32. Св. Андрей Боголюбский и  цареубийцы

32. Св. Андрей Боголюбский и  цареубийцы

Как формируются детские характеры? Иногда – совершенно непредсказуемо. Византийская царевна Анна родила от Юрия Долгорукого троих сыновей. Старшего, Василька, отец уже начал брать собой в походы, дал ему в удел пограничные города по р. Роси. А младшие, Михаил и Всеволод, оставались с матерью, варились в ее окружении, воспитывались ею. Но Долгорукого не стало, и Василько быстренько бросил свой неспокойный удел, очутился рядом с Анной, полез вместе с ней в интриги. А в 1163 г., как уже отмечалось, Боголюбский выслал всех заговорщиков – свою мачеху, двоих братьев, Василька и Мстислава, двоих племянников, Мстислава и Ярополка Ростиславичей. Анна взяла с собой обоих младших сыновей.

Однако изгнанники разделились. Василий и его сводный брат Мстислав уехали с вдовствующей великой княгиней в Византию, стали греческими архонтами. Сыновья покойного Ростислава Юрьевича сочли, что им на чужбине делать нечего, пристроились при черниговских князьях. Но и подросший ребенок Анны, Михаил, вдруг отказался покидать родину! Казалось бы, он-то провел детство в тихом Суздале, никогда не участвовал в воинских делах, а теперь примкнул к брату, Глебу Переяславскому, упоенно окунулся в схватки степного пограничья.

В 1169 г. с отрядом всего лишь из 100 переяславцев и 1500 берендеев он погнался за бесчинствовавшими половцами и столкнулся с огромной ордой, «на каждое русское копье было десять половецких». Тем не менее Михаил храбро ринулся в бой. Его ранили в руку, два раза в бедро, юный князь стал инвалидом, но победил, освободил множество невольников, о нем пошла молва как о доблестном и умелом военачальнике. Он получил и собственный удел, Торческ. Что поделать, количество князей на Руси умножалось, владений на них не хватало, и порубежная крепость Торческ тоже превратилась в удельную «столицу».

Ну а Михаилова брата, Всеволода, мать восьмилетним ребенком привезла в Константинополь. Анна заняла подобающее ей высокое положение в империи. Боголюбский не препятствовал ей забрать имущество, она прихватила с Руси изрядные богатства. Вдову Долгорукого снова окружала роскошная греческая природа, величайший город мира, знаменитые площади, храмы и дворцы – не чета суздальским. Будущее сына выглядело вполне обеспеченным – племянник императора! Почет, уважение, придворные чины, а там кто знает, как повернется судьба?

Анна поселилась у сына Василька, дунайского правителя, «старейшины русских князей». В ее дом приходили новости с Руси, они так или иначе оказывались связаны с Боголюбским. Мать снова и снова выплескивала Всеволоду злость на их обидчика и гонителя, врага греческой церкви, врага империи. Но… мальчишка, рожденный в русской бане по-черному, чувствовал себя в Византии совсем неуютно. Обстановка двора Мануила, напыщенные вельможи, обычаи, нравы, были чужими для него. Он помнил другое небо, суздальские леса и реки, товарищей по детским играм. Помнил сказки и богатырские былины, которые рассказывали ему русские мамки и дядьки.

Мать изливала презрение и ненависть, а в душе ребенка вскипали совсем другие чувства. Мать строго регулировала его, силилась превратить в настоящего «ромея», искоренить «варварские» привычки, а в нем рождался протест. Всеволод еще и повзрослеть не успел, только начал чувствовать себя мужчинкой. Но он сговорился с оставшимися у него русскими слугами и в один прекрасный день сбежал. Оставил мать, оставил огречившегося Василька. Покатил куда глаза глядят, бродяжничать по Европе. Путешественники побаивались, как бы их не схватили, не выдали обратно Мануилу, поэтому направились в страны, враждебные Византии.

Побывали в Чехии у короля Владислава, заглянули ко двору германского императора Фридриха Барбароссы. К мальчику-беглецу везде относились доброжелательно, хорошо принимали. Но это было не то, чего он хотел. Тянуло «домой», и Всеволод со спутниками повернули коней на Русь. Вернулся эдаким 14-летним странствующим рыцарем, не имеющим ни кола, ни двора, присоединился к братьям, Глебу Переяславскому и Михаилу, сформировал собственную дружину, пусть небольшую и небогатую, зато лихую и отчаянную. Мать настраивала его против Боголюбского, а Всеволод наоборот, перешел под знамена Владимирского государя, вместе с его полками брал и разорял Киев.

