Примечания, как оправдательные статьи

Примечания, как оправдательные статьи

Примечание 1.

Аттила, гунны, геты

Но был ли варваром даже Аттила, страшный царь гуннов? И это подлежит сомнению: Аммиан Марцелин описывает его ужасом природы; Иорнанд, готский историк, ненавидевший гуннов за порабощение его единоземцев, рассказывает сказку о происхождении гуннов от соединения волшебниц или ведьм с сатирами; а Прииск, бывший у Аттилы с посольством греческого императора, описывает Аттилу героем, окруженным в мирное время поэтами, творящим праведный суд, мудрым правителем, вполне достойным властвовать народами, обожаемым и подданными, и иностранцами, ему служившими. Гонория, сестра императора Валентиана, предлагала ему свою руку. Следственно, греки были уверены, что Аттила был победоносным воителем, но не ужасом природы, как прозвали его римляне и разгромленные им народы. Суровое прозвание варвар, как и многое в мире, часто бывает условным… Разве китайцы в нашем 1858 году не зовут варварами англичан и французов, славящих себя образованнейшими народами?

И должно сознавать, что вторжение народа для завладения чужой местностью не может произойти без насилия, хищений и обоюдного озлобления – следственно, без варварств, которыми пристрастному историку легко заклеймить весь народ.

В предисловии я высказал мое убеждение о славянстве гуннов и, когда уже предисловие было напечатано, нашел факт, что немецкие хроники средних веков вообще считают гуннов, славян и венедов за один и тот же народ, представляя себе тогдашнюю Россию великим бесконечным городом Гунналандом, обнесенным семью кругами укреплений (см. Крантца).

И если вникнем в сказание Иорнанда, не убедит ли он нас в славянстве гуннов! Я не мог читать Иорнанда, но мне говорил читавший (не вполне) Иорнанда, что приводимые им слова гуннов есть русские (закон и другие).

И в доказательство справедливости мысли о тождестве гуннов Юга, славян Севера и венедов Запада представляю: от чего гунны имели всё устремление на Запад, губя готов Германариха, пришедших от Севера и Запада и разгромивших многие славянские племена, но оставляли в покое Грецию и Славянию, нынешнюю Россию? От того что гунны были восставшими славянами на притеснителей готов.

Самое сказание о завоевании готом Германарихом Новгорода и свержении новгородцами ига готов опять указывает на тождество гуннов со славянами. Это было первое боевое столкновение Западной Европы с ее востоком – Россией; под именем гуннов славяне бились с готами и, победив их, сбросили с себя временное иго иноплеменников.

Геты (Getae), тирагеты (Thiragetae), древнейшие дунайские и днепровские народы, без всякого сомнения, были славяне, римляне их звали даками… Некоторые геты жили в степи и потому назывались степными, другие – далее, на северо-востоке, по Днестру. Страон называет местность между Дунаем и Днепром (нашу Украину) – степью гетов; за ними следовали у него тирагеты. Вообще, они были народ храбрый и неустрашимый! Герой и законодатель гетов назывался Замолксис. Он учил их огнепоклонству и бессмертию души, по кончине своей был обожаем народом.

Мы находим свои окраины во всех оконечностях славянского мира, у Эльбы и на нашем юге, свидетельствующие о доисторической эпохе, когда славянский мир еще находился в общем единении и сознавал свои границы, окраины своей местности.

Слово гетман не происходит ли от гетов? Глава гетов мог быть прозван германцами гетманом, и это прозвание легко могло усвоиться повелителем потомков гетов.

Примечание 2.

Иорнанд

Древняя славянская история столь не обработана, столь лениво разобрана, или, правдивее, не разобраны сказания о Славянин, что каждый писатель, по отрывкам или понаслышке зная о них и не имея перед собой правильного перевода, каждый факт сказания судит и толкует по-своему. Выписав изложенные мною известия, я сличал их с другими объяснениями. Карамзин, не заботившийся развить историю северных славян, все сведения обращает к южным славянам. В 45-м примечании 1-й части он приводит слова: et Sclavino Rumunnense, «Румунненская область», Lace Musianus, согласно с иностранцами, не ведавшими названия озера Ильменя, – Муйским, ищет в Мизии, и ие в озере, а в болотах Мурсийских, и ставит славянский Новгород Иорнанда в волошском округе Romunazzi на берегу Алуты; но по его же, Карамзина, замечанию, Иорнанд объясняет славян Новагорода словами: «Болота и леса служат им вместо крепостей», а в Валахии, бывшей на дороге тогда волновавшихся народов, и в те времена не могло быть защитительных лесов для большого народонаселения, какие и ныне еще видим в Новгородской губернии. Открываю «Военно-энциклопедический лексикон» и нахожу там историю Новгорода Великого: «В четвертом веке Новгород, по свидетельству Иориаида, завоеван был повелителем стран днепровских, грозным королем готским Германарихом; но потом опять приобрел независимость и пользовался ею до половины IX века, когда вместе с другими славянскими племенами добровольно подчинился варягам…» Жалкое учение русских юношей при этом разнотолковании им древней истории их отечества!

Соображая все, вижу, что выражение Иорнанда о Новгороде: «et Sclavino Rumunnense» можно с основательностью объяснить сказанием нашей истории: «Славяне пришли с Дуная и поселились у Нево (Ладоги), после перешли к Ильмерю (к Ильменю)». Следственно, славяне с Дуная могли в древности называть себя славянами румунекими. Вижу также у Иорнанда географическую ошибку или описку: должно было бы сказать «и к северу от Вислы обитают» (а не до Вислы)[39]. Но главное неоспоримо – сказание о Северном Новгороде и Славянске в VI веке, потому что смешение какого-то Нового города в Мизии, на болотах Мурсийских, с нашим Новгородом Приильменским явно есть грех достопочтенного Карамзина.

