продажных женщин. Если бы папа был только охотником, игроком, волокитой и пьяницей, то это было бы еще полбеды. Но римский первосвященник давал пиры с возлияниями в честь древних языческих богов и пил за здоровье Сатаны. Конечно, вести о таких «подвигах» достигали Руси» («От Руси к России»).

Ну и с какой же стати при таких папах короли будут святы? Согласно официальной версии, Болеслав был христианином, но это вовсе не означает его приверженности сиро-палестинскому монотеизму. Поэтому трудно понять, кого, собственно, поляки считали врагами христианской веры. Напомним также, что все эти события разворачиваются на фоне откровенной вражды между Константинополем и Римом.

«Германский император Оттон Второй на имперском сейме 983 г. в Вероне добился решения о войне против «греков и сарацин». Такое уравнивание православных христиан с мусульманами уже не позволяло говорить о единстве церкви Христа, делало вполне реальной угрозу католического натиска на Восток, в том числе и на Русь» (Гумилев, «От Руси к России»).

Казалось бы вот он ответ – конечно, Болеслав католик, исполняющий волю римского папы и императора! Увы, не все так просто. Во-первых, папы и императоры, мягко так скажем, не слишком ладили друг с другом, а во-вторых, Болеслав отправляется в Киев как раз после успешной войны все с тем же германским императором. Однако это обстоятельство, скорее всего, не мешало полякам соглашаться с Оттоном II, что греки и сарацины мало чем отличаются друг от друга. А потому – поддержать франко-варяжскиую партию в ее борьбе против сторонников византийской версии христианства. Не надо думать, что христианство утверждалось в европейских странах по мановению папской или патриаршей руки, на это требовались столетия, а в грех язычества, как мы убедились раньше, впадали даже самые высокопоставленные христианские иерархи. Что же касается Киева, то я, пожалуй, соглашусь с Прозоровым: византийские церкви в Киеве сожгли сторонники Святополка сразу после смерти Владимира и убийства Бориса и Глеба. Иначе чем еще объяснить, что Десятинную церковь, построенную еще при Владимире, сразу же после крещения, Ярослав отстроил заново. Скорее всего, Ярославу пришлось лавировать между тремя партиями, франко-варяжской, византийской и собственно славянской, приверженной древней вере. Разумеется, названия партий достаточно условны, поскольку потомки франков и варягов уже вросли в славяно-русскую цивилизацию и отнюдь не чувствовали себя здесь чужими. Речь, повторюсь, идет не об межэтнических конфликтах, а именно о межрелигиозных. В 1024 году Ярослав подавляет восстание суздальцев, которые возглавляли волхвы.

Вот что об этом пишет «Повесть временных лет»: «В тот же год восстали волхвы в Суздале; по дьявольскому наущению и бесовскому действию избивали старшую чадь, говоря, что они держат запасы. Был мятеж великий и голод по всей той стране; и пошли по Волге все люди к болгарам, и привезли хлеба, и так ожили. Ярослав же, услышав о волхвах, пришел в Суздаль; захватив волхвов, одних изгнал, а других казнил, говоря так: «Бог за грехи посылает на всякую страну голод, или мор, или засуху, или иную казнь, человек же не знает за что».

Осведомленность Нестора по поводу того, что именно сказал князь и по какому случаю, поражает воображение. Однако не доверять сообщению летописца в данном случае оснований нет. Языческие волхвы в XI веке были достаточно сильны, чтобы испортить настроение любому князю. Тем не менее симпатии Ярослава явно склонялись в сторону, противоположную византийской. Косвенным подтверждением этому служит судьба новгородского посадника Константина, которого Костомаров именует Коснятином: «Коснятин, сын Добрыни, не пустивший Ярослава бежать за море, впоследствии подвергся его гневу, был сослан в Ростов, а потом убит в Муроме. В 1038 году Ярослав посадил в Новгород сына своего Владимира, а после его смерти в 1052 году посажен был сын Ярослава Изяслав, и с тех пор в Новгороде постоянно уже были особые князья; преимущественно же в первое время выбирались старшие сыновья киевского князя» («Русская история в описании ее главнейших деятелей»).