Между тем, назначение Глеба Переяславского киевским великим князем отнюдь не принесло Южной Руси мира и согласия. Мстислав II, укрывшийся на Волыни, с утратой престола не смирился. Его поддерживали византийцы, Рим, он зазывал поляков, князей-союзников. Собрав рать, двинулся опустошать владения других князей, сторонников Боголюбского. А опозоренные и ограбленные киевляне не забыли, как вольготно им жилось при Мстиславе II. Как только его войско приблизилось к столице, взбудоражились, заволновались. Глебу пришлось быстренько покинуть город, прежнего великого князя приняли с распростертыми объятиями.

Но Глеб, в свою очередь, соединился с друзьями и родственниками. Союзники Мстислава II струсили. Одни уводили дружины, другие вступали в переговоры с более сильной стороной, выясняли, что им посулят за измену. Мстислав II не рискнул вступать в серьезную битву, опять бросил Киев. Принялся формировать на Волыни новую рать, но заболел и умер. Очередная свистопляска на Руси, как обычно, превратилась в раздолье для половцев. Князья дрались, а степняки нахлынули на русские земли, спешили попользоваться. Защитниками границ выступили два молодых витязя, два младших брата Боголюбского, Михаил и Всеволод. На этот раз они с отрядами торков и берендеев действовали вместе, перехватили и перебили несколько вражеских загонов, выручили угоняемых людей.

А Северной Руси опять досаждали болгары. Полученные уроки они подзабыли, оправились от ударов, зато горели желанием отомстить, их банды снова вторгались во владимирские и муромские пределы. Андрей Боголюбский решил еще разок крепко наказать их. В 1172 г. он организовал поход не летом, как делалось раньше, а зимой, чтобы нагрянуть внезапно. Командовать он назначил сына Мстислава Андреевича, уже зарекомендовавшего себя лучшим военачальником отца, и воеводу Бориса Жидиславича. Отправились владимирский и суздальский полки, подняли воинов муромский и рязанский князья.

Но грянули сильные морозы, повалили снегопады. Пехота застряла в заносах, даже конная дружина Мстислава Андреевича опоздала к месту сбора. Тем не менее отменять операцию не стали. Болгары в такую погоду и впрямь не ждали нападения. Войско прокатилось по селам и ворвалось в их столицу, город Биляр. Набрали богатые трофеи, пленных. На другие города уже не пошли, двигаться через снега было слишком тяжело, многие ратники обморозились. Мстислав Андреевич повернул назад. Отпустил рязанцев и муромцев, отправил налегке пехоту, а сам с дружиной остался прикрывать обозы и полон.

Болгары опомнились, 6 тыс. человек бросились в погоню. Князь принял бой. Атакующие неприятели возникали из пелены метелей то с одной, то с другой стороны. Дружинники отстреливались и рубились, отбрасывая их, и обоз постепенно полз к своим. Бились несколько дней, без отдыха, без привалов, без возможности развести костры и согреться, подкрепиться горячей едой. В 20 верстах от устья Оки князя ждали главные силы, и болгары отстали. Обоз сохранили и довели, но князь серьезно простудился. Во Владимир он приехал совсем больной, и вылечить его уже не смогли. Мстислав Андреевич преставился. Лег под сводами Успенского собора рядом с братом Изяславом, дядей Ярославом.

Боголюбский потерял не только сына, но и ближайшего помощника, Мстислав был опорой отца во всех делах. И почти одновременно с этим ударом последовал второй. Владимирский государь лишился еще одной своей опоры. Самым близким его родичем и самым верным сподвижником в Южной Руси был брат Глеб, удерживал в повиновении Киев. Внезапно его не стало, великий князь Киевский скоропостижно скончался…

В Поднепровье у Боголюбского оставались два брата, Михаил и Всеволод, но они были еще молодыми, нужного веса не имели – одному двадцать, другому неполных восемнадцать. Заменить Глеба им было бы трудновато, и его смерть сразу вызвала брожение в княжеской и боярской среде. Вокруг опустевшего Киевского престола начал закручиваться новый сложный узел. Заявили вдруг о себе сыновья Ростислава Набожного. Из них только старший, Роман Смоленский, по характеру походил на отца. Второй, Рюрик Овручский, был человеком недалеким, но жадным и властолюбивым, двое других, Давыд Вышегородский и Мстислав Храбрый, выросли отчаянными забияками. До сих пор Боголюбский был их покровителем, и Ростиславичи от этого только выигрывали. Сейчас они нацелились выиграть побольше, спелись с киевской знатью.