Если мы просмотрим первые страницы германской истории, то увидим, что все первые свидетельства сходятся в том, что первоизвестные германцы были народ воинственный – но еще кочевой и не знавший сплошного жительства сел или городов. Когда другое общее свидетельство говорит нам, что славяне, племя искони оседлое и земледельческое, жило в больших, мирных и вольных общинах (И. Маврикий, Прокопий), обнесенных тыном или городом, где им грозила опасность военная. Племя славянское называлось у немцев урбиями (от Urbs), то есть горожанами, в противоположность другим – не оседлым жителям Европы. Северные саги знают Россию по имени Гардарики (страны Городовой); и их первые сказочные герои перепрыгивают через ее деревянные или земляные ограды (сага Олава). Бесспорны писаные свидетельства арабских монет о ранней обширной торговле востока, от VI и VII до XI и XII веков, с севером России и путями ее с Поморьем Венедским (Ледебург, об арабских монетах на берегах Балтики и других). А такая торговля не могла существовать без особых складочных мест, рынков и центров ее, то есть городов в их позднейшем, уже развившемся общественном значении. Если была торговля, то были и города, как они действительно и были. Иорнанд говорит о Новгороде, греки следующих столетий знали Киев, но, в доказательство темноты греческих сведений в географии, знали Киев (Константин Багрянородный), «Семати», от выражения русских заходников: Се-мати – «Се мати городов Русских». Древнее Киева известны города славянские: Ладога, Изборск, Белоозеро, Новгород, Полоцк, Псков и много других городов, существующих и теперь, и многие оставили только предания о себе. Знаем также славянские города Глогава, Бреславль, Гнездно и другие. Первые германские известия о Венедском Поморье свидетельствуют о городах его: Деммине, Вольгесте, Щетине и других, а первые немцы, проникшие в Венедское Поморье, не могли довольно надивиться множеству цветущих сел и городов (civitatis), покрывавших всю землю (путешествие Оттона, Apostel der Pommern. Собрание Канизия. T. III. Ч. 2).

Примечание 3.

Esclave

Вследствие беспрестанных войн, в которых то вольно, то невольно, то как союзники, то как враги, беспрестанно участвовали южные и западные славяне, в Риме было много славян пленниками, а пленники в те времена были невольниками. Вот видимое происхождение слова esclave. Французы не размыслили, что слово esclave произошло от пленных славян, потому что невольники римлян были славяне, славоны, словени, словаки, производящие свое имя от славы и слова, заговорили, что народа славянского и не бывало, но что от esclave – невольников римских – произошла вся Славония. И были русские, которые готовы были верить и этой глупости[40].

Примечание 4.

Нестор

Вот начало Нестора: «Се повеете времян ных лет откуда есть пошла Русская земля, кто в Киеве нача первее княжити и откуда Русская земля есть. В лето ST… [6360] индикта EI [15] день наченьша Михаилу царствовати, начата прозываться Русская земля. О сем бо уведахом яко при сем Цари приходиша Русь на Царьгород, якоже пишется в летописании Гречестем. Темже от селе начнем и числа положим».

Примечание 5.

Шлёцер

Шлёцер, в душе которого и не могло быть мысли исполнить благое дело для России, а только желание прославить себя историком, разразился ожесточенной и непристойной бранью и против Иоакимовской летописи, и против Татищева; он назвал летопись глупой сказкой, Татищева дерзал обвинять в подлоге, а к веку Карамзина очень шло выражение Грибоедова: «Как нам сметь свое суждение иметь», – и слово педанта, искавшего Варяжское море в Средиземном, затмило труд благородных россиян!.. Видимо, что Иоакимовская летопись писана после Нестора, в первой ее части помещены сказания до-рюриковские, но о Рюрике, и всё последующее взято из Нестора с частными дополнениями в некоторых местах; можно предположить, что у сочинителя летописи было сказание о временах до-рюриковских и он его приставил к началу сказаний Нестора.

Примечание 6.

Исландские саги

Исландские саги не имеют той древности, которая необходима для сказания о нашей до-рюриковской истории. Древнейшая сага «Арефрода» есть произведение XI века, следственно, современная Нестору. Саги много говорят о сношении скандинавов с Aysterveg и Биармией. Но Биармия было сильным восточным государством, занимавшим нынешние Архангельскую, Вологодскую, Вятскую и Пермскую губернии и уже в последующие столетия вступившим в состав Новгородского владения; и вполне неведомо, какой край нынешней России или Германии звали скандинавы Aysterveg… Нынешняя Эстляндия, Лифляндия, Курляндия, закрывавшие древнюю Северную Россию, Финляндия, Пруссия и, наконец, земли славян-венедов – могли скорее быть их Aysterveg; но многие, даже русские, несмотря ни на географию, ни на факты, ни на хронологию, так и ищут право признать древних славян подданными скандинавов или германцев.

Неоспоримо видимо, что скандинавы имели дружеские сношения, а иногда и враждебные с Новградией, которую звали скандинавы Голмгардией[41] и Гардариком (Гардарик – страна городов). Есть сказание, что норвежский король Гадинг проникал Западной Двиной до Полоцка; но власти скандинавов над Россией нигде не видно.

Саги писаны не как история, но как романы Исландии удалившимися туда шведами, норвежцами и датчанами (вследствие уничтожения мелких конунгств и введения государственного порядка). Саги для русского человека, любящего свое отечество, могут быть объяснением многих сказаний Нестора, но нашлись люди, которые усиливаются сделать из них злоупотребление, оскорбительное для истории древней России. Прочтите полный подстрочный перевод древнейшей Саги Эйдмунда; она составлена со слов пятерых исландцев, возвратившихся из дружины, служившей русскому князю Ярославу.