Как видим, Ярослав продолжает политику отца – убирает местных правителей и сажает в подвластные Киеву княжества своих сыновей. Противников у него внутри государства два, Бречислав Полоцкий, племянник Ярослава, и Мстислав Тмутараканский, родной брат нового великого князя. И если Бречислава, вздумавшего напасть на Новгород, Ярослав очень быстро привел в чувство, то с Мстиславом дело обернулось куда как более печально для киевского князя: «В год 6532 (1024). Когда Ярослав был в Новгороде, пришел Мстислав из Тмутаракани в Киев, и не приняли его киевляне. Он же пошел и сел на столе в Чернигове; Ярослав же был тогда в Новгороде. И, возвратившись, пришел Ярослав в Новгород, и послал за море за варягами. И пришел Якун с варягами, и был Якун тот красив, и плащ у него был золотом выткан. И пришел к Ярославу, и пошел Ярослав с Якуном на Мстислава. Мстислав же, услышав, вышел против них к Листвену. Мстислав же с вечера исполчил дружину и поставил северян прямо против варягов, а сам стал с дружиною своею по обеим сторонам. И наступила ночь, была тьма, молния, гром и дождь. И сказал Мстислав дружине своей: «Пойдем на них». И пошли Мстислав и Ярослав друг на друга, и схватилась дружина северян с варягами, и трудились варяги, рубя северян, и затем двинулся Мстислав с дружиной своей и стал рубить варягов. И была сеча сильна, и когда сверкала молния, блистало оружие, и была гроза велика и сеча сильна и страшна. И когда увидел Ярослав, что терпит поражение, побежал с Якуном, князем варяжским, и Якун тут потерял свой плащ золотой. Ярослав же пришел в Новгород, а Якун ушел за море. Мстислав же чуть свет, увидев лежащими посеченных своих северян и Ярославовых варягов, сказал: «Кто тому не рад? Вот лежит северянин, а вот варяг, а дружина своя цела». И послал Мстислав за Ярославом, говоря: «Садись в своем Киеве: ты старший брат, а мне пусть будет эта сторона Днепра». И не решился Ярослав идти в Киев, пока не помирились. И сидел Мстислав в Чернигове, а Ярослав в Новгороде, и были в Киеве мужи Ярослава. В тот же год родился у Ярослава еще сын, и нарек имя ему Изяслав. В год 6534 (1026). Ярослав собрал воинов многих, и пришел в Киев, и заключил мир с братом своим Мстиславом у Городца. И разделили по Днепру Русскую землю: Ярослав взял эту сторону, а Мстислав ту. И начали жить мирно и в братолюбии, и затихли усобица и мятеж, и была тишина великая в стране» («Повесть временных лет»).

Мстислав умер, не оставив наследников, и тем избавил Ярослава от многих хлопот внутри державы. Теперь оставалось выбрать союзников за ее пределами. Казалось бы, в создавшейся ситуации ориентация на Византию – самый естественный шаг. Тем более что Константинополь отчаянно нуждался в союзниках.

Вот что пишет об этом Гумилев: «Ярослав поддерживал отношения с варягами и был готов к дружбе с Польшей, но, к сожалению, ни он, ни его окружение не испытывали симпатий к Византии. Ухудшение отношений между Киевом и Константинополем в 30-40-е годы XI в. происходило на фоне резкого обострения противоречий между православным Востоком и католическим Западом. Римский папа требовал признания себя главою христианской церкви, константинопольский же патриарх Михаил Кируларий стоял на том, что греческая церковь ничем не уступает Римско-католической. Папа опирался на поддержку Западной Европы: Германии, Франции, испанских королевств, города-республики Генуи. А Царьград искал помощи у завоеванной им Болгарии и добровольно присоединившейся к Византии Сербии. Религиозное противостояние Рима и Константинополя завершилось окончательным расколом христианской церкви на западную (Римско-католическую) и восточную (Греко-православную) в 1054 г.» («От Руси к России»).

Скорее всего, верх в Киеве в конце концов взяла именно варяжская, по сути своей откровенно антивизантийская партия, и великий князь не мог с этим не считаться. Не исключено, что симпатии Ярослава с самого начала были на стороне сторонников Семъ Ярилы, а его реверансы в сторону посадника Константина Новгородского являлись лишь данью политическим обстоятельствам. Уже в первые годы своего правления великий князь основывает два города: Юрьев, в только что отвоеванной Чудской земле, и Ярославль, в земле Ростово-Суздальской.

По поводу основания города Ярославля существует одна очень примечательная легенда: «Однажды по Волге с дружиною в расписных ладьях плыл киевский князь Ярослав Мудрый. Высокий, обрывистый берег, покрытый дремучим лесом, в месте слияния Волги с рекой Которослью приглянулся князю. Задумал он город рубить, но было тут селище, называемое Медвежий Угол. Когда князь Ярослав вступил в селище, жители выслали навстречу ему злых собак и медведя лютого, которого считали покровителем своего племени. Но отважный князь секирой сокрушил зверя, и люди в страхе разбежались. Тогда повелел князь на месте поединка град созидати и назвал его во свое имя Ярославлем. Об этой легенде напоминает известный с XVII века герб города, изображающий медведя с трезубцем, который позже заменен секирой».