А южная столица готова была подыграть любому, лишь бы возвратить прежнее положение, не зависеть от Боголюбского. Ростиславичи окрылились, принялись сами, даже не спросив мнения Владимирского государя, распоряжаться Киевом, позвали на трон одного из своих дядей. Андрей Боголюбский выразил крайнее недовольство их самодеятельностью. Но до конфликта он доводить дело не хотел. Тем более что дядя, которого проталкивали Ростиславичи, отошел в мир иной. А Боголюбский дал понять, что строить закулисные козни было вовсе не обязательно, можно обойтись и без дядей – он отдал Киев самим Ростиславичам. Написал им: «Вы меня нарекли отцом, и я хочу вам добра», определил на престол главу их семейства, Романа Смоленского.

Вроде бы, все утряслось, но неожиданно события приняли совсем иной оборот. У владимирского властителя имелись в Киеве свои глаза и уши, и ему представили доказательства, что брат Глеб умер не естественной смертью. Князя отравили точно так же, как его отца, Долгорукого. Боголюбскому доложили, что злодеяние совершил боярин Григорий Хотович, перечислили и соучастников. Государь потребовал прислать их во Владимир для расследования и наказания. Тут-то Ростиславичи занервничали. Хотович был одним из тех, с кем они сговаривались насчет Киева. Избавиться от Глеба он «помог» без их ведома, по собственной инициативе, но ведь всплывет, что Ростиславичи поощряли подобные настроения бояр, заранее готовились прибрать город.

Выдать Хотовича они отказались. Разумеется, государь разгневался. Он видел, что сыновья Набожного пытаются своевольничать, порушить его политику объединения Руси. Теперь они открыто проявили неповиновение, да еще в такой вопиющей ситуации, не выдали убийц государева брата! Спустить – значило попросту отказаться от единовластия, предоставить князьям полную волюшку. Боголюбский отреагировал жестко. Приказал Ростиславичам выехать в свои уделы, а Киев передал брату Михаилу. А кому же еще оставалось доверять? Вот так затейливо сыграла судьба. Михаила и Всеволода мать растила «греками» и соперниками Боголюбского, а они оказались истинными русскими богатырями и вернейшими его помощниками…

Честный и прямодушный Роман Смоленский знал, что в Киеве разыгралась нечистая история, он безоговорочно выполнил повеление, оставил престол и уехал к себе в Смоленск. Михаил задержался в Торческе, послал в столицу неразлучного брата Всеволода. Но Рюрик Овручский, Давыд Вышегородский и Мстислав Храбрый распалились и схватились за оружие. Киевские бояре рады были помочь им, ночью открыли ворота. Ростиславичи проникли в город и захватили Всеволода в плен. На Романа, раз он послушался Боголюбского, родственники обиделись, объявили великим князем не его, а Рюрика. Михаила осадили в Торческе. Но взять его было не так-то просто, постояли, безуспешно атаковали и предложили компромиссный мир. Михаил отрекся от Киева, а Ростиславичи отдали ему Переяславль и освободили брата.

Однако Боголюбский не уступил. Речь шла о принципе – монархия или прежняя анархия? Действия Ростиславичей он квалифицировал как мятеж. Прислал к ним своего мечника Михна, передал приговор: уделы у них отбираются, Рюрик должен выехать к брату в Смоленск, а главные смутьяны, Давыд и Мстислав Храбрый, вообще покинуть Русь, убираться в разбойничий Берлад или куда им будет угодно. Но главная причина ссоры как раз и состояла в том, что Боголюбский и южные князья мыслили абсолютно по-разному. Он повелевал как государь, а его противники не желали знать никаких государей. Это было их исконное княжеское право – драться, мириться, заключать и тут же нарушать договоры. Обращение их взбесило, они ответили: «Мы тебя до сих пор имели по любви как отца, а ты с такими речами прислал не как к князю, а как к подручнику и простому человеку…»

