В осаде

В осаде

Обширный капонир, где разместился наш штаб, был построен противником еще в 1942 году. Немецкие саперы использовали холм, поднимающийся над западной окраиной Эльтигена. Поверхность тщательно замаскировали под общий фон местности. Вывели амбразуры, из которых прекрасно просматривался Керченский пролив и берег Таманского полуострова. Внутри было две комнаты с небольшим коридором. Инженер-подполковник Модин реконструировал сооружение: фасад сделал тылом, амбразуры задвинул стальными листами, снятыми с подбитых катеров, а бывший вход приспособил для наблюдения за полем боя.

Копылов был у меня в маленькой комнатке, когда зашел Бушин, возбужденный, с покрасневшим от волнения лицом:

— Получена радиограмма… Теперь мы одни…

— Да что случилось? — спросил Копылов.

— Восемнадцатая армия ушла!

Я дважды перечитал депешу.

И. Е. Петров информировал о реорганизации Северо-Кавказского фронта. 18-я армия передавалась другому фронту.

— Кто же теперь будет обеспечивать десант, снабжать продовольствием, боеприпасами?

— Нечего впадать в панику, — ответил я. — Командованию виднее, как поступать в создавшейся обстановке. Поэтому десант теперь подчиняется непосредственно командующему фронтом.

У нас с Михаилом Васильевичем характеры были спокойнее, чем у начальника штаба. Но и мы были ошеломлены. Бушин выговорился и стоял молча. Копылов потянулся за помощью к трубке.

— Да не кури! И так дышать нечем!

— Что же теперь говорить людям? — спросил Копылов.

В это время генерал Петров сообщил: "Сегодня ночью вам на По-2 будут сбрасывать продовольствие и боеприпасы. Организуйте прием".

— Ну вот, Михаил Васильевич! Ты заботился о том, что сейчас сказать людям? Пусть политработники доведут до каждого десантника, ночью получим патроны, гранаты и хлеб. А дальнейшее обмозгуем.

Так мы оказались перед непредвиденным обстоятельством: в ближайшее время нельзя было ожидать помощи от наших войск через Керченский пролив. Полагаться надо было только на свои силы.

Немцы блокировали десант с суши, с моря и с воздуха.

Чуть начинало темнеть — и на морском горизонте появлялось восемь — десять фашистских десантных барж. Они не пропускали к плацдарму ни одного суденышка, а утром разворачивались фронтом к Эльтигену и открывали огонь

Делалось это с немецкой педантичностью: каждое утро в течение 10—15 минут на нас с моря сыпались снаряды и очереди крупнокалиберных пулеметов. В конце концов нам надоело такое удовольствие, приняли решение: поставить на берегу трофейную автоматическую зенитную пушку и дать наглецам по зубам.

За ночь все было приготовлено. Утром 12 ноября гитлеровские моряки повторили свой обычный прием, и тут лейтенант Сорокин дал очередь по головной барже. Это был тот самый артиллерийский лейтенант, которого перед своей гибелью похвалил полковник Новиков за сбитый «юнкерс». Тогда Сорокин достал трофейной зениткой самолет, а теперь — баржу. С ним разделили боевой успех комсомольцы-оружейники, которые под руководством сержанта Вовчара отремонтировали немецкое орудие.

Первая очередь трассирующих снарядов пролетела над судном, вторая прострочила борт в районе машинного отделения. Баржа окуталась черным дымом, остановилась, на ней вспыхнуло пламя. Полковник Ивакин был в этот момент в учебной роте, державшей кромку берега. Он мне рассказывал, с каким восторгом солдаты наблюдали, как гитлеровцы прыгали в воду.

Удар по зубам помог. Отряд немецких барж, подобрав тонувших, взял курс на Феодосию. На волнах покачивался горевший остов. Потом он затонул. После этого случая БДБ противника не подходили близко к Эльтигену. Временами с их стороны был огонь, но не эффективный.

Даже в страшные для нас дни декабрьского удара по плацдарму немцы не решились с моря тронуть "Огненную землю". Позже это стало известно через пленных. Немецкое командование 4—5 декабря не нанесло одновременный удар по Эльтигену с суши и с моря, так как считало, что мы создали прочную оборону на берегу и высадить в наш тыл морской десант невозможно.

Результаты морской блокады скоро почувствовал каждый человек на плацдарме: боеприпасы на исходе, продовольствия не хватало. Вся еда раз в сутки — 100 граммов сухарей, банка консервов на двоих, кружка кипяченой воды.

Теплого обмундирования не было, а ночи стали весьма холодными.

Тамань пыталась наладить снабжение десантной дивизии с помощью самолетов "Ильюшин-2". Ничего не получилось. Во-первых, «илы» имели большую скорость, и мешки с продуктами и боеприпасами редко попадали на наш маленький «пятачок»; чаще — к противнику или в море; во-вторых, противник немедленно установил большое количество зенитной артиллерии, которая своим огнем перекрывала путь самолетам.

Громкоговорители из вражеских окопов кричали: "Вы обречены на голодную смерть… Никто вам не поможет".

Нам помогли "ночные ведьмы".

Пусть не рассердятся на меня милые девушки из 46-го гвардейского Таманского орденов Красного Знамени и Суворова ночного легкобомбардировочного авиаполка за то, что я вспомнил, как их прозвали гитлеровцы. "Ночные ведьмы"… Когда майор Полур впервые рассказал нам о них, придя с допроса пленных, мы посмеялись над злобой врага и порадовались за боевых подруг. Фашистов они бесили. Для нас, десантников в Эльтигене, они были самыми дорогими родными сестрами. В ноябре они нас спасли от смерти.

Легкобомбардировочный женский авиаполк под командованием майора Бершанской базировался на Тамани. Он имел на вооружении самолеты По-2. Маленькие самолетики, с небольшой скоростью шедшие с выключенными моторами на небольшой высоте, практически оказались неуязвимыми для вражеских зениток и могли с большой точностью сбрасывать груз. Летчицы совершали за ночь десятки рейсов в Эльтиген. Противник злился, вел бешеный огонь, но так и не смог сбить ни одного самолета.

Мы стали получать с Большой земли, хотя в ограниченном количестве, но все, что нужно: боеприпасы, продукты, медикаменты, одежду. Прекрасный пример взаимодействия в бою! А то, что рука, оказывавшая помощь, была девичья… Каждый фронтовик понимает, что это означало для солдата.

Однажды утром ко мне в блиндаж зашел сияющий дивизионный инженер.

— Что случилось? — спросил я.

— Сегодня ночью нам сброшено двести штук противопехотных мин, и ни одна не повреждена. Вот умело девушка сбрасывала! Ни один мешок не вышел из обозначенной площадки. До чего ловка! Жив буду, — сверкнул глазами Модин, — обязательно женюсь на этой летчице.

— А как вы узнаете, кто из них вчера сбрасывал?

— Я запомнил ее голос. Перед тем как сбросить груз, она крикнула: "Братишки, привет вам с Большой земли!" Такой приятный голос, до сих пор в ушах звучит!

Передо мной письмо Героя Советского Союза летчицы Ларисы Николаевны Розановой:

"…Я помню отважных десантников, превративших крохотный Эльтиген в неприступную крепость. Помню, Василий Федорович, как мы загружали наши маленькие тихоходные самолеты мешками с драгоценном грузом: сухарями, картофелем, сушеной рыбой, мукой, автоматами, патронами, снарядами, медикаментами — и сбрасывали все это вам. Летчики и штурманы авиаполка с радостью отправлялись на Эльтиген.

Сложность полета была в том, что груз необходимо было сбросить точно в квадрат, обозначенный небольшими кострами. Отклонишься на несколько десятков метров — и кусай губы! — мешок в руках гитлеровцев. Заберешься повыше на 1600–1800 метров, затем выключишь мотор и планируешь, чтобы к берегу подойти неслышно. В момент выхода на цель идешь над головами фашистов всего на высоте 40—50 метров.

Точно по маршруту мы с Лелей Радчиковой пересекли косу Тузла и, опускаясь ниже и ниже, направились к Эльтигену. Расчеты не подвели. Через 15—17 минут мы вышли чуть севернее вашего плацдарма, пролетели немного над берегом и вскорости увидели пылающий костер. Десантники выложили его как ориентир в центре небольшого двора. Двор был огорожен белой каменной изгородью, и даже в темную ночь белый прямоугольник хорошо просматривался с воздуха.

Очень хотелось сбросить груз прямо в руки ребятам. Учитывая силу и направление ветра, снизились до 30 метров и сбросили-таки прямо к костру! Вначале — два мешка, а со второго захода еще два.

Первый заход, обошелся благополучно. Лишь на конце правого крыла появилось несколько пробоин. Но на втором заходе обрушился такой шквал огня из пулеметов, автоматов и даже минометов, что до сих пор удивляюсь, как нам удалось вырваться. Пробоин на самолете оказалось очень много, к счастью, в мотор ни одна пуля не угодила, и мы, развернувшись над головами фашистов, благополучно ушли.

Когда все было позади и Эльтиген уже был далеко, начали дрожать руки и ноги. Чтобы отвлечься, я спросила штурмана:

— Леля, что ты там кричала братишкам?

— Я им крикнула: "Полундра, принимай картошку!"

— Ведь в мешках были снаряды, разве ты не заметила? И почему «полундра»?

— Ничего ты, Лорка, не понимаешь… Полундра — это что-то морское, а что были снаряды, а не картошка, это, может, еще лучше. Словом, я их немножко подбодрила.

— Представляю! Услышали такой писк, сразу духом воспрянули!

— Ты смеешься, Лорка, а ведь правда же, им приятно. Даже если слов не разобрали, все равно приятно…

…Пятьдесят минут, показавшихся вечностью, длился полет до аэродрома. Пятый полет за ночь. Ужасно утомительно вести самолет только по приборам, да еще таким несовершенным, какие стояли на По-2. Добейся по ним правильного режима полета, не видя земли или горизонта!

А на следующую ночь снова все наши экипажи один за другим, взяв груз, отправились на Эльтиген. Кроме снабжения, самолеты оказывали десанту и боевую помощь. Бомбили передний край фашистов и их корабельные дозоры. Немецкие суда рыскали по проливу, обстреливали Эльтиген и, главное, совершенно не подпускали к берегу наши катера. Мы освещали море светящимися бомбами, разыскивали врага и бомбили его. Бывало, раз, другой, третий развернешься и ходишь вдоль берега, а катеров нет. САБ сгорает быстро: высота мала, и бомба, еще горя, опускается в воду. Штурман Захарова сбрасывает вторую и третью, и снова мы ходим и ищем. Часто так и не находили. Немцы на это время покидали зону, опасаясь бомбометания. А нам того и нужно: катера из Тамани могли прорваться к плацдарму".

Девушки-летчицы доставляли нам не только патроны и воблу. Иногда в белый прямоугольник колхозного двора падал с самолета мешок в адрес полевой почты 11316.

Письма… В дни ноябрьской блокады они были для нас дороже хлеба. Как-то мы с Копыловым возвращались с берега, шли мимо саперной роты. Увидели группу солдат. Человек пять окружили молодого сапера.

Мы подошли. Солдаты встали.

У того, который был в центре кружка, — письмо в руке.

— Как фамилия?

— Крюков, товарищ комдив.

— Поди, от невесты письмо?

— Угадали, товарищ комдив, — от Веры.

— Из какой же местности?

— С Кубани, она у меня казачка!

— Значит, землячка? Может, и нам разрешишь послушать?

Крюков смутился, однако стал читать сначала:

— "Здравствуй, дорогой мой, вечный друг Андрей Федорович. Посылаю я тебе чистосердечный привет и желаю, Андрюша, лучших успехов бить ненавистного врага. Ты писал мне, как мы живем? Живем мы неважно, проклятый немец разорил нас. Разорил он наши дома, как птичьи гнезда. Но ничего, Андрюша, мы приложим силы, чтобы к твоему приезду встретить тебя в новом доме. А сейчас хутор спаленный. Как он зашел с большака, так подряд все дома зажег и тушить не разрешал. Мы хотели тушить, они в нас начали стрелять из автоматов. Меня в руку ранили. Но эта рана, Андрюша, легкая…"

Я глядел на серьезное молодое лицо сапера со впалыми небритыми щеками и на его товарищей. Они слушали понимающе. Они сочувствовали Крюкову и его раненной бандитами невесте.

Чуть не сгорела любовь на войне.

Пепелище. Казачка с окровавленной рукой… Неожиданное воспоминание перенесло в далекие годы.

Гражданская была на исходе. Молодой тогда был казак Василий Гладков. Служил комвзвода. В Каменке подружился с девушкой. Грамотная, красивая девушка была Зина. Договорились: сбросим Врангеля в море — поженимся. Из Крыма полк шел по следам Махно. Дошел до Каменки. С каким нетерпением рвался я увидеть невесту. Въехал на улицу. Осадил коня. С ужасом вижу: вместо дома — пепел и обгоревшая труба. Зина, казачка моя! Соседи сказали, что пять дней назад тут ночевали махновцы. Пришли за Зиной, просватанной красному командиру. Отец в дом не пустил. Убили отца. Зина взяла револьвер. Одного «кавалера» она свалила, второй махновец выстрелил в нее.

— "Но эта рана, Андрюша, легкая", — читал сапер Крюков.

…Нет, не легкая рана досталась Зине. Умерла моя невеста. Сгорела в войне первая любовь казака.

Воспоминание пробудилось с такой силой, что захотелось сейчас же поделиться им с солдатами. Но я сдержался. Не следовало тревожить людей.

Сколько пепелищ придется еще им увидеть?

— "Андрюша, — продолжал чтение Крюков, — пишу тебе одна, но мысли у всех хуторян такие же. Бейте беспощадно фашистских гадов. Желаю вам успехов и чтобы остался жив, и мы снова заживем радостно, как раньше жили. Твоя навеки Вера".

Немцы начали очередной артналет. Все укрылись в траншее. Копылов, с его привычкой управлять настроением людей, сказал:

— Я тоже зачитаю вам письмо, товарищи. Мне его разведчики принесли. "Дорогой мой Фредди! Я сегодня получила письмо от тебя. Ты пишешь, что имеешь для меня темно-красную материю. Я полна нетерпения. Я только озабочена ботинками. Здесь нет ничего белого на высоком каблуке. Карточку получила, Фредди! Ты не должен ломать себе голову, что ты некрасив. Для мужчины это не самое главное. Целую тысячу раз, твоя Эмма".

— Сука! — определил Андрей Крюков, пряча свое дорогое письмо за пазуху.

— Вот, — сказал ему я, — когда вдумаешься в эти письма, то невольно напрашивается ответ, в чем наша сила. А у вас, товарищ Крюков, хорошая, видать, невеста. Будет к кому вернуться с победой. Будете отвечать, передайте и от меня привет и поклон.

В этот же день мы получили еще одно письмо, и тоже от девушек. Его принесли на КП дивизии. Оно было адресовано всему десанту.

"Героям-десантникам. Нам выпала честь доставлять вам боеприпасы и продовольствие. Мы не пожалеем сил и жизни, чтобы не оставить вас в беде. Для оказания вам помощи преодолеем все преграды на нашем пути. Шлем вам всем боевой привет. Женя Жигуленко, Полина Ульянова".

Пилот Жигуленко и штурман Ульянова часто летали в ноябре на Эльтиген, и их По-2 в 31-м полку научились различать по почерку полета.

Поскольку речь идет о боевых подругах, расскажу еще об одной встрече. В бою был ранен комбат Громов. Медсестра стрелковой роты 39-го полка Зина Мазина вынесла его из огня. Но по пути комбат погиб, а Мазину ранило. Теперь она находилась в медсанбате. Вечером я зашел туда.

В подвале врач провел в угол, приподнял край плащ-палатки, заменявшей занавес.

— Зинаида Мазина хорошо перенесла операцию. У нее было пулевое ранение в живот…

В углу лежала забинтованная худенькая девушка.

— Вам не тяжело будет ответить на вопрос?

— Нет, нет, — ответила она, стараясь говорить громко. На утомленном лице улыбка, а в карих глазах — слезы. — Спасибо, что пришли, товарищ полковник.

— Вы видели, Зина, как погиб Громов?

— Да, это было на моих глазах. Как мне хотелось спасти ему жизнь… Раненая заплакала.

Она плакала странно — одними глазами — боялась растревожить рану.

Зина была с батальоном во время контратаки за высоту. Дважды наши шли и оба раза откатывались. Потом все-таки пересилили врага, завязали рукопашную. Комбат первым выскочил на высотку, около него разорвалась мина, и Мазина увидела, как он упал.

— Когда я подбежала к нему, он был без сознания. Вдруг закричал: "Товарищи, не сдавайте высоту!" — и снова притих. Сначала я растерялась, потом сообразила: надо же его вынести, а то захватят немцы. Кто-то кричал снизу: "Сестра, скорее!" Я с трудом уложила комбата на плащ-палатку и стала тащить. Пули — как дождь. Проползла метров сто за бугорок, хотела тут немного передохнуть. Подполз пожилой солдат, попросил перевязать ему ногу. Посмотрела, а у него отбита ступня левой ноги. Обнаженные кости. Мне как-то страшно стало. Солдат сказал: "Не бойтесь, сестрица… Вот нож, разрежьте сапог. Дайте бинт, сам перевяжу". Когда резала голенище, около комбата разорвался снаряд. Тело даже подбросило. Тут вот он, за бугорком, и умер. Солдат бросил перевязывать свою отбитую ногу, стал на колени, снял шапку. Отдал последнюю дань комбату. Тут и меня ударило чем-то по животу. Солдат спросил, не ранило ли меня, и сказал, что сейчас перевяжет, а мне как-то стыдно стало, и я ответила, что не надо. Хотела подняться, ноги не слушаются. Солдат кончил перевязку ноги, поднялся, опираясь на автомат, и сказал: "Ну, теперь слушайся меня, дочка". Он взял меня под руку и стал поднимать. Дальше уже совсем ничего не помню…

Весной 1960 года мы снова встретились с Зинаидой Мазиной в Москве.

— Мазина! Зина! Сестра эльтигенская!..

— Какая встреча, товарищ генерал!

Она — мать семейства, работает в столовой.

— А помните, как вы плакали в медсанбате и все просили, чтобы вас не эвакуировали?

— Помню… я тогда очень боялась расстаться с боевыми товарищами. Лежала в своем углу и плакала: видно, уж я такая несчастная родилась на свет, второй раз ранена, а еще не совершила настоящего подвига. Увезут, и не увижу, как наши прижмут фашистов…

— Разве тогда у вас второе ранение было? А я и не знал. Когда же первое?

— Первый раз под Москвой, в ногу, в сорок первом году. И лечилась в Москве. Выздоровела, и вдруг срочно вызвали в Кремль. Сам Михаил Иванович Калинин вручил мне медаль "За боевые заслуги". Он дал мне медаль и спросил: "Что вас, дочка, привело на фронт?" Я, помню, так растерялась и ничего не смогла ответить. Мне тогда было девятнадцать, глупенькая совсем была. Вот если бы вы в Эльтигене меня спросили, я бы ответила по всем правилам.

Для нас, офицеров и солдат великой армии, советские женщины были боевыми подругами. Их работа в тылу, их самоотверженная служба на фронте с особенной силой показывали народный характер войны против немецко-фашистских захватчиков.

В наши руки в конце войны попал интересный документ — немецко-фашистский штабной анализ "русско-советского десанта на Эльтиген". Враг вынужден был признать: "Операция ясно показала устойчивость всех начальников и готовность войск идти на преодоление любых трудностей". Понять причину героизма советских воинов фашистским штабистам было, конечно, не под силу. Они объяснили по-своему: "Большевистская пропаганда крепко пустила корни среди командиров Красной Армии… При выполнении плана обращала на себя внимание характерная беспощадность в обращении с людьми… В десанте, в частности в первом эшелоне, в качестве санитаров участвовали женщины (до 40 человек)". На третьем году войны немецкое командование по-прежнему обманывало себя. Нравственная сила нашей армии, единство партии, армии и народа — все это оно свело к сказке о "большевистской пропаганде" и "беспощадности большевиков".

Эльтиген был суровым испытанием для людей. Они доблестно его выдержали. Мой фронтовой приятель Марк Колосов написал однажды мне: "Десант южнее Керчи являет собой яркую картину советского мужества, которое здесь проявило себя многогранно — не только в обороне, но и в смелом форсировании 30-километрового водного пространства, в дерзком прорыве вражеского окружения, в захвате горы Митридат и возвращении в Тамань". На мнение этого человека я ссылаюсь с чистым сердцем. Марка Колосова я всегда ценил как писателя и научился уважать как человека за месяц, в течение которого мы вместе воевали на Малой земле. Там он узнал, что значит быть в десанте. У него была правильная манера изучать фронтовую жизнь и людей фронта: вместе с солдатами он делал их дело. Помню, с разведчиками он ходил за «языком». Разведвзвод делился на три группы: захвата, обеспечения и прикрытия. Марк был в первой. «Языка» привели. Потом появился очерк. На мнение такого человека можно положиться.

Из сорока дней в Эльтигене самыми томительными были дни блокады. При активных боевых действиях трудности переносятся легче. Создаваемое ими нервное напряжение находит выход в деле, в борьбе с врагом. Но когда действие замораживается, тут-то трудности и выступают на передний план и начинают подтачивать нервы людей.

Противник не наступает, мы не наступаем тоже. Нас поливают огнем, мы — как кроты в земле. Проходит день, другой… десять дней. Сколько же еще?

Достать ведро воды из колодца порой не легче, чем взять «языка».

Боевой коллектив десанта с честью выдержал испытание. За все время нашелся лишь один негодяй-перебежчик да несколько недисциплинированных солдат потеряли голову из-за недоедания.

Когда самолеты стали сбрасывать продукты, наши тыловики не могли управиться и быстро собрать всё.

Нашлись мерзавцы, которые набросились на мешки с продовольствием и часть продуктов растащили. Из-за этого 8 ноября в некоторых подразделениях нечего было есть.

Нужно было принять жесткие меры, чтобы в будущем не допустить подобных случаев. Мы создали чрезвычайную комиссию, куда вошли заместитель командира дивизии по тылу, прокурор, председатель трибунала, заместитель начальника политотдела. Комиссии было поручено учитывать все поступающее продовольствие и предоставлено право сурово наказывать всех, кто посмеет заниматься грабежом. Все это мы узаконили приказом и довели до каждого бойца.

В ночь на 9 ноября те же потерявшие голову разгильдяи пытались нарушить приказ. Их задержали у сброшенных с самолетов мешков. Двое схватились было за автоматы. Военный трибунал приговорил их к расстрелу. Приговор обсудили во всех подразделениях. Была проведена большая разъяснительная работа о сбережении и распределении продуктов питания.

Нам удалось наладить строгий учет всего, что сбрасывалось летчиками для десанта. Специальная команда собирала по плацдарму мешки. Старшим я поставил парикмахера Сашу. В Эльтигене у него было мало клиентов!..

Штабные работники знают, что суховатые уставные нормы общения как-то обходили на фронте одну должность — дивизионного парикмахера. Рядового Александра Говберга все запросто звали Сашей. Это был честный парень, заботливый, с развитой хозяйственной жилкой, как раз тот человек, какой нужен для такого ответственного дела, как сбор продуктов на плацдарме. Я знал, что в десант Говберг шел с охотой. Он был родом из Керчи и хотел быть в числе солдат, начинавших освобождение Крыма.

Собирать продукты было не так уж просто. Вот выдержка из письма А. Говберга:

"…Скажу за продукты. В десантах я высаживался два раза. Когда высаживался в Новороссийске, то брал побольше харчей, а когда в Эльтигене, то уже побольше боеприпасов, а не харчей. С опыта знал: у кого больше гранат, у того больше гарантий на жизнь и на все остальное. Также и другие. Поэтому в первый же день есть было нечего, а дальше — того хуже. Продвижения с нашей стороны не было, значит, встал вопрос о снабжении. Если не забыли, вызвали Вы меня, Василий Федорович, и говорите, что вы, Саша, будете обеспечивать нас питанием. Я, конечно, подумал, а если не справлюсь, то комдив горячий. Но, с другой стороны, ничего невозможного нет. Задача была такова. Собирать продукты, которые нам вначале «илы» сбрасывали на парашютах, и доставлять на берег, где был установлен склад. После этого комиссия докладывала комдиву, кто сколько собрал, и он распределял, сколько на каждого приходится питания. Но это еще не все. Враг освирепел. Как только появлялся «ил», вылетало два «мессершмитта», начинался воздушный бой. Тут уж трудно было летчикам сбросить груз куда нужно. А «мессеры» бросались расстреливать мешки. Пролетит наш самолет — немцы сейчас начинают артогонь и не успокаиваются, пока не разобьют мешки. А нам они нужны, и мы за ними ползем — взять, пока целые. За куском хлеба ползешь через смерть. Из команды пятеро погибло. Положение стало аховое. Тогда нас стали снабжать ночами, уже не «илы», а самолеты По-2. До того времени я считал их игрушками. Фанерка! "Почему их держат на вооружении?" — так я считал. А когда они нас начали снабжать продуктами, мнение стало другое. Они были нашими спасителями. Немцы жить не давали артиллерийским огнем. Мы закапывались в землю. Наша команда выкопала большую яму под полом в избе. И что вы думаете? Откопали там один бочонок с хамсой, а другой с кукурузой! Если бы вы знали, какие мы были обрадованные! В избе сделали укрытие и в нем варили обед, а ночью разносили людям. Время шло. Народ сдружился и слился в единый кулак. Стали как братья. Да, забыл написать! Когда я и мои товарищи собирали мешки с продуктами, то девушки с самолетов кричали полундру. Их голоса отчетливо были слышны. Услышишь — как солнцем обогреет".

Каждое утро комиссия докладывала комдиву, сколько сброшено за ночь сухарей, консервов, боеприпасов, обмундирования и т. д. Тут же определяли суточный паек. Меньше ста граммов сухарей не отпускали, но двести граммов это уже была редкая роскошь. Кажется, только в "день Героев", как назвали у нас 18 ноября, было выдано по 300 граммов сухарей.

Благодаря всем этим мерам удалось, хотя и понемногу, всем равномерно выдавать продукты, улучшить питание раненых и поддерживать особенно слабых. Кроме того, нужно ведь было создать хоть маленький запас на случай, если по какой-то причине продукты не будут сброшены.

Таких опытных в обороне офицеров, как Ковешников, Блбулян и Ивакин, не нужно было подгонять. Блбулян учил людей: у солдата два дела — бить врага и копать землю. Отдыхает винтовка — работает лопата. Подполковник Челов, приняв 31-й полк, тоже с головой ушел в организацию земляных работ. Модин говорил про своего друга: метростроевец!

Днем на поверхности земли не было видно ничего живого. Смотришь, и создается впечатление, что перед тобой безжизненный клочок земли. Только зоркие наблюдатели могли изредка заметить небольшой клубок пыли, всплывающий над траншеями: это шла работа над усовершенствованием позиций.

Рыли, копали без конца. Земляные работы отбирали у голодных людей массу энергии. Мне как-то передали, что некоторые солдаты прозвали командира дивизии "сердитым свекром" за то, что ходил, проверял, указывал: рыть глубже и лучше. Но таких было мало. Большинство понимало — земля укроет от смерти.

Немецкие наблюдатели со всех сторон усердно высматривали, не зашевелится ли на плацдарме человек. Чуть что — и отрывистая пулеметная очередь рассекает воздух. Но пулеметы стучали редко. Зато артиллерия противника методически вела изнуряющий огонь, чередуя его с налетами по объектам.

Дым подолгу задерживался над местом разрывов снарядов. Замолкали пушки — появлялась авиация. Сбросив груз, самолеты уходили за горизонт, а от взрывов бомб долго вздрагивала земля. Почему-то на нашем плацдарме сильно содрогалась земля, когда рвались бомбы. В блиндажах и окопах оползали стенки, сидевших осыпало мелкими камушками и песком. Грохот затихал, но в первые минуты трудно было отдышаться от пыли.

Только ночью оживала "Огненная земля". С наступлением темноты люди вылезали из щелей, из блиндажей, расправляя мускулы и вдыхая свежий воздух. Кое-где можно было даже походить во весь рост. Ночами же проводились в подразделениях все собрания и совещания, а при луне — даже занятия по изучению материальной части оружия, в основном трофейного. Саперы научились артистически работать с немецкими минами, что надо прежде всего поставить в заслугу инженер-подполковнику Модину. По ночам можно было порой услышать в Эльтигене звуки гармошки, мелодию любимой десантниками песни:

Темная ночь. Только пули свистят по степи…

— Не могу я спокойно слушать эту песню! — сказал Копылов.

Мы сошлись с ним в траншее метрах в пятистах от КП.

— …А тут еще этот вид, — продолжался, обернувшись к берегу. — Музыка, а не море!

— Посидим, — предложил я ему.

Песня в самом деле брала за душу. Она отражала настроение солдат, тоску по родному дому. И вид на море был великолепен.

Перед нашими глазами — гладь Керченского пролива. Впервые за все наше пребывание на плацдарме море было таким вызывающе прекрасным. Оно вторгалось в военные будни иным, мирным мотивом, напоминая другие дни: черно-синяя гладь воды, Сочи, беспечный женский смех… Чёрт знает, как давно это было.

Полур утром доложил, что немцы таки прокапываются к нам справа поближе. Поэтому мне пришлось весь день провести у Ковешникова, в то время как Копылов взял на себя подготовительную работу с наградными листами.

Наши наблюдатели засекли на правом фланге участки, где над бруствером у противника поблескивали лопаты и появлялись желтые дымки пыли, Ковешников поставил на этом направлении снайперов. Ответ последовал быстро: немцы стали прикрывать передний край дымовой завесой. Настало время задуматься начальнику разведки майору Полуру: что они там затевают?

Майор подготовил одного разведчика, который, как только был пущен дым, пополз к первой траншее противника и установил: роют новые окопы.

"Подкапываются поближе", — определил Полур. "Значит, они не оставили мысль о наступлении на Эльтиген", — поддержал его Ковешников, а на мой вопрос о мероприятиях штаба полка ответил, что выделено три кочующих ручных пулемета, которые обрабатывают выявленные у противника объекты работ. На карте в штабе полка появлялись все новые окопы и огневые точки врага.

— …На Ковешникова представление уже готово? — спросил я начальника политотдела.

Копылов, присев на грудку земли, курил.

— Нет, с ним я займусь завтра. Завтра же и подпишем. Сегодня разбирались с наградными солдат и младших офицеров.

Тамань нам дала трое суток для представления наградных материалов на людей, отличившихся при захвате и удержании плацдарма. Медаль или орден большое дело на фронте. Это и поощрение, и стимул к новым подвигам. Помню, генерал А. И. Еременко (впоследствии Маршал Советского Союза) говорил нам, офицерам: "Если вижу в полку дважды и трижды раненных и не награжденных солдат, значит, командир плох — не уважает своих ветеранов". У Еременко мне дважды приходилось быть в подчинении — в Крыму и на Карпатах. По характеру командующий был очень строг, но душевен и весьма справедлив. У него были на виду стойкие, боевые командиры. Их авторитет он оберегал, поправлял ошибки, но с тактом и уважением к человеку. Не давал спуску только тем, кто забывал, не ценил солдата.

На плацдарме, когда дивизия оказалась в отрыве от своих войск, переживала холодные и голодные дни, награждение приобретало чрезвычайное значение: во-первых, оно укрепляло спайку командного состава и солдатской массы и сплачивало людей вокруг костяка ветеранов; во-вторых, своеобразно подводило итоги самоотверженной борьбы десанта; в-третьих, поднимало боевой дух коллектива дивизии, который увидел, что Родина чтит его заслуги и одобряет боевую деятельность. Исходя из этого, мы готовили представления к наградам. Так требовало командование армии и лично И. Е. Петров.

Большинство отличившихся в боях были ранены, но остались в строю. Толстов еще находился в госпитале.

— Я навещал его, — сказал Копылов, — рана не заживает. Питание плохое, организм борется на одних нервах. Мирошник, сам раненный, но пришел его проведать, принес в подарок печеного бурака. Этот Мирошник…

— Ну, ты про Андрея Мирошника мне не рассказывай. Я тебе сам про него могу рассказать. На роман хватит! Этот человек рожден для таких дел, как десант. В мою молодость, в гражданскую, из таких Котовские вырастали. Наше счастье, что у нас хорошая молодежь и что такие, как Мирошник, встают на тот путь, для которого рождены.

— И впрямь ты, Василий Федорович, как романист, заговорил, — рассмеялся Копылов.

Я спросил Копылова, знает ли он подробности биографии капитана. Незадолго до начала войны Андрей Мирошник, тогда еще восемнадцатилетний паренек, пошел учиться в библиотечный техникум. Под Анапой он мне сам рассказывал: "Я, товарищ комдив, сначала учился на библиотекаря, но чувствовал — не туда пошел. И подал заявление в военное училище…" Уже в войну его кончил и вышел лейтенантом.

— Удивительные люди растут на нашей земле! — откликнулся задумчиво Копылов.

Так мы с ним посидели вдвоем, глядя на красивую даль Керченского пролива и перебирая знакомые и дорогие нам имена. Эти люди не щадили своей жизни. Первые ворвались на крымский берег. В ожесточенных схватках с фашистами отвоевывали буквально каждый метр родной земли. Среди них мое внимание привлекали прежде всего два молодых офицера. Мирошник и Ковешников. Первый — двадцати двух лет, капитан, командир роты героев. Второй — двадцати трех лет, фактически командир полка, слава о котором уже разнеслась по всей Тамани.

В золотую книгу комсомола надо бы записывать имена таких людей.

— Жалко, что корреспондент отбыл. Подсказать бы ему, чтобы описал, каких командиров воспитал комсомол и наши военные школы.

— А о нем самом, как ты полагаешь, Василий Федорович? — спросил Копылов.

— О Борзенко? Боевой человек!

— В тридцать девятом полку на него составили наградной лист. Представляют к званию Героя.

— Редкостный случай!

— И главное — весь полк за него горой стоит, — подтвердил Копылов. — Я сам сомневался и расспрашивал людей первого эшелона. И Рыбаков, и Беляков, и Мовшович, и Ковешников — все, как один, настаивают на этом представлении.

— Вот оно в чем дело! — Я вспомнил, с какими сияющими глазами Дмитрий Ковешников докладывал о корреспонденте. — С дальним прицелом докладывал майор!..

Командование полка и батальона моряков единодушно отмечали боевые, командирские качества корреспондента. Пусть так. Это имело свое значение. Но мне хочется сосредоточить мысль на другом — на роли армейской печати в боевой деятельности войск. Мы, командиры частей и соединений, бывало, поругивали сотрудников красноармейских газет. А по существу, без этих газет трудно представить нашу фронтовую жизнь, воспитание людей, пропаганду боевого опыта и организацию общественного мнения в войсках.

Десантной операции через Керченский пролив придавалась огромное значение: предстояло форсировать крупнейшую водную преграду. В Крым ушла вся немецкая группировка, находившаяся на Северном Кавказе. В Тамань съехалось много корреспондентов из центральных, фронтовых и флотских газет. С десантом отправился только один — сотрудник газеты 18-й армии "Знамя родины".

Редактор подполковник В. И. Верховский сказал ему: "Бронирую 50 строк на первой полосе, без них газета не может выйти", и журналист сел в мотобот передового отряда, чтобы добыть эти 50 строк. Полз с солдатами. Бросал гранаты. Вел людей штурмовать дзот. И передал через пролив заметку, которую ждала армейская газета.

Он переслал ее затемно под утро первого ноября. К полудню самолет сбросил на плацдарм свежую пачку газет. Заметка называлась "Наши войска ворвались в Крым".

Этих слов ждала страна. Их ждали люди, первыми вступившие на крымскую землю.

Характерная деталь: из 13 солдат и офицеров, названных корреспондентом, почти все впоследствии удостоились звания Героя Советского Союза. Меткость наблюдения, дающаяся личным участием в бою.

Другая деталь. Материал был доставлен из Крыма в Тамань связным — рядовым Сидоренко. Заметка шла в редакцию через ночной штурмующий пролив, через минные поля, под огнем врага — один из незаметных подвигов, которые должны были делать люди на "Огненной земле". Следующую корреспонденцию с плацдарма поручено было передать в армейскую газету тяжело раненному офицеру, которого эвакуировали на Большую землю. Мотобот подорвался на мине. Все погибли. Тело офицера волны вынесли на таманский берег, с ним в Тамань приплыла заметка: ее нашли среди документов погибшего. Она была напечатана.

Газета "Знамя Родины" вела летопись десанта в Крым. Ее материалы перепечатывали центральные газеты, и подвиг Новороссийской дивизии стал известен в те дни всей стране.

Ночь плотно накрыла Эльтиген и пролив. Лицо Копылова уже не различалось. Только губы изредка освещались вспыхивающим угольком трубки. Ощущение товарищеской близости было приятно. Как будто мы только что прошли по полкам, поглядели золотые кадры дивизий. И с новой силой почувствовали меру своей ответственности перед этими людьми. И перед партией — за жизнь и судьбу всех этих людей. Я служил в Красной Армии с 1918 года, воевал уже третью войну. Не раз был в тяжелых переплетах, не раз видел волевых и храбрых командиров. Помню боевые дивизии гражданской войны. Они не назывались тогда по присвоенным номерам, а просто по фамилии командиров. Авторитет этих командиров был высок, и люди рвались воевать под их руководством. Для меня это осталось образцом на всю жизнь.

Авторитет этих командиров был высок не только потому, что они были волевыми и храбрыми, а и потому, что они умели подкреплять волю и требовательность большой работой с бойцами. Не скрывали от масс ни хорошего, ни плохого. Не только знали, как бить врага, но знали дорогу к сердцу солдата. Они были творцами высокого духа своих войск. Сумеем ли мы в тяжелых условиях Эльтигена хоть в какой-то мере приблизиться к этому идеалу?.. Сзади послышались шаги.

— Кто там?

— Командир дивизии здесь? — узнал я голос Модина.

Часы показывали 22.30. Инженер был вызван к этому времени на КП, чтобы пойти со мной в 31-й полк, проверить, как выполняются указания по сооружению траншей и ходов сообщения.

— Холодно, — поеживаясь, поднялся Копылов. — Люди ночами замерзают. А что будет, если пойдут дожди? Надо как-то решать, Василий Федорович.

— Вернусь от Челова, обдумаем, что предпринять. Может быть, снова свяжемся с руководством?

Модин сказал, что поведет на южную окраину Эльтигена по только что отрытому дивизионными саперами ходу сообщения. Ему, видимо, хотелось показать товар лицом.

Мы поднялись вверх и, не доходя до КП, свернули в новый ход. Взошла луна… Линия хода, спускавшегося к морю, стала подчеркнуто черной.

Инженер шел впереди и, как хороший экскурсовод, объяснял значение каждого изгиба — почему в одном месте ход отрыт глубже, а в другом помельче. Я с удовольствием его слушал. Человек должен гордиться делом своих рук, если это стоящий человек.

Модин с увлечением начал рассказывать, каким образом строилась оборонительная линия под Новороссийском. На ней 318-я дивизия держала оборону почти год.

Заметив мою улыбку, он вдруг остановился:

— Виноват, товарищ комдив, я забыл, что вы «малоземелец».

— Ничего, опыт других, если он полезен, всегда с удовольствием перенимаю.

Мы подошли к берегу.

— Знаете, Борис Федорович, какой, по-моему, недостаток у этого хода?

— Слушаю вас. — Инженер круто повернулся и стал пристально всматриваться в сооружение, по которому мы только что шли. Ему хотелось самому найти, в чем дело, и упредить замечание. Я подождал, хотя чувствовал, что Модин не найдет ошибку. Он был мастер своего дела, но инерция мысли связала его. Хорошей, боевой мысли: с плацдарма — вперед! Он был весь еще устремлен вперед, в наступление. Для него плацдарм был мгновением задержки перед мощным рывком, и это сказывалось на саперных сооружениях.

— Вот посмотрите, — сказал ему я. — От КП мы все время спускались к берегу под прямым углом. Хорошо! Если не учитывать возможной атаки с моря. А в наших условиях я бы советовал сделать здесь ход серпантинами. Тогда по нему можно будет свободно передвигаться в момент обстрела с воды и использовать в качестве траншеи для ведения огня по подступам к берегу.

— Это верно, товарищ комдив. Как я не догадался?

— Я бы тоже не догадался, да меня семь месяцев на Малой земле многому научили. Если придется, то сдам зачет по саперному делу на «отлично».

— Я слышал, что Малая земля была серьезной школой.

— Эльтиген будет повыше классом, Борис Федорович. Ведь вот у вас за эти дни на плацдарме сколько интересного, нового накопилось! Вы заметки по фортификации делаете?

— Есть кое-какие записи. Мечтаю, как выйдем с "Огненной земли", поработать над пособием по военно-инженерному делу.

Следуя вдоль берега, мы добрались до южной окраины поселка и вышли к другому ходу сообщения. Он вел от моря на КП полка. Модин сказал, что его отрыла полковая саперная рота.

Ход был сделан добротно, хорошо замаскирован от наблюдения со стороны противника, но та же мысль о скором наступлении помешала.

— Вы проверяли этот ход сообщения?

— Так точно, проверял.

— Попробуйте, подполковник, на минуту отказаться от мысли, что мы недолго задержимся в Эльтигене. Освободитесь от идеи трамплина, и вы найдете более удачное решение.

— Вы имеете в виду тот дом? — додумав, спросил инженер. Он указал на строение, стоявшее метрах в тридцати справа.

— Конечно!

— Следовало провести ход через его подвал?

— Думаю, что так.

— На сто процентов согласен с вами. Решение должно быть таким: здесь в большинстве домов подвалы цементированы, мы их в случае тяжелой обстановки используем как доты и заранее соединяем ходами сообщения. Ход идет от подвала к подвалу. Убиваем двух зайцев?.. Так, товарищ комдив?

— Именно так.

— Да, тут у нас с Ивакиным вышел просчет. Намечая этот ход, мы старались выбрать наикратчайшее расстояние. Когда-то в военно-инженерном училище от нас требовали: как бы ни было успешно наступление, думай об обороне. Я считал, что в десанте этого закона не обязательно придерживаться.

На КП полка были Ивакин, Челов, Зайцев и полковой инженер. Небольшой столик закрывала схема инженерного оборудования оборонительного участка. Челов начал по ней докладывать. Офицеры пошли по верному пути — использовать все подвальные помещения в качестве дотов. Мы внесли необходимую поправку: привязали к ним ходы сообщения, и все вместе отправились в батальоны.

Ход сообщения разделялся. Указка вправо — к Бирюкову, влево — к Клинковскому. Здесь нас накрыл артиллерийский налет. Все попадали прямо на дно.

Снаряды ложились рядом, но прямого попадания не было.

— Спасибо, крот! — сказал Модину, поднимаясь, Ивакин.

— Василий Николаевич, не обижай саперов!

— Я же по-дружески, Василий Федорович!

Условившись, что полковник Ивакин и инженер внимательно проверят опорный пункт на безымянной высотке — на той самой, прославленной высотке, где недавно Клинковский вызывал огонь на себя, мы с Человым двинулись к школе.

Командир батальона капитан Бирюков был в своем блиндаже. Он сидел за столом, сбитым из старых досок, и что-то писал. Увидев нас, он встал и доложил:

— Товарищ командир дивизии! В районе обороны батальона противник час назад вел разведку, наблюдатели разведку обнаружили.

— Случаем не захватили пленного?

— Нет.

— Ну, расскажите, комбат, как у вас оборудуется оборона.

— Рассказывать не умею. Разрешите показать?

— Хорошо сказано, капитан. Пойдемте на правый фланг, в школу.

Бирюков повел по только что отрытой траншее. Она подходила к зданию школы с тыльной стороны и соединялась с подвалом. В углу, около тускло горевшей плошки, сидели командир роты старший лейтенант Колбасов, его заместитель по политчасти лейтенант Кучмезов и парторг старшина Покорный. Они составляли план партийно-политической работы на неделю. 3адача: мобилизовать людей на лучшее оборудование позиций.

Опорный пункт оставил наилучшее впечатление. Узкая, глубокая траншея в семидесяти метрах огибала школу. В нескольких местах сделаны перекрытия. (Оборудованы ячейки для ПТР, пулеметов и автоматов, с хорошим обзором и обстрелом. На каждое отделение — блиндаж. Вторая траншея — немецкого происхождения — проходила непосредственно около школы, а третья — в ста метрах позади нее. Здесь еще ячейки не были оборудованы.

— Молодцы! У вас — настоящая крепость!

Колбасов ответил просто:

— Немцы уже испытали нашу силу. Вы знаете — третьего ноября. Еще полезут — снова дадим по зубам.

— Товарищ полковник, — спросил Кучмезов, — а вы меня не помните?

Мы вернулись в подвал и сидели у плошки, как у костра. Фитиль чадил и давал мало света. Я вгляделся в лицо замполита. Память не подсказала ничего.

— Простите, лейтенант, но не помню. Где встречались?

— В Сталинграде. Перед войной. На курсах усовершенствования политсостава. Вы тогда были замначальника. Я у вас учился.

— Да ну? Приятно, лейтенант, встретить такого ученика!

— На курсах крепко требовали. Я часто вспоминаю умные слова: "тяжело в ученье — легко в бою".

— Вот видите, суворовское изречение и в Эльтигене пригодилось… А как у вас, замполит, с питанием?

— С питанием еще так-сяк, а вот с водой трудновато. На другой край, к Ковешникову ходим. Ближе нигде нет. Готовим прямо в подвале, но только ночью. Днем нельзя. Раз как-то затопили днем. Противник открыл бешеный огонь.

— Русский солдат нигде не пропадет, — сказал Бирюков. — Старшина Шурупов где-то в деревне разыскал картофель и бураки. Взял на учет. Добавляет к рациону.

— По скольку же добавляет?

— По одной картофелине и по одному бураку в день на каждого солдата.

— У него лишнего не получишь, — сказал Колбасов. — Даже командиру роты лишней полкартошки не даст. Раненым дает по два бурака.

— А как же вы варите картошку и бураки?

— Не варим, — объяснил Кучмезов. — Для варки вода нужна. Мы печем. Это еще вкуснее.

— Где же ваш старшина-то?

— Его ночью не бывает. Он ночью достает воду и продукты.

— Жалко! Хотел бы пожать ему руку. Передайте старшине, что он награжден орденом Красной Звезды. И впредь имейте в виду: за такую заботу о людях надо поощрять, как за мужество в бою.

Возвращаясь из школы, я расспрашивал Челова, как он нашел принятый им полк. Подполковник сказал, что, несмотря на серьезные потери в боях 1—4 ноября, полк как боевая единица представляет ещё грозную силу. Настроение у людей правильное.

Под утро Челову, Блбуляну и Нестерову было отдано распоряжение подготовить в тылу своих полков все подвалы в домах как доты и соединить их между собой траншеями. Модину приказано собрать полковых инженеров и проинструктировать.

КП батальона морской пехоты был расположен в удобном месте. Северные высотки, в том числе и "Высота отважных", прикрывали его от глаз неприятеля. Немецкие снаряды ложились здесь реже. Помещение было довольно просторным. Здесь мы и решили собрать партийный актив.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.