То, что легенда является довольно поздней попыткой объяснить и название города, и его герб, у меня нет никаких сомнений. Тут интересен медведь с трезубцем. Трезубец – это родовой знак Рюриковичей, означающий пикирующего сокола. Сокол – зооморфная ипостась бога Ярилы, медведь – Велеса. И назван город отнюдь не в честь самого князя, а как раз в честь либо самого Ярилы, либо его сына, известного уже нам Деуса Кристоса. Судьба Ярославля, так же как и появившейся неподалеку чуть позднее Москвы, крайне загадочна. Москва, как я уже писал выше, означает по-арабски «священное место». Не стоит этому удивляться. Был в истории Русского каганата, а затем Киевской Руси момент когда они достаточно плотно взаимодействовали именно с арабами. Практически все монеты того периода, найденные на территории Руси, – это арабские монеты. И даже когда Русский каганат стал чеканить свою монету, он подражал арабской вязи. Не надо также забывать, что Ярославль стоит на Волге, а эта река, как и расположенная на ее берегах Волжская Булгария, достаточно долго входила в сферу арабских интересов. Да и в самой Волжской Булгарии, принявшей ислам еще в IX веке, арабский язык не был в диковинку. А если учесть, что Москва появилась позднее Ярославля, то можно предположить, что название «священное место» относилось поначалу к этому городу. Первое упоминание о Ярославле содержится в летописи «Повести временных лет», в рассказе о крупнейшем восстании смердов 1071 года, которое возглавляли «два волхва от Ярославля». Произошло это уже после смерти Ярослава, последовавшей в 1054 году. Видимо, построенный великим князем на Волге город играл существенную роль как в политической, так и религиозной жизни страны, если уж летописец счел нужным упомянуть, что мятежные волхвы были «от Ярославля». Примечательно название второго из построенных Ярославом городов – Юрьев. Разумеется, летописцы, а вслед за ними и историки, не моргнув глазом, заявляют, что назван он так в честь самого великого князя, который-де принял в крещении имя Юрий. Но весь фокус в том, что такого имени греческий именослов не содержит. Юрий – это славянский аналог имени Георгий, а точнее, даже не Юрий, а Ярий. Таким образом, и название второго города связано все с тем же язычеством. Кстати, именно Ярила, поражающий змея, изображен на гербе города Москвы. А на гербе города Ярославля, находящегося неподалеку, мы видим его отца Велеса в его самой популярной зооморфной ипостаси да еще и с трезубцем-соколом в руке. Ну и где здесь, господа, византийская символика? Но, заметьте, я не называю эту символику языческой. Нет, это все символы христианские, но это другое христианство, в основе которого лежит древняя славянская, и даже шире, индоевропейская религия. И это славянское христианство просуществовало до реформ патриарха Никона, которые по сути не были реформами, а означали замену одного течения христианства на другое, чужеродное России. Конечно, уступки византийскому христианству делались и раньше, но они практически не касались ни обрядовой стороны, ни сути самой веры. Христианская Русь всегда верила не в сиро-палестинского Иегову, а в бога Саваофа-Саваота-Сварога-Рода-Световида и его сына Иисуса Христа. И носила обереги-кресты, символизирующие Ярилу, бога оплодотворения и созидания, бога – символа энергии Создателя.

Но вернемся к великому князю Ярославу. Вот что сказано далее в «Повести временных лет»: «6551 (1043). Послал Ярослав сына своего Владимира на греков и дал ему много воинов, а воеводство поручил Вышате, отцу Яня. И отправился Владимир в ладьях, и приплыл к Дунаю, и направился к Царьграду. И была буря велика, и разбила корабли русских, и княжеский корабль разбил ветер, и взял князя в корабль Иван Творимирич, воевода Ярослава. Прочих же воинов Владимировых, числом до 6000, выбросило на берег, и, когда они захотели было пойти на Русь, никто не пошел с ними из дружины княжеской. И сказал Вышата: «Я пойду с ними». И высадился к ним с корабля, и сказал: «Если буду жив, то с ними, если погибну, то с дружиной». И пошли, намереваясь дойти до Руси. И сообщили грекам, что море разбило ладьи руси, и послал царь, именем Мономах, за русью 14 ладей. Владимир же, увидев с дружиною своею, что идут за ними, повернув, разбил ладьи греческие и возвратился на Русь, сев на корабли свои. Вышату же схватили вместе с выброшенными на берег, и привели в Царьград, и ослепили много русских. Спустя три года, когда установился мир, отпущен был Вышата на Русь к Ярославу. В те времена выдал Ярослав сестру свою за Казимира, и отдал Казимир, вместо свадебного дара, восемьсот русских пленных, захваченных еще Болеславом, когда тот победил Ярослава».

Как мы видим, великий князь Киевский не только не поддержал вроде бы единоверцев в их противостоянии с Римом, но уж скорее присоединился к антивизантийской коалиции. Согласно Костомарову, война с Византией началась из-за убийства греками русского купца. Однако, думается, подобный конфликт, если он имел место, можно было уладить другими способами. Тем более с единоверцами. Мир с Византией в конце концов был заключен и даже скреплен браком дочери византийского императора с сыном великого киевского князя: «Через три года заключен был мир; слепцов отпустили со всеми пленными, а в утверждение мира греческий император Константин Мономах отдал дочь свою за сына Ярославова Всеволода. Это было не одно родство Ярослава с иноземными государями своего времени. Одна дочь его, Елисавета, была за норвежским королем Гаральдом, который даже оставил потомству стихотворение, в котором, воспевая свои бранные подвиги, жаловался, что русская красавица холодна к нему. Другая дочь, Анна, вышла за французского короля Генриха I и в новом отечестве присоединилась к Римско-католической церкви, тогда еще только что отпавшей от единения с восточною. Сыновья Ярослава (вероятно, Вячеслав и Святослав) были женаты на немецких княжнах» (Костомаров).

Как видим, на один брак с «единоверцами» приходится целая россыпь союзов с «иноверцами». Очень может быть, что при Ярославе их за таковых не считали. Скажем, Изяслав Ярославич Киевский, в крайне стесненных обстоятельствах, согнанный с великого стола, обращается за поддержкой не к византийскому императору, не к константинопольскому патриарху, а к папе Римскому. И последний действительно оказывает ему существенную помощь, определив в союзники киевскому князю польского и венгерского королей.

Вот что пишет о ситуации сложившейся в Древней Руси при Ярославе Владимировиче Лев Гумилев: «При дворе Ярослава по-прежнему сохранялись три партии: одна – западническая, другая – исключительно национальной ориентации, считавшая, что Русь может соперничать с любыми коалициями западных держав, и третья, стремившаяся к миру и дружбе с Византией. Западников возглавлял Изяслав Ярославич (в крещении Дмитрий, старший сын великого князя), национальную партию – Святослав Ярославич (сидевший в Чернигове), провизантийскую партию – Всеволод (княживший в Переяславле, третий сын Ярослава). После смерти Ярослава Мудрого в 1054 г. в Киеве воцарился Изяслав» («От Руси к России»).