Послу великого князя Мстислав Храбрый обстриг бороду и голову и отпустил в таком виде. Но посол представлял самого великого князя. Преднамеренное оскорбление и вызов были брошены лично ему, и Ростиславичи нарвались. На севере загремела большая гроза. Привычно строились владимирские полки, в 1173 г. воевода Борис Жидиславич опять повел их на Днепр. Только на этот раз вместо Мстислава Андреевича рядом с воеводой ехал другой сын государя, Георгий Андреевич. Боголюбский поднял и остальных князей. Не союзников, не друзей как раньше – он разослал приказ выступить всем без исключения, именно как своим подданным. И ослушаться его не смели, даже Роман Смоленский привел дружину против братьев.

Собралось двадцать с лишним князей, 50 тыс. воинов! Такого войска на Руси давно не видели. Перепуганные Ростиславичи даже не пытались оборонять Киев. Разбежались и заперлись в крепостях, где можно отсидеться, Рюрик в Белгороде, Мстислав в Вышгороде, Давыд помчался просить помощи в Галиче. Бесчисленные полчища окружили Вышгород. Но… разношерстное ополчение со всех земель было не армией. Оно было толпой. Это проявилось в еще большей степени, чем под Новгородом. Единого руководства и в помине не было. Пытались распоряжаться старший из князей, Святослав Черниговский, молодые командиры Георгий и Всеволод, их никто не слушал.

Некоторые князья участвовали в войне «неволей», сражаться за Боголюбского им не очень-то и нужно было. Они пассивно держались в стороне или привычно изменяли. Ярослав Луцкий снесся с Ростиславичами, договорился – пусть Киев уступят ему, а он предаст. С ним перешептался Святослав Черниговский – пусть ему добавят солидный удел, и он поддержит Ярослава. В результате оба князя внезапно сняли свои полки и повели прочь. Другие воины не могли понять, в чем дело, тоже начали отступать. Прокатился слух, будто идет Давыд с галичанами, возникла паника. Мстислав Храбрый увидел со стен общий переполох и не верил своему счастью. Вылетел из крепости со всем гарнизоном, принялся рубить мечущиеся толпы, загнал бегущих в Днепр, многие потонули.

И все-таки, как это ни удивительно, войну выиграл… Боголюбский. Ему почему-то удавалось все! Его войска, воеводы, союзники, могли действовать плохо или вообще отвратительно, а князю, несмотря ни на что, сопутствовал успех. Любое поражение оборачивалось вдруг победой. Так было и сейчас. Киев получил за измену Ярослав Луцкий, но не дал обещанного удела Святославу Черниговскому. Они повздорили, отбирали Киев друг у друга. Святослав захватил жену и детей Ярослава, назначил за них огромный выкуп. А Ярослав, чтобы уплатить его, ободрал до нитки киевлян… В этой месиловке Ростиславичи почесали в головах и предпочли поклониться Андрею. Просили прощения за свои выходки, признали его главенство. Предлагали, пускай будет как раньше – совместными усилиями пресечь безобразия, посадить в Киеве Романа Смоленского, а Боголюбского они впредь обещали слушаться…

Да, владимирскому государю чудесным образом удавалось все, что бы он ни замыслил, за что бы он не взялся. Он не мог сделать только одного. Изменить окружающих его людей, научить их мыслить, как он сам. Он строил великую державу, нужную всем русским и каждому в отдельности. А каждый в отдельности рвался только к собственным выгодам. Ростовские и суздальские бояре затаились до времени, но князь, не дающий им воли, твердо поддерживающий закон и порядок, страшно им мешал. Современник писал о Боголюбском: «Всякий, держащийся добродетели, не может не иметь многих врагов» [85].

Андрей выдвигал незнатных людей, принимал на службу крещеных инородцев: болгар, евреев, кавказцев. Искренне полагал, что они, обязанные своим положением государю, станут надежной опорой. Но разноплеменные помощники думали в первую очередь о наживе. Назначенные наместниками и тиунами, они хищничали, набивая свои кошельки. При дворе готовы были продаться кому угодно. А крестились в большинстве ради заработков и карьеры, истинное Православие государя было им ненавистно – хочешь или не хочешь, приходилось отстаивать с ним долгие службы, поститься, ограничивать житейские радости.