Вся сага переведена главами, – в первых двух объясняется, что в 1015 году Эйдмунд, лишенный конунгства во время пиратства на море, созывает родственника Рагнара и шестьсот человек своей дружины, уговаривает их оставить отечество и идти служить русским князьям, которые, разделяя наследие отца, начинают уже враждовать между собой и, следственно, будут иметь необходимость в военной помощи.

3-ю, 4-ю и часть 5-й главы передам здесь, слово в слово.

Глава III.

Эйдмунд приезжает в Гардарик

«Эйдмундовцы не прежде оставили путешествие, как прибыв на восток в Голмгардню, к конунгу Ярислейфу (Ярославу). Они решились (не предлагая своей службы другим) наперед явиться к конунгу Ярислейфу, согласно настоянию Рагнара. Конунг Ярислейф был в родстве со шведским конунгом Олафом: он имел (в супружестве) дочь его Ингигерду. Как скоро сведал конунг о прибытии их в ту страну, послал к ним мужей предложить им безопасность в дружеской земле и (звать их к) его присутствию на веселый пир, за что они хорошо возблагодарили. Когда уселись к пиру, конунг и господыня (его супруга) расспрашивали у них о разных норвежских делах и о конунге Олафе Гаральдовиче. Эйдмунд сказал им много хорошего о нем и о его нравах, говоря, что долгое время был он его совоспитанником и товарищем (на поле брани), но не хотел распространяться о том, что его огорчало, относительно к происшествиям, о которых упомянуто выше. Эйдмунду и Рагнару понравилось всё, касающееся как до конунга, так и до господыни, потому что она решительна (в делах) и мягка на пенязь (то есть щедра); конунг же Ярислейф, хотя отнюдь не славился мягкостью своей на пенязь, но был князь, способный к правлению и знатно видный».

Глава IV.

Договор Эйдмунда с конунгом Ярислейфом

«Тут конунг спросил у них, куда думают они направить дальнейший путь; но они сказали: «Мы сведали, господарь, что ты будешь в некотором убытке по твоему владению из-за твоих братьев; мы же изгнаны из нашей отчизны и отправились к востоку, сюда, в Гардарик, чтобы повидать вас, троих родных. Мы намерены помогать тому из вас, кто более доставит нам уважения и почестей, потому что желаем сами стяжать себе богатство и славу, а вам быть благодарными за почести и уважение. Пришло нам в голову, что вы захотите иметь при себе бодрых мужей, когда на вашу честь станет нападать кто-нибудь из родных, тех самых, которые оборотились теперь вашими врагами. Мы просимся быть защитниками этого владения, (хотим) сойтись с вами на условиях и получить от вас золото и серебро, и хорошее платье; а если вы не намерены тотчас согласиться на наше предложение, то мы получим то же самое доброе от других конунгов, когда вы от нас уклоняетесь». Конунг Ярислейф отвечал: «И очень нуждаемся мы в вашей дружине и распорядительстве, потому что вы умные и храбрые мужи, норманны; но мне неизвестно, сколько потребуете вы жалования за вашу службу». Эйдмунд отвечал: «Во-первых, ты пожалуешь дом для нас и всех наших людей и не откажешь нам ни в каком добре из лучших твоих припасов, в котором будем мы иметь надобность». – «На это иждивение я согласен», – сказал конунг. Эйдмунд примолвил: «Тогда эти люди готовы сражаться впереди тебя и идти (на врага) первые за твоих людей и за твое владение. Сверх того, должен ты отпускать на каждого нашего воина по унции серебра, а каждому начальнику ладьи платить еще по пол унции». Конунг возразил: «Этого мы не можем!» Эймуднд сказал ему: «Можете, господарь, потому что вместо этой платы мы примем бобров и соболей, и другое добро, какое здесь, в вашей земле, водится в изобилии; оценку же им будем производить мы сами (а не наши воины). А если случится какая добыча, тогда можете отпустить нам пенязями. Если будем сидеть без дела, то добра жаловать нам менее». Конунг изъявил на все это свое согласие, и заключенное условие долженствовало продолжаться двенадцать месяцев».

Глава V.

Эйдмунд одерживает победу в Гардарике

Тогда эйдмундовцы вытащили свои ладьи на берег и прилично их пристроили. Конунг Ярислейф повелел построить для них каменный дом и обить его (внутри) красным сукном; всё нужное было им доставляемо в исправности, из лучших его припасов. Они проводили всякий день с конунгом и господыней в большой радости и потехе. Но когда прожили долгое время в добром почитании, (вдруг) пришли письма от конунга Бурислейфа к конунгу Ярислейфу, в которых было сказано так, что он требует от конунга несколько деревень и торгов, примыкающих к его владению, изъясняя, что они удобны ему для сбора доходов. Конунг Ярислейф рассказал конунгу Эйдмунду о требовании брата. Тот отвечал: «Мало могу я о том судить; но от нас помощь готова, если вам угодно употребить ее. Необходимость повелевает кротко обходиться с братом, когда он поступает кротко; но если, как я предугадываю, он будет требовать более, получив это, тогда тебе самому (предстоит) избрать, хочешь ли отказаться или нет от своих владений, или пожелаешь держаться в них силой и предоставить оружию (решить распрю) с братом, ежели надеешься потом удержаться сам собой. Безопаснее было бы миролюбиво уступить ему то, чего он домогается; но многим покажется малодушным и не княжеским, если ты предпочтешь эту (меру); да и не знаю, зачем держишь здесь заграничную рать, когда на нас не полагаешься? Ты теперь должен избрать сам по твоему разумению». Конунг Ярислейф изъяснил, что он отнюдь не думает без попытки отдавать свои владения. Эйдмунд примолвил: «Тогда ты должен сказать послам брата, что будешь защищать свое владение. Не давай же им много сроку для собрания людей против тебя, потому что умные сказали, что гораздо надежнее драться на своем дворе, нежели на чужом». После этого послы уехали и рассказали своему конунгу всё, как что было, – что конунг Ярислейф не хочет делиться с братом ни малейшей частью своего владения и готов бороться, если тот придет в его удел. Конунг примолвил: «Он, верно, уповает достать (откуда-нибудь) людей и пособие, если полагает защищаться против нас; или же пришли к нему какие-нибудь заграничные мужи, которые подали ему совет укрепить (за собой) свое владение?» Послы сказали, что они слышали, будто находится там норманнский конунг с шестьюстами норманнами. Конунг Бурислейф примолвил: «Так не иначе, они держали ему этот совет! «и т. д.