Кстати, первым митрополитом Киевским при Ярославе стал Илларион, русский по происхождению. Грек Георгий появился в Киеве уже после смерти Иллариона. Однако я вовсе не уверен, что создатель «Повести временных лет» и ее позднейшие редакторы не вписали этого Георгия исходя из своих соображений о том, как это могло быть. Что, к слову, сплошь и рядом делали их западные коллеги, правя к своей выгоде древние летописи. Именно обильное цитирование Ветхого Завета вызывает лично у меня большие сомнения по поводу древности «Повести временных лет». Особенно в связи с давно установленным фактом, что первая полная Библия на Руси появилась только в 1499 году стараниями новгородского архиепископа Геннадия. И это на фоне полного отсутствия даже упоминаний ветхозаветных и новозаветных персонажей в «Слове о полку Игореве», в точной датировке которого не приходится сомневаться. Конечно, летописи составлялись монахами, а «Слово…» принадлежит перу человека светского, однако это обстоятельство не помешало последнему перечислить едва ли не всех известных славянских богов. Песнь о победном шествии византийского христианства давно уже не рассматривается всерьез даже официальной наукой.

Тот же Соловьев, говоря о ситуации, сложившейся после Крещения, замечает вскользь по поводу участившихся грабежей, упомянутых в «Повести временных лет»: «Можно думать, что разбойники умножились вследствие бегства тех закоренелых язычников, которые не хотели принимать христианства; разумеется, они должны были бежать в отдаленные леса и жить за счет враждебного им общества».

Однако дальнейшие события, развернувшиеся в том же Киеве, показывают, что язычники не торопятся бежать в леса, чтобы «жить за счет враждебного им общества», наоборот, они весьма активно проявляют себя в крупных городах. Вот что пишет об этом Гумилев: «Вспышка языческого фанатизма отмечена летописью в 1071 г. В Ростовской земле объявились волхвы, которые в пору неурожая успешно находили «виновных» в голоде. Жертвами волхвов обычно становились женщины, очевидно, зажиточные крестьянки. Доставая у несчастных из-за спины зерно, волхвы убеждали волнующийся народ, что «бабы прячут жито». Женщины погибали, а движение волхвов, фанатиков-изуверов, захватывало все новые области.

На Белоозере воинствующие язычники столкнулись с Яном, воеводой Святослава. Ян, сын воеводы Вышаты, так неудачно ходившего на Царьград в 1043 г., был человек бесстрашный и, на беду волхвов, беспощадный. Разогнав с немногими воинами мятежную толпу, он заставил белоозерцев выдать ему волхвов-зачинщиков. Летопись передает разговор Яна и волхвов. Те упорствовали в своих верованиях и лишь после «внушения» горестно признались Яну: «Так нам боги молвят: не быть нам живым от тебя». Ян, немедленно согласившись с ними, отдал волхвов-убийц родным погибших. Повешенных на дереве волхвов ночью изгрыз медведь, зверь для язычников очень почтенный.

Некий волхв появился и в Новгородской земле. Он объявил себя прорицателем, подбил людей на мятеж против церкви и обещал невиданное чудо. Белоозерских язычников обуздал сын Святослава князь Глеб. Укрыв под плащом топор, он обратился к кудеснику с вопросом, знает ли тот будущее. «Знаю все», – был ответ. Князь спросил: «Знаешь ли, что будет с тобою сегодня?» «Чудеса великие сотворю», – пророчествовал волхв. Глеб вынул топор и зарубил волхва, доказав тем самым, что пророком тот был никудышным. «Люди разошлись», – сообщает летописец. Так энергичными действиями власти было подавлено возрождение язычества на севере Руси» («От Руси к России»).

Поверить во все эти байки про изуверов-волхвов и удачливых борцов за христианскую веру может человек либо уж очень наивный, либо ничего не слышавший о славянской мифологии. Гумилев, безусловно, принадлежит к последним, его перл по поводу древней веры предков ничего, кроме пожатия плеч, у мало-мальски образованного человека вызвать не может: «Тем временем внутри страны часть населения вернулась к язычеству. Славяне, как и их соседи тюрки и угро-финны, верили в существование упырей, то есть духов покойников, и духов природы: лесных, водяных, а также домовых. Такие взгляды религией называть неправильно. Это, скорее, «природоведение», соответствовавшее уровню знаний того времени. Вместе взятые, суеверия представляли собой какое-то подобие мировоззрения, но считать их настоящим религиозным культом нельзя, как нельзя отождествлять домового с Богом-Создателем. Интересно, что эти языческие верования прекрасно уживались и продолжают уживаться и с христианством, и с исламом, а в наше время – и с «научным» атеизмом. Сначала это явление называли двоеверием, затем стали говорить о суеверии, но название не меняет сути» («От Руси к России»).