Боголюбский не желал лишних конфликтов ни с кем, ни со знатью, ни даже с греческой церковью. Киевскую митрополию наказал, а епископа Леона все же принял, другого-то не было. Только не хотел видеть этого проходимца, велел ему жить в Ростове, а во Владимире служило русское духовенство. Но Боголюбский сам пустил козла в огород, бояре снова начали группироваться вокруг епископа. А вдохновителем оппозиции стал сосед, князь Глеб Рязанский. Его княжество было совсем не маленьким, не бедным – земли были куда более плодородными, чем в Залесье. Но Глеб не обладал ни талантами, ни трудолюбием Андрея, не умел созидать и хозяйствовать. Зато он жгуче завидовал Боголюбскому, косился на красоту и богатство его городов.

Ну а родственников и верных сподвижников рядом с Андреем становилось все меньше. В 1174 г. скончался брат Святослав – он тихо и незаметно княжил в Юрьеве-Польском, но был заодно с государем, во всем поддерживал его. У Боголюбского оставалось еще двое сыновей. Георгий правил в Новгороде, ничем себя не проявил, серьезного авторитета не заслужил. При отце находился 20-летний Глеб. Он славился чистым и убежденным благочестием, горел возвышенной Верой и жил только ею. Проводил время в храмах, зачитывался Священным Писанием, отдавал себя делам милосердия, помощи Церкви. После смерти старшего сына, Мстислава, Боголюбский начал было приучать Глеба к государственным вопросам, но заняться ими молодому князю было не суждено. В 1174 г. он тоже отошел в мир иной – впоследствии благоверный Глеб был признан святым.

Но это было впоследствии. А теперь-то для оппозиции все складывалось как нельзя лучше! Возле государя не осталось никого, кто мог бы подхватить и удержать его власть! Вызывала тревогу разве что крепнущая дружба великого князя с Михаилом и Всеволодом. Знаменитые воины, законные наследники. Но и они были далеко. Надо было поспешить, пока Боголюбский не приблизил и не призвал к себе таких преемников. Глеб Рязанский пересылался с ростовской знатью, обещал военную помощь. Начали готовить «убивство Андреево… по научению Глебову» [12]. Круг заговорщиков составили бояре, придворные, главный воевода Борис Жидиславич, примкнула и вторая жена государя, болгарка. Хотя ее-то увлекали совсем не политические соблазны. Боголюбский был уже в летах, она нашла себе кавалера погорячее. Но тешиться тайком было слишком хлопотно и опасно. Иное дело, если от мужа избавиться…

Бедой Боголюбского стало то, что он «опоздал стать Грозным» [12]. Ему уже давно поступали тревожные сигналы, но он «ни во что вменил слухи». Отмахивался и пропускал мимо ушей. Неужели он не знал, что ростовские и суздальские аристократы не любят его, сплетничают, злословят? Ну и ладно, насильно мил не будешь. И только к лету 1174 г. перед государем раскрылась страшная правда – вокруг него раскинулась и сформировалась сеть заговора, его намеревались убить, в подготовке переворота были замешаны самые высокопоставленные лица.

Но одни слуги, искренние и добросовестные, вели расследование и сообщали об измене, а другие были связаны с крамольниками, вовремя предупредили их. Борис Жидиславич и еще ряд разоблаченных сообщников благополучно упорхнули в Рязань. Лишь теперь Боголюбский поверил. Он стал остерегаться, запирать дверь в спальню, рядом с постелью клал меч, реликвию св. Бориса. А следствие вскрыло новые имена, в том числе одного из Кучковичей, ближайших бояр, братьев первой жены. Наконец-то Андрей решился на крайние меры, велел казнить предателя.

Хотя это лишь ускорило развязку. Князь и в самом деле не умел быть Грозным. К нему поступили доказательства только на одного Кучковича, а его родных Боголюбский не трогал, они оставались при дворе. Приговор даже не успели привести в исполнение. О нем пронюхал Яким Кучкович и «поспешил к братье своей, к злым советникам, как Иуда к евреям, стараясь угодить отцу своему сатане» [85]. У зятя Кучковичей Петра были именины, и заговорщики собрались у него под этим предлогом. Яким внушал: «Сегодня князь казнит одного, а завтра нас». Сколотили отряд из 20 человек – Петр, Яким, «жидовин Ефрем Моизич», ключник осетин Анбал, жена-болгарка…