* * *

Вникните в переговоры и в торг скандинавов с князем: нигде ни одним словом скандинавы не высказывают, что они пришли к родичам, в Славянскую Скандинавию, как назвал один русский сочинитель древнюю северную Славянию; нигде не видно одноплеменности старшин русского народа со скандинавами или рабства скандинавам урожденных руссо-славян, – как намекает Карамзин, как положительно-диктаторски объявляет Полевой; нигде скандинавы не называют себя варягами; все русские, говоря о них, именуют их норманнами и заграничными мужами; они и сами себя называли «заграничная рать». Слово «варяги» во всей саге не упоминается ни разу!

Исландцы подробно рассказывают битвы Ярослава с его братом Святополком; но между походами они все время проводили в праздном животоугодии, то есть пили, ели и роптали на замедление выдачи им условленной платы. Этими жалобами кончаются почти все последующие главы саги. Один Эйдмунд выказан всезнающим, всё предвидящим; но рассказ об убийстве ими Святополка столь украшен басней, вроде одной из басен «Тысячи и одной ночи», что рассказчики заверяют в своей способности прихвастнуть и украсить событие для выказывания смелости и удальства Эйдмунда и скандинавов.

Наконец норманнам надоела непривычная им постоянная жизнь, они почти силой вырвались из Новгорода, ушли на лодках же от Ярослава и передались к его брату Ярополку[42], которого стали подстрекать к войне с Ярославом, в этой смуте они выговорили себе в пожизненное владение Полоцк; но, кажется, недолго в нем удержались, когда пять человек, остаток шестисотной дружины, возвратились в Исландию – рассказывать свои подвиги в России.

Выше сказал я другое предание, что король Гадинг проникал до Полоцка, – не одно ли это и то же сказание? По словам Эйдмундовой саги, Эйдмунд вскоре умер, и Рагнар несколько времени владел Полоцком.

Вполне справедливо замечание г. Сенковского, высказанное в послесловии перевода Саги (Библиотека для чтения. Т. 2. С. 50): «Ежели бы где-либо, то в этой саге слово «варяги» Voerengaer vaeringiar долженствовало бы встречаться на каждой странице, ибо повествователи сами служили здесь в звании варягов, сами исполняли их должность. К удивлению, оно нигде не встречается, кажется им неизвестным, здесь и они сами себя, и другие в речах своих о них называют их не иначе как норманнами. Снорри упоминает о варягах, но они так назывались в Константинополе и состояли не из одних норманнов, а из людей разных северных народов. До 1040 года это слово, по-видимому, было неизвестно скандинавам»[43].

До сего слова я вполне согласен с г. Сенковким, но в заключении своего вывода он говорит: «И если оно (слово «варяги») присвоено нашими летописями (Рюрику), то единственно по невежеству наших летописцев».

Здесь я вполне разномыслен с г. Сенковским и ожидаю, что он сам не повторил бы в 1858 году того, что мог предполагать в 1854-м. С тех пор много новых сведений озарило мрак нашей древней истории.

Можно ли упрекать в невежестве Нестора, умнейшего человека своего времени, но безгрешно ошибавшегося через неправильный выговор верингер, которое и нынче нелегко скажется русским человеком, не слыхавшим иностранного слова. Прочтите в саге названия русских князей: норманны зовут Ярослава – Ярислейф, Бурислава – Бурислейф (он же Святополк), Брячислава, или Братислава, – Вартилаф. Греческий император Константин Багрянородный, выслушав рассказ заходника из России, называвшего Киев «Се мати городов русских», решительно говорит в своем описании России, что главный город руссов есть Семами. Повторяю: Нестор назвал константинопольских верингов варягами по созвучию, но они не имели ничего тождественного ни в народах, составлявших эти дружины, ни даже в коренных словах, от которых произошли их названия.

Представляемая сага выказывает нам, сколь много объяснилось бы в сказаниях Нестора, если бы мы тщательно разобрали эти исторические басни. На этот раз они убеждают в видимости, что Нестор перемешал варягов с варингерами, или верингерами, Константинополя, с которыми они не имели ничего тождественного ни в народах, составлявших эти дружины, ни даже в коренных словах, от которых произошли их названия.

Г. Сенковский рассказывает предание о скандинавском князе Эйдмунде Древнем, будто царившем в Гольмгарде и Гардарике много веков ранее Рюрика и от которого произошли датские короли и наш Рюрик. Подобные вымыслы должно иметь только в виду и старательно искать их фактического поддержания или опровержения, но не смущать неопытных учащихся, передавая вымысел как положительное сказание. Быть может, Эйдмунд Древний воевал, и счастливо, с ливами, эстами, инграми и славянами, но воевать и царить – не одно и то же. Но мы своей навязчивостью на скандинавство увлечем норманнов составить нам скандинавскую сказку – истории России.