Интересно, а к какому «уровню знаний» можно отнести нынешний интерес к книгам и фильмам про упырей-вампиров, захлестнувших Европу и Россию? Или это тоже «природоведение»? Между прочим суеверия благополучно соседствовали с христианством на протяжении веков, а порою и подменяли эту религию в сознании очень многих людей. И хотя церковь пыталась с суевериями бороться, большого успеха, прямо скажем, она не добилась. Что же касается языческих восстаний в первые века после Крещения Руси, то вряд ли их можно объяснить суевериями. А вот, что считать или не считать религиозным культом, решать не Гумилеву, удивившему в данном случае, мягко говоря, незнанием предмета. Я привел здесь цитату из его книги только потому, что в ней как нельзя полно отражена точка зрения многих российских обывателей, имеющих некоторое представление о христианстве, но начинающих брезгливо морщиться, как только речь заходит о славянской и индоевропейской ведической культуре. Самомнение очень часто идет рука об руку с крайней степенью невежества.

«В год 6575 (1067). Поднял рать в Полоцке Всеслав, сын Брячислава, и занял Новгород. Трое же Ярославичей, Изяслав, Святослав, Всеволод, собрав воинов, пошли на Всеслава в сильный мороз. И подошли к Минску, и минчане затворились в городе. Братья же эти взяли Минск и перебили всех мужей, а жен и детей захватили в плен и пошли к Немиге, и Всеслав пошел против них. И встретились противники на Немиге месяца марта в 3-й день; и был снег велик, и пошли друг на друга. И была сеча жестокая, и многие пали в ней, и одолели Изяслав, Святослав, Всеволод, Всеслав же бежал. Затем месяца июля в 10-й день Изяслав, Святослав и Всеволод, поцеловав крест честной Всеславу, сказали ему: «Приди к нам, не сотворим тебе зла». Он же, надеясь на их крестоцелование, переехал к ним в ладье через Днепр. Когда же Изяслав первым вошел в шатер, схватили тут Всеслава, на Рши у Смоленска, преступив крестоцелование. Изяслав же, приведя Всеслава в Киев, посадил его в темницу с двумя сыновьями» («Повесть временных лет»).

Всеслав Бречиславич Полоцкий доводился внуком Изяславу Владимировичу, рожденному Рогнедой от Владимира Крестителя. Той самой Рогнедой, которая была дочерью князя Рогволда, убитого вместе с сыновьями во время войны двух братьев Святославовичей за киевский стол. Не знаю, целовали ли крест Ярославичи, обещая Всеславу неприкосновенность, и была ли подобная форма клятвы тогда в обычае, но так или иначе князь Полоцкий поверил данному слову и, как видим, просчитался. Для нас сейчас интересно другое, зачем Всеслав вообще затеял войну с Ярославичами, в которой он вроде бы изначально был слабейшей стороной. Конечно, у него, как у старшего в роду Рюриковичей, имелись права на великий стол, но уж больно прочно обосновались Ярославичи в Киеве. Помочь Всеславу утвердиться в Киеве могло разве что чудо, но самое интересное, это чудо произошло в тот самый момент, когда казалось, что все, включая, быть может, и жизнь, для князя Полоцкого уже потеряно. Но сначала несколько слов о самом князе Всеславе.

Вот что пишет о нем Лев Прозоров: «Сам Всеслав Брячиславич в друзьях новой религии не значился совершенно определенно. Иначе не объяснишь ни, не побоюсь этого слова, ритуальную расправу с христианским собором в Новгороде, ни ауру языческих легенд о «волхвованье», наузах, оборотничестве вокруг полоцкого князя, якобы способного в ночи, «окутавшись синей мглой», то «лютым зверем», то волком, преодолевать чудовищные расстояния – от Дудуток под Новгородом, где, очевидно, расположился его стан, до белорусской речки Немиги, от Киева до Тмутороканя, в Киеве слышащего звон родных полоцких колоколов. После его посещения в новгородском Софийском соборе остались следы кострищ – очевидно, в главном храме новгородских христиан справляли языческие обряды. Ученые даже предполагали, что «Волх Всеславич», князь-оборотень из русских былин, это и есть Всеслав Полоцкий, да вот только реальных доказательств этому, кроме темы оборотничества и созвучия «Всеславич» – «Всеслав», не нашли» («Язычники христианской Руси»).

А теперь вернемся к «чуду». Поводом для него послужило трагическое поражение в битве на реке Альте в 1068 году дружин Ярославичей от половцев, только что появившихся у границ Руси.

«Когда Изяслав со Всеволодом бежали в Киев, а Святослав – в Чернигов, то киевляне прибежали в Киев, и собрали вече на торгу, и послали к князю сказать: «Вот, половцы рассеялись по всей земле, дай, княже, оружие и коней, и мы еще раз сразимся с ними». Изяслав же того не послушал. И стали люди роптать на воеводу Коснячка; пошли на гору с веча, и пришли на двор Коснячков, и, не найдя его, стали у двора Брячислава, и сказали: «Пойдем освободим дружину свою из темницы». И разделились надвое: половина их пошла к темнице, а половина их пошла по мосту, эти и пришли на княжеский двор. Изяслав в это время на сенях совет держал с дружиной своей, и заспорили с князем те, кто стоял внизу. Когда же князь смотрел из оконца, а дружина стояла возле него, сказал Тукы, брат Чудина, Изяславу: «Видишь, князь, люди расшумелись; пошли, пусть постерегут Всеслава». И пока он это говорил, другая половина людей пришла от темницы, отворив ее. И сказала дружина князю: «Злое содеялось; пошли ко Всеславу, пусть, подозвав его обманом к оконцу, пронзят мечом». И не послушал того князь. Люди же закричали и пошли к темнице Всеслава. Изяслав же, видя это, побежал со Всеволодом со двора, люди же освободили Всеслава из поруба – в 15-й день сентября – и прославили его среди княжеского двора. Двор же княжий разграбили – бесчисленное множество золота и серебра, в монетах и слитках. Изяслав же бежал в Польшу» («Повесть временных лет»).