Наступила ночь на 29 июня. Злодеи трусили, робели. Чтобы побороть страх, сперва отправились в погреб, напились крепкого меда. Стража знала убийц как высоких начальников, подпустила к себе, и ее без шума перерезали. Но зажигать свет боялись, как бы не разбудить обитателей боголюбовского дворца. Подкрались к спальне государя, постучались, кто-то назвался Прокопием, любимым слугой Андрея. Князь распознал обман, стал искать меч. Его на месте не оказалось, Анбал заблаговременно вынес оружие, а заговорщики вышибли дверь. Началась свалка в кромешной темноте. 63-летний князь дрался, как лев, сбил с ног первых нападающих, одного из них приняли за Боголюбского и проткнули мечами.

Но князь выдал себя голосом, кричал: «Бог отмстит вам мою кровь и мой хлеб». Его рубили, кололи. Потом подхватили раненного сообщника, кинулись наутек. А Боголюбский был еще жив. Собрав силы, пополз по полу, даже смог спуститься по винтовой лестнице. Убийцы услышали его стоны, решили вернуться. Не нашли его в спальне и пришли в полный ужас – что с ними будет, если князь призовет людей? Тут уж отбросили всякую осторожность, запалили свечу и пошли по кровавому следу. Андрей укрылся в нише за колонной. Пересиливая чудовищную боль, он читал молитвы. Петр Кучкович отсек руку, поднятую для крестного знамения, и Боголюбский успел прошептать: «Господи! В руце Твои предаю дух мой!»…

О, вот сейчас злодеи почувствовали себя уверенно. Прошлись по дворцу, умертвили верных слуг и дружинников государя. Остальные прятались или разбегались. Их подтолкнули в нужном направлении, открыли винные подвалы и кладовые – перепивайтесь, грабьте. Сами убийцы взялись обчищать княжескую сокровищницу, это была заслуженная плата исполнителям. Выгребли все ценное из гардеробов, содрали со стен, обобрали даже мастеров, приглашенных Боголюбским для росписи и украшения его резиденции.

Нагой труп князя валялся в огороде, убийцы хотели кинуть его псам. Позаботился о нем лишь один человек, пришедший из Киева печерский монах Кузьма. Ему угрожали, запрещали брать тело, но Кузьма не дрогнул. Обличил и пристыдил Анбала, напомнил, сколько добра сделал ему государь. Ключник все-таки бросил монаху ковер и плащ. Вокруг царило полное безумие. Кто-то тащил украденные вещи, кто-то допивался до невменяемого состояния. Кузьма укрыл мертвого, сам понес в церковь. Но в ней заперлись перепуганные пьяные слуги, не открыли дверей, пришлось положить князя в притворе.

Когда весть о смерти государя разнеслась по Владимирской земле, это тоже вызвало беспорядки. В одних селах крестьяне натерпелись от княжеских тиунов, кинулись грабить их дворы. А в других селах и во Владимире люди вскипели от возмущения – бояре и придворные убили их любимого князя! Принялись громить дома и усадьбы знати. Убийцы благоразумно не стали ждать, когда очередь дойдет до них. Нагрузили длинный обоз драгоценной добычей и удалились в сторону Ростова. Знали, там не обидят, не осудят. Как можно осуждать, если даже епископ Леон был причастен к заговору! Свое отношение к убийству он продемонстрировал очень красноречиво: тело великого князя 9 дней лежало без погребения.

Свой долг исполнил не епископ, а русское духовенство. Священник Микула, тот самый, который когда-то сопровождал из Вышгорода Владимирскую икону Божьей Матери, вынес ее из храма и устроил крестный ход. Это отрезвило горожан. Они успокаивались, прекращали буйства, собирались вокруг иконы. Священники сорганизовали владимирцев, траурное шествие отправилось в Боголюбово. Взяли гроб с останками государя, несли на руках. Под рыдания и стенания народа князь Андрей прибыл в построенный им город, лег в построенном им Успенском соборе. Простые русские люди уже тогда начали почитать князя как святого, печерские монахи признавали страстотерпцем, писали его житие. Но Константинопольская патриархия злобилась на него даже после смерти. Св. благоверный великий князь Андрей Боголюбский был официально канонизирован лишь в 1703 г., при Петре I.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.