В отношении к ильменским руссо-варягам выскажу здесь не доказательство (не факт), но указание к исканию доказательства – истины, моего твердого убеждения. В детство моем я часто слыхал, как бродячих по селам и деревням торговцев разными товарами[44] называли «наши варяги». Помню, как на вопрос мой одному старику-родственнику – почему их называют варягами, он ответил: «В прежние времена в Псковской, а вероятно, и в других губерниях разъезжающих торговцев прозывали варягами – ныне это только шуточное им прозвание».

Углубясь в поверья и предания народа, мы, быть может, отыщем указание этому прозванию.

Преподобный Нестор, дав наименование варягов скандинавам, служившим верингерами в Константинополе, смешал наши понятия, но, по всем данностям, мы видим, что прибалтийцы (венеды, скандинавы и другие) имели в древности торговлю не прямо с Востоком, но передавая свои товары славянам и руссам Ладоги и Ильменя на общих торжищах, бывших на островах Балтики и в Альдейгоборге (то есть в старом городе); и в каком-то Острогарде и варяго-руссы, мною указанные, имели (как повествует Нестор) торговый путь от Ильменя по Ловати и Днепру. Видимо, что варяги ильменские были народом воинственно-торговым, и развоз ими товаров по всем краям и тогда обширной России оставил предание о «наших торговцах варягах»[45].

Примечание 7.

О Магнусе любопытное сказание

В 1347 году папа, наследуя домогательство своих предместников покорить под власть свою дальнюю Россию, предложил буллой войну против тех северных народов, которые отвергают католицизм. Магнус, король Швеции, из расчета посредством религии сблизиться с новгородцами, чтоб при удобном случае овладеть ими, или, как писал Карамзин: «Легкомысленный, вздумал загладишь грехи своего нескромного сластолюбия, услужив папе, и прославиться подвигом благочестивым», собрал государственный совет и предложил силой оружия обратить россиян в латинскую веру. Совет и вся Швеция одобрили мысль короля, но когда Магнус потребовал денег для найма и вооружения датчан и немцев, восторг охладел, и денег не оказалось. Король решился взять деньги из церковных сборов – «доходы святого Петра». Епископы полудобровольно согласились, в надежде всё вознаградить из новых епископств в богатой земле новгородской. Магнус вооружил шведов, готов, норвежцев и собрал сильное войско из наемных датчан и немцев.

Тогда явилась к королю Бригитта, имевшая дар пророчества[46], и объявила Магнусу: «Успех – если пойдешь только со шведами и готами, и бедствия – если не распустить наемников, недостойных святого дела, и не возвратить денег, взятых от церкви». Король не послушал предсказания, прибыв к острову Биорку (Биорк по-шведски, Койви по-фински – то же, что по-русски Березовый; Койвисари – Березовый остров). Следственно, король прибыл к нынешней Петербургской стороне Петербурга, построенной, как известно, на Койвисари – на Березовом острове. Послал объявить новгородцам, чтоб они прислали философов для прений со шведскими о вере, что при доказании справедливости греческих догматов он сам примет греко-российскую веру, в противном случае, чтоб новгородцы приняли латинизм, или он войной заставит их сделаться католиками. Новгородцы, умные дипломаты XIV столетия, ответили: «Если король хочет знать, какая вера лучше, греческая или римская, то может для состязания послать своих ученых к патриарху Цареградскому, ибо мы приняли закон от греков и не намерены входить в суетные споры»[47]. Но Магнус хотел войны, и война началась.

В Орехове главным начальником был литовец, наместник Наримунта, сына Гедиминова. Он изменнически сдал крепость. Магнус переименовал Орехов в Нетеборг (Ореховый замок), приказал представить себе русских пленных: тысяцкого Авраамия, Кузьму Твердиславича и других, и предложил им на выбор – быть немедленно утопленными в озере и через него войти в вечное озеро огненное или креститься по-католически. Многие противостали насилию короля и были на месте изрублены шведами (Даллин, шведский историк), но Авраамий Тысяцкий раздумал про себя: «Когда бы не был я связан, не испугался бы холодного озера и не поверил бы угрозе огненным; но коли хотят крестить силой, пусть крестят, на них и грех будет, а в душе я не изменю православной церкви нашей». Он ответил: «Да». Его примеру последовали остальные новгородцы, заметив, что он, говоря «да», мигнул им значительно.

Перекрестили Авраамия с его земляками. Вольные новгородцы признали власть папы, о котором мало слышали, и согласились слушать латинскую обедню, не зная ни слова по-латыни. Король обнадежил их в своей милости и отпустил на все четыре стороны склонять россиян в католичество, удержав только Авраамия с девятью другими гражданами.

Новые католики пошли прямо к Ладоге, где собиралось войско новгородское, чтоб стать в ряды его. Шведские летописцы говорят: «Магнус неволей крестил русских, великодушно отпустил их склонять и других в католичество, но они коварно обманули его и действовали после как самые злейшие враги шведов и папы».

…Так бывает пристрастно суждение людей!

Как бы при этих личных переговорах, убеждениях, насильственностях Магнус и его философы не попрекнули бы русских старшин родственностью их предков со шведами, но тогда и в мысль не приходило сделать варягов выходцами из Скандинавии. Между тем, Онисифор Луканич разбил отряд шведов при устье Ижоры; в войске Магнуса оказался недостаток в съестных припасах, а идти вперед было невозможно, в Ладоге собиралось сильное войско новгородцев. Король, оставив в Нетеборге часть войска, принужден был бежать в Стокгольм… Предсказание Бригитты оправдалось.