Любопытно что рассказу о мятеже в Киеве предшествуют довольно пространные рассуждения о грехах человеческих с обильным цитированием Священного Писания и обличением язычества: «Вот разве не по-язычески мы живем, если во встречу верим? Ведь если кто встретит черноризца, то возвращается, так же поступает и встретив кабана или свинью, – разве это не по-язычески? Это ведь по наущению дьявола держатся эти приметы; другие же в чихание веруют, которое на самом деле бывает на здравие голове! Но дьявол обманывает и этими и иными способами, всякими хитростями отвращая нас от Бога, трубами и скоморохами, гуслями и русалиями. Видим ведь, как места игрищ утоптаны, и людей множество на них, как толкают друг друга, устраивая зрелища, бесом задуманные, – а церкви пусты стоят; когда же бывает время молитвы, молящихся мало оказывается в церкви. Потому и казни всяческие принимаем от Бога и набеги врагов; по Божьему повелению принимаем наказание за грехи наши».

Кстати говоря, эти обличения и по стилю, и по упоминающимся суевериям, вроде встречи с черноризцем, никак не могут относиться к XI или XII веку. Здесь, скорее, дана картина жизни Руси XV–XVI веков. О чем свидетельствует и обилие цитат из Ветхого и Нового Заветов. Другое дело, что автор летописи, а точнее его редакторы опалились гневом против язычников не зря, хотя летопись об участии приверженцев старой веры в киевских событиях вроде бы не упоминает. Однако у Льва Прозорова по поводу киевского мятежа имеется свое мнение: «Итак, в Киеве нежданно-негаданно объявился волхв, пророчествовавший о великих потрясениях и переменах. О них, говорил служитель древней веры, ему поведали Пятеро Богов – не иначе те самые, которым поставил в 980 году капище на Киевском холме будущий отступник. Летописец сообщает, что «невегласи (язычники. – Л.П.) внимали ему, а верные (христиане. – Л.П.) смеялись, говоря: «Бес тобою играет на погибель тебе»». Вскоре волхв сгинул бесследно, подводит черту летописец. Так-таки уж бесследно? А не в ту ли тюрьму, из которой киевляне кинулись освобождать своих людей («дружину свою») в смутный осенний день 1068 года? Странные события того дня содержат красноречивые следы другой, недавней смуты – некие друзья-«дружина» киевлян, томящиеся в тюрьме, отсутствие коней и оружия у оставшихся на свободе. Здесь явно отголоски какого-то столкновения киевлян с княжьей властью, печально для них закончившегося. Киевляне оказались безоружны, часть (скорее всего – заводилы, или даже заложники, взятые из киевских родов) – заперты в княжьей темнице. О сути столкновения нам говорят два факта – во-первых, рассказу о событиях 1068 года летописец предпосылает длительное поучение о губительности языческих заблуждений. Во-вторых, приближенные великого князя, как мы помним, при первых признаках нового мятежа советуют ему избавиться от Всеслава – значит, видят в нем возможного вождя восставших. Им он впоследствии и становится. Так чего ради киевлянам делать своим вождем человека с другого края необъятной Руси, правителя края, который они недавно жестоко разоряли? Чем привлекателен для них низвергнутый государь дальнего Полоцка? И кому в Киеве он мог быть нужен?

Напрашивается один ответ. Всеслав Чародей. Волкулак. «Рожденный от волхвованья». И ратовали за него те же «невегласи», которые внимали киевскому жрецу Пятерых… 15 сентября 1068 года в городе Киеве произошел не просто «мятеж велик». В городе, в котором убили епископа и выбрали в князья волкодлака из дремучих полоцких лесов и болот, в которых еще восемь веков будут славить Перуна и Ярилу, произошел языческий переворот» («Язычество христианской Руси»).

Любопытно, что братья Изяслава, Святослав и Всеволод, не вмешались в ход киевских событий, молчаливо одобрив действия киевлян. Может, сил не было? Однако «Повесть временных лет» опровергает это предположение: «Впоследствии, когда половцы воевали по земле Русской, а Святослав был в Чернигове, и когда половцы стали воевать около Чернигова, Святослав, собрав небольшую дружину, вышел против них к Сновску. И увидели половцы идущий полк, и приготовились встретить его. И Святослав, увидев, что их множество, сказал дружине своей: «Сразимся, некуда нам уже деться». И стегнули коней, и одолел Святослав с тремя тысячами, а половцев было 12 тысяч; и так их побили, а другие утонули в Снови, а князя их взяли в первый день ноября. И возвратился с победою в город свой Святослав».

Прозоров, впрочем, полагает, что половцев разбил Всеслав, а Святославу летописец всего лишь приписал победу, дабы не прославлять ненавистного ему князя Полоцкого. Что ж, такой расклад нельзя считать невозможным. В данном случае меня настораживает поведение третьего из братьев Ярославичей – Всеволода. Князь Переяславский, по мнению Гумилева, возглавлял провизантийскую партию и, кстати, был женат на дочери византийского императора. Его сдержанная позиция по поводу языческого по сути переворота в Киеве выглядит более чем странно, но это только на первый взгляд. Византия в эту пору переживала не лучшие времена. В 1067 году умер император Константин Дука. Его супруга Евдокия сначала стала регентшей при своих малолетних сыновьях, а через год вышла замуж за Романа Диогена. Того самого Диогена, который всего три года спустя потерпит страшное поражение от турков-сельджуков под Манцикертом. Это поражение поставит Византию на грань гибели, и только титанические усилия Алексея Комнина, пришедшего к власти в 1081 году, спасут империю от полного краха. Кстати, именно письмо императора Алексея к папе Урбану и послужит толчком к началу Первого крестового похода. Стоит ли удивляться в связи с этим, что изгнанный из Киева Изяслав будет искать помощи на Западе, где к этому времени окончательно утвердилось христианство на сиро-палестинской основе. Особенно близко к сердцу неприятности Изяслава восприняли именно в Польше, где незадолго перед этим подавлено восстание язычника Маслава. По сути, поход, организованный папой в поддержку Изяслава Ярославовича, был первым крестовым походом сторонников сиро-палестинского христианства против сторонников древней веры. Первым, но далеко не последним…

«В 1069 г. польское войско с Мстиславом Изяславичем во главе двинулось к Киеву. Всеслав, не имевший большой дружины, даже не пытался бороться с регулярными войсками поляков. Он бросил Киев и бежал в родной Полоцк. В Киев вошел Мстислав и учинил жестокую расправу с населением города. Казни и пытки вынудили киевлян обратиться к двум другим Ярославичам с просьбой о защите. Святослав и Всеволод потребовали от Мстислава прекратить кровопролитие в Киеве. Казни прекратились, а от польского войска киявляне избавились средством, испытанным еще при Святополке Окаянном: массовыми убийствами размещенных на постой польских ратников. Поляки вернулись на родину, а в Киеве вокняжился Изяслав» (Гумилев, «От Руси к России»).

Надо полагать, что кровавая расправа, да еще руками польских наемников, не прибавила Изяславу любви киевлян, и уже через пять лет он опять был согнан с великого стола, на этот раз своими братьями: «В год 6581 (1073). Воздвиг дьявол распрю в братии этой – в Ярославичах. И были в той распре Святослав со Всеволодом заодно против Изяслава. Ушел Изяслав из Киева, Святослав же и Всеволод вошли в Киев месяца марта 22-го и сели на столе в Берестовом, преступив отцовское завещание. Святослав же был виновником изгнания брата, так как стремился к еще большей власти; Всеволода же он прельстил, говоря, что «Изяслав сговорился со Всеславом, замышляя против нас; и если его не опередим, то нас прогонит». И так восстановил Всеволода против Изяслава. Изяслав же ушел в Польшу со многим богатством, говоря, что «этим найду воинов». Все это поляки отняли у него и выгнали его. А Святослав сел в Киеве, прогнав брата своего, преступив заповедь отца, а больше всего Божью. В этот же год основана была церковь Печерская игуменом Феодосием и епископом Михаилом, а митрополит Георгий был тогда в земле Греческой, Святослав же в Киеве сидел».

Любопытно в этом сообщении не только то, что «ушел Изяслав из Киева», а и то, что «митрополит Георгий был тогда в земле Греческой». И пребывал он там все время, пока Святослав правил в Киеве. Как я уже говорил выше, с Византией после поражения Романа Диогена под Манцикертом можно было уже не считаться, но здесь интересно то, что Святослав Черниговский, по мнению Гумилева, был главой национальной партии. Партии, которая противостояла как римскому, так и византийскому влиянию. Надо полагать, опирался Святослав как раз на староверов, то есть сторонников древней веры и почитателей культа Семъ Ярилы. Не потому ли неблагодарный князь Изяслав, несмотря на то, что жестоко обошелся в предыдущий раз со своими союзниками поляками, вновь получил помощь от папы Римского. Полякам, успевшим ограбить изгнанного киевского князя, пришлось возвращать ему драгоценности и вновь седлать коней. В этот раз для усиления им придали еще и венгров. Что там ни говори, а размах походов был нешуточный, судя по всему, и сопротивление ожидалось соответствующее.

«В год 6584 (1076). В этом же году преставился Святослав, сын Ярослава, месяца декабря 27-го, от разрезания желвака, и положен в Чернигове, у святого Спаса. И сел после него на столе Всеволод, месяца января в 1-й день.

В год 6585 (1077). Пошел Изяслав с поляками, Всеволод вышел против него. Сел Борис в Чернигове месяца мая в 4-й день, и было княжения его восемь дней, и бежал в Тмутаракань к Роману. Всеволод же пошел против брата Изяслава на Волынь; и сотворили мир, и, придя, Изяслав сел в Киеве, месяца июля в 15-й день, Олег же, сын Святослава, был у Всеволода в Чернигове» («Повесть временных лет»).

Примирение Изяслава и Всеволода обернулось большими неприятностями не только для возглавляемой Святославом национальной партии, но и для его сыновей. В 1078 году Глеб Святославич был убит, а его брат Олег вынужден был бежать в Тьмутаракань. Однако торжество победителей было недолгим, князь Олег и приставший к нему двоюродный брат Борис вскоре вернулись вместе с половецкою ордой. Половцы разбили вышедшего им навстречу Всеволода. Олег и Борис заняли Чернигов, «думая, что победили, а на самом деле земле Русской великое зло причинили, пролив кровь христианскую, за которую взыщет Бог с них, и ответ дадут они за погубленные души христианские» («Повесть временных лет»).

Любопытно, что по адресу Изяслава Киевского летописец не позволял себе столь недружелюбных выпадов, хотя приводил он поляков и венгров на Русь отнюдь не за пасхальными яйцами. Впрочем, торжество Святославичей оказалось недолгим. Изяслав с Всеволодом осадили Чернигов. Во время битвы был убит великий князь Изяслав и один из его противников князь Борис, а Олег вновь бежал, в этот раз в Тьмутаракань.

«Всеволод же сел в Киеве, на столе отца своего и брата своего, приняв власть над всей Русской землей. И посадил сына своего Владимира в Чернигове, а Ярополка во Владимире, придав ему еще и Туров» («Повесть временных лет»).

Вот так неожиданно затяжная война, носившая явно религиозный характер, закончилась в пользу провизантийской партии, не проявившей в ходе ее ни особого старания, ни тем более доблести. О дальнейшей судьбе Олега Гумилев сообщает следующее: «Судьба уцелевших Святославичей была печальной: Роман Святославич в 1079 г. был убит в половецких кочевьях, а Олег, добравшийся до Тьмутаракани, был схвачен хазарами. Судьба Олега поражает нас своей исключительностью. Хазары передали Олега грекам. Князь жил в Константинополе, очевидно, как почетный пленник. Бездеятельная жизнь, к тому же лишенная какой-либо перспективы, не могла не тяготить молодого, энергичного Олега. И тут ему повезло. Все изменило происшествие в императорском дворце, когда русские наемники, крепко напившись вина, решили произвести переворот и напали на императорскую спальню. Эта пьяная попытка успеха не имела. Греческие воины отбили нападение и загнали наемников в одно из дворцовых помещений. Проспавшись, буяны стали просить прощения и были прощены. Разумеется, их отправили из столицы в пограничные войска, где больше воевали с сельджуками, чем употребляли хмельные напитки. Русская гвардия при дворе басилевса была ликвидирована и заменена воинами из англосаксов. После нелепого бунта пьяных варягов Олега Святославича, как русского, перевели на остров Родос. Там он женился на греческой патрицианке Феофании Музалон и через два года получил разрешение вернуться в Тьмутаракань, где укрепились поддержанные хазарами изгои Давыд Игоревич и Володарь.

В 1083 г. к причалу Тьмутаракани подошла византийская галера с «архонтом Русии» (греческий сан русского князя) Олегом и его молодой женой. Олег сошел на берег, и… в Тьмутаракани учинилась резня. Были истреблены иудео-хазары, давние враги Олега, и изгнаны князья Давыд и Володарь. Ясно, что собственными силами Олег не смог бы расправиться с еврейской общиной Тьмутаракани. Кто мог поддержать нового князя и произвести эту жестокую экзекуцию? Очевидно, лишь коренные жители: ясы и касоги, и, возможно, половцы. Некоторые время Олег держался в Тьмутаракани, сохраняя отношения с Византией, а в 1094 г., отдав город василевсу Алексею Комнину, ушел с дружиной на Русь. Он взял в союзники половцев, выгнал из Чернигова своего двоюродного брата Владимира Всеволодича Мономаха и вокняжился в городе своего отца» («От Руси к России»).

Однако резкий поворот в отношениях с Византией, а также укрепление византийской версии христианства на Руси следует отнести в заслугу не Всеволоду и уж тем более не Олегу, а как раз упоминавшемуся выше Владимиру Мономаху, внуку византийского императора Константина Мономаха. Надо полагать, мать-гречанка оказала серьезное влияние на формирование религиозных воззрений своего сына, который на протяжении свой блистательной карьеры был последовательным сторонником христинизации Руси именно по византийскому ортодоксальному варианту. Хотя на заре этой самой карьеры он допустил одну серьезную ошибку, поддержав притязания самозванца Льва Диогена, за которого выдал замуж свою дочь. Диоген был разгромлен Алексеем Комнином, а половцы, составлявшие основу войска самозванца, бежали на Русь, где и были истреблены по приказу Владимира Монамаха, заметавшего, судя по всему, следы своего участия в неудавшемся предприятии. Мономах, надо отдать ему должное, проводил очень осторожную и взвешенную политику. После смерти отца, великого князя Всеволода Ярославича, в 1093 году он даже не пытался овладеть киевским столом, а пригласил на великое княжение сына Изяслава Святополка, сидевшего в Турове, и на всем протяжении его правления оставался его верным союзником. Киевский стол Мономах занял только в 1113 году после смерти Святополка.

«Время его княжения до смерти, последовавшей в 1125 году, было периодом самым цветущим в древней истории Киевской Руси. Уже ни половцы и никакие другие иноплеменники не беспокоили русского народа. Напротив, сам Владимир посылал своего сына Ярополка на Дон, где он завоевал у половцев три города и привел себе жену, дочь ясского князя, необыкновенную красавицу. Другой сын Владимира Мстислав с новгородцами нанес поражение Чуди на балтийском побережье, третий сын Юрий победил на Волге болгар. Удельные князья не смели заводить междоусобиц, повиновались Мономаху и в случае строптивости чувствовали его сильную руку. Владимир прощал первые попытки нарушить порядок и строго наказывал вторичные» (Костомаров, «История России в жизнеописании ее главнейших деятелей»).

Данный текст является ознакомительным фрагментом.