Глава 4 ВОЗРОЖДЕНИЕ ИМПЕРИИ

Глава 4

ВОЗРОЖДЕНИЕ ИМПЕРИИ

Флавий Вегеций, учёный и гражданин, в своём произведении «История военного искусства» писал: «Победить можно благодаря мудрому руководству и дисциплине, а также врождённой отваге, при этом не важно, что войска неприятеля превосходят численностью. Маленькая дисциплинированная армия гарантирует успех; разрозненная толпа обречена на уничтожение... Даже в период затишья готовься к войне».

Правда, примеры Вегеция относились к далёкому прошлому