В 1351 году Магнус замышлял новую войну против новгородцев, и папа дозволил его витязям ознаменоваться святым крестом, но внутренние раздоры, несчастья Швеции и несчастья в семействе самого Магнуса не допустили его вторично безумствовать и злоупотреблять святым символом для мнимого душевного спасения.

В 1352 году новгородцы отняли Орехов, укрепили его и заключили в Дерпте выгодный с Магнусом мир, возвратили из плена Авраамия и остальных девятерых пленных.

В Валаамском монастыре есть предание о кончине в нем короля Магнуса; чтобы объяснить его, необходимо сделать отступление и представить исторические выписки о судьбе короля, столь памятного Шлиссельбургу.

Из изысканий и соображений Карамзина видим, что Магнус был легкомысленным, надменным, нескромным сластолюбцем, верившим в возможность загладить грехи свои насильственным обращением в католичество не только идолопоклонников (как поступали тогда датчане в Эстляндии), но и христиан греческого исповедания… Но вызов его новгородцев на религиозный спор, причем предлагая свой переход в греческое вероисповедание, если греческая религия окажется правильной, выказывает в нем тайное колебание в вере и более страсти к богословским спорам, чем католического фанатизма. Из всех событий того времени видим, что истинным бичом католических государей был страх отлучения от церкви и непостигаемая дерзость пап; Климент VI приказал спросить у короля датского Вольдемара III, как он осмелился ездить на поклонение Святому гробу, не спросив его дозволения!

Для католиков это был век ханжества, веры в возможность загладить преступления всей жизни делом фанатическим, век сомнений в истинности прав папы и, следственно, в истинности догматов римских.

Из истории Швеции видим, что слабый Магнус был в высшей степени безрассуден, бесхарактерен и несчастен; Швеция тогда волновалась неудачным походом против россиян и ужасным мором, перешедшим от Средиземного моря во Францию, Англию, немецкие земли, Данию и Швецию[48]. К этому присоединилось пристрастие злобной и властительной королевы Бланки, жены Магнуса, к хитрому и недобросовестному союзнику Вольдемару III, королю датскому. Магнус, увлеченный Бланкой и в надежде найти в Вольдемаре защиту от недовольных подданных, уступил ему Шонию и обручил своего сына Гакина с шестилетней дочерью Вольдемара Маргаритой, тем самым озлобив шведов и возбудив междоусобную войну.

Как отец семейства, Магнус был столь же бесхарактерен и столь же несчастлив: старший сын его Эрик силой оружия принудил отца принять себя соправителем; воинственный Эрик выгнал Вольдемара из Шонии и, карая мать свою Бланку за покорность министру, ее любимцу Бенедикту Альготсону, направлявшему во вред Швеции политические дела, отстранил мать от управления и казнил министра. Бланка, шведская Екатерина Meдицис[49], уверила Эрика в своем раскаянии, в нежности к нему и отравила его вместе с женой его Беатрисой.

В междоусобной битве 1366-го у Иекепингена Магнус был взят в плен, свергнут с престола, был судим и осужден виновным в презрении к церкви, в измене государству (отдании Шонии), в нарушении клятвы и в позорной жизни; содержался семь лет в замке Стокгольмском; сын его Гакин, король Норвежский, призванный шведами на шведский престол и свергнутый ими в 1364 году, был ранен в битве Уенкенигена, но ушел в Норвегию; Магнус, получив свободу, отправился к сыну в Норвегию… Но тут теряются исторические о нем сведения, и писатели просто прибавляют – «где и умер». Но некоторые шведские историки говорят, что Магнус утонул в море, и, вероятно, гадательно, присовокупляют – у Бломесгольма, при возвращении в Норвегию. А в русских летописях (Никоновская лет. III, 200; Первая Софийская лет. 1851. С. 225) есть завещание Магнуса, в котором он изъявлял раскаяние в войне с Россией вопреки крестному целованию и во взятии Орехова. Шведские историки упоминают об этом завещании, но опровергают его достоверность.

Теперь представлю сказание Валаамского монастыря. В 1572 году пустынники нашли на берегу своего острова изнемогавшего шведа, спасшегося с разбитого сильной бурей шведского судна. Швед объявил себя королем Магнусом, ушедшим из темницы Стокгольма и пробирающимся в Норвегию. Святые отцы приняли его со всем усердием, представили ему явность воли Божией покаяться, обратиться к первой христианской, следственно, истинной вере, греко-российской, и, оставив волнения мира, искать душевного спасения в жизни инока. Магнус принял крещение, поступил в монастырь под именем Григория, написал сказанную духовную и в мире опочил в вечность.

На тихой гробнице его была простая плита. В «Географическом словаре» Щекатова (1801) сказано, что «эта плита была уже тогда раздавлена лошадью, и надписи на ней никакой не было, но пустынники рассказывали свое предание». Неизвестно, кто впоследствии написал на деревянной доске надпись, видимо только, что она новейших времен, сочинена уставом наших крестьян-стихослагателей. Содержание ее не вполне согласно с историей и даже с преданием монастыря, переданным мне отшельниками.

На сем месте тело погребено,

В 1371 году земле оно предано,

Магнуса, Шведского короля,

Который, святое Крещение восприя,

При крещении Григорием наречен,

В Швеции он в 1336 году рожден,

В 1360 году на престол возведен.

Великую силу имея и оною ополчен,

Двоекратно на Россию воевал

И о прекращении войны клятву давал;

Но, преступив клятву, паки вооружился,

Тогда в свирепых волнах погрузился,

В Ладожском озере войско его осталось,

И вооруженного флота знаков не оказалось[50];

Сам он на корабельной доске носился,

Три дня и три ночи Богом хранился,

От потопления был избавлен,

Волнами к брегу сего монастыря управлен,

Иноками взят и в обитель внесен,

Православным крещением просвещен:

Потом на место царской диадемы

Облечен в монахи, удостоился схимы,

Пожив три дня, здесь скончался,

Был в короне и схимой увенчался.

В доказательство «истины» сказания монастыря представляю: 1) темноту преданий шведских историй об освобождении Магнуса из темницы, так что необъяснимо – ушел ли Магнус с помощью сына, как писано в завещании, освобожден ли волей нового короля или судом мятежников; 2) нет нигде фактического доказательства ложности сказания Валаамского, то есть нет могилы Магнуса; 3) в сведениях о его гибели в море, по дороге в Норвегию, нигде не говорится о свидетелях гибели корабля; 4) Магнусу, бежавшему, вероятно, на малом судне, удобнее было искать дорогу из темницы Стокгольма через Финский залив, Ладожское озеро (тогдашнее Нево) и нынешние Олонецкую и Архангельскую губернии (новгородцы этой дорогой ходили воевать Норвегию в 1350 году, норвежцы этой же дорогой ходили к Новгороду)[51], чем идти Балтийским морем и океаном; очень вероятно также, что Магнус боялся быть пойманным на Балтийском море, особенно при проходе одного из проливов (Зунда и Бельтов); и 5) выше упомянуто, что некоторые шведские историки говорят о гибели Магнуса в море, и, по-видимому, этим опровергается предание, что «он погибал в озере», но, напротив, тут-то и есть поддержание предания.

Повторяю: чтоб писать историю народа, чтоб проверить его предания, не подкрепляемые фактами, необходимо войти в народ – и многое непонятное представится тогда в другом виде.

По-фински море называется Нев, Нево; Ладожское озеро звалось тогда Нево, то есть «море»[52].

Опровергать местные предания, поддерживаемые сказаниями историческими, внесенными в древние летописи, есть педантизм или (исчезающая, слава Богу) смешная покорность всем рассказам иностранцев. Шведам не хочется сознать гробницу их короля в Валааме, потому что вместе с нею они должны будут признать и завещание Магнуса, где он говорит: «А приказываю своим детям и своей братии, и всей земли Свейской: не наступайте на Русь, на крестном целовании, занеже нам не пособляется». И по описании всех поражений шведов заключает: «А кто наступит, на того Бог, и огнь, и вода, имже мене казнил – а все ми сотворил то Бог, к моему спасению».

И все войны шведов с россиянами, от времен Магнуса до наших времен, подтверждают предсказанное заклинание.

Но, вслед за опровержением шведов, и многие русские готовы без разыскания истины объявить ложью и Софийскую летопись, и сказание монастыря.

Допустив же сбыточность кораблекрушения Магнуса на Нево – ныне Ладожском озере, делается вероятным и все предание… Магнус, по вере своей в возможность замолить делом, угодным Богу, преступления всей жизни, по несчастьям, испытанным им, по убеждению во враждебности к нему католического духовенства за взятие церковных денег на войну за католицизм, по потере надежд на папу, по испытании измены в дружбе Вольдемара, короля датского, видя ужас злодейств в собственном семействе, Магнус мог действительно пожелать успокоения души в недрах религии, всегда чистой от поощрения фанатизма и презрительных злодейств[53]. Если бы я имел средства разыскать на месте предание Валаама, подробнее сверить его сказание со сказаниями Швеции, Норвегии, Дании, то предание монастыря, вероятно, обратилось бы в исторический факт. В народе финском также таятся сведения об этом событии… Лет двадцать назад приходили в Валаам финны из глубины Финляндии – служить панихиду на гробнице «короля Магнуса»; это до такой степени озадачило почтенного архимандрита, как он сам мне рассказывал, что он не иначе разрешил просьбу, как с условием служить общую панихиду обо всех погребенных на кладбище, и в хлопотах не озаботился даже узнать, откуда именно были пришельцы. Быв в 1857 году в Сердоболе, я нашел там умного дельного человека, ныне достаточного купца и владельца графитной ломки, Петра Петровича Ламберга, – он во время прихода финнов в Валаам жил в нем в звании послушника для изучения греческо-русской веры, веры предков своих; как финляндец, он говорил с теми финнами и запомнил, что они из прихода Юламандского – одного из самых отдаленных Валааму и из ближайших к Швеции.

Примечание 8.

Искажение наименования: славянин

Нашлись писатели, которые не хотят видеть сказаний о славянах древнейшими историками, и не одними греками, но готами и другими, явно высказывавшими о славянах Новагорода и Ильменя. И в нынешнем XIX столетии повторяют иностранное умствование, читанное мною где-то еще в детстве, что славянского народа и не существовало, что древние обитатели северного края России звали себя просто человек, и из этого вышло словоизменение – человек, цловек, жловек, словек, човак, шловек и, наконец, словек, словак, словянин. На это могу одно только сказать. Жалею, господа писатели, что вы носите звание русских людей, пишете по-русски и тем смущаете юношей, которые по легкомыслию могут увлечься вашим даром писать. Лучше объявите себя прямо иноземцами, тогда свободно изливайте свою желчь на Россию – пристойнее будет[54].

Примечание 9.

Сочинение Полевого

Благородный, отчизну любивший Карамзин, увлеченный авторитетом и педантической самонадеянностью Шлёцера, повторял его слова, но не утвердительно и прямо высказывая, что «он следует мнению иностранных ученых мужей». Но взгляните на сочинения Полевого (История русского народа T. 1. С. 60), он диктаторски, как Шлёцер, объявляет, что норманнские морские воины (на лодках) звались руси и роси и оттого весь Упландский берег звался Росслаген – место сборища руссов; и везде, куда приходили и где селились скандинавы, доныне сохранились имена россов и руссов.

Можно ли столь жестоко морочить соотечественников? Можно ли писать подобные сказания без объяснения, откуда они почерпнуты? В какой истории, в какой географии, на какое карте нашел Полевой, что весь Упландский берег назывался Росслаген, что куда ни приходили скандинавы, где ни селились они, везде сохранились имена россов и руссов?[55]

Помню из уроков детства латинскую пословицу: De mortius aut bene, aut nihil; но можно ли не опровергать столь бессовестное, столь вредное для истории отечества искажение истины?

Примечание 10.

Возможность довершить благое дело преподобного Нестора

Нестор и другие летописатели России сделали свое великое дело. Нынешнему духовенству можно дополнить дело отцов и даже исправить его. Во всех духовных училищах России преподают греческий и латинский языки, а в духовных училищах Финляндии, Эстляндии и Лифляндии – языки финский и эстский. Легко ввести в курс учения полные переводы с неизвестных нам древних историков греческих, латинских, скандинавских, а также древние предания севера (саги). Рукописи, приведенные в порядок ректорами училищ, могли бы доставляться в академии духовные и наук для извлечения из переводов относящегося к славянам и руссам, а полные переводы, если не найдется полезным их печатание хранить, – как добрый дар от современного духовенства в библиотеки духовные и Императорскую публичную.

Примечание 11.

Реймское евангелие

Реймское Евангелие, на котором приносили свои обеты французские короли, написано двумя письменами. Великий Петр в бытность свою в Реймсе к удивлению ученых французов открыл, что первая часть Евангелия писана родной нам славянской грамотой, но второй половины разобрать не мог. Теперь ведомо, что она написана глаголитскими буквами, древнейшим письмом всех славянских народов.

Увлечение России в греческую сферу заставило монахов и всё письменное в России принять кирилловскую полу греческую азбуку. Глаголитская сделалась принадлежностью славян римских, а кирилловская – самобытных россиян[56].

Известна древняя ненависть (возбужденная фанатической пропагандой католиков) между приверженцами римского и греческого исповеданий. Русские, приверженцы Греции, столь же возненавидев все католическое, как и языческое, могли истреблять письмена ненавидимые, но в монастырях и городах славянских на Западе хранится много древних рукописей глаголитских; быть может, и в них открылись бы сведения о до-рюриковской России, древней родной стране всем славянам. В послесловии глаголитской части Реймского Евангелия написано про первую половину (славянскую): «То письмо не наше, а русское и по русскому закону». Надо предполагать, что Евангелие писал далмат или чех[57].

По разысканиям г. Паплонского, Реймское Евангелие было принадлежностью Сазавского монастыря (в Чехии), существовавшего с 1030 по 1096 год, следственно, написание Евангелия могло быть древнее XI столетия; Капитар думает, что Евангелие принесено в Париж в 1050 году Анной, дочерью великого князя Ярослава, супругой французского короля Генриха I; Алтер, Домбровский и другие предполагают иначе. Все догадки о переходе Евангелия – суть догадки, неоспоримо только то, что существование Евангелия известно с XI века, что первая половина его есть русская по русскому закону (что высказано в самом Евангелии), что вторая часть его есть тоже славянская, глаголитской грамоты, и что французские короли от Генриха III, кажется, до Людовика XV на ней приносили свои обеты[58].

Копия с Реймского Евангелия, написанная по желанию императора Николая Павловича французским каллиграфом Сильвестром, имеет латинское заглавие. Художник своего дела не имел догадки написать заглавие по-славянски или по-русски.

Ученый Капитар в комментариях на Реймское Евангелие, в своих «Prolegomene historica», решительно утверждает, что древнеславянское письмо сделалось для потомков славян столь же чуждо, как для французов, итальянцев, испанцев и португальцев – язык латинский, а для нынешних немцев – готский. Если Капитар говорит про грамоту глаголитскую, то он прав, если же про славянскую, то его слова есть легкомысленное суждение иностранца! Я, вовсе не посвящавший себя изучению славянского языка, при первом взгляде на Реймское Евангелие мог разбирать его и вполне понимать; меня затрудняло только правописание, к которому необходимо сделать навык (все слова написаны не отдельно, но сплошными буквами и т. п.); вот одно из тысячи доказательств, как неосновательны суждения иностранцев обо всем, что коснется России!

Примечание 12.

Искажение иностранцам русских названий

В XVIII и в начале нынешнего столетия страсть искать везде иностранное обладала многими в России, причина этому понятна. В Россию, даже в Академию наук, были приглашены ученые-иностранцы[59]. Они, занимаясь историческими и статистическими изысканиями в России, по-своему толковали имена и прозвания. Так, где-то читал я объяснение прозванию Бронницы не от слов броня или борониться (защищаться), но от немецкого – Brunne – источник!.. Есть ли смысл в этом? И какие особые источники нашли у Бронницы, известного села на реке Мете, где, по преданиям, находились некогда Холмоград (иностранцы писали Голмгард) и великое капище времен идолопоклонства, бывшее на превысоком кургане, на котором теперь воздвигнута святая церковь; или в Бронницах – городе за Москвой и во многих других Бронницах? Только на Бронницкой горе у Ильменя есть два небольшие ключа, общие подобным, не насыпным, по природным возвышенностям, и оба – вполне обыкновенной воды.

На этой горе (с нее видно озеро Ильмень) есть насыпной курган, о котором в народе ходит много преданий. Много других курганов окружают гору.

И сколько я видел нимало не рассмотренных курганов, в которых, вероятно, нашлось бы много вещей – тлеющих памятников древнего славянства. Кому неизвестно, что разлив Западной Двины, близ Ашерадина, размыв берег, открыл огромное кладбище в правильно устроенных, выложенных плитами кругах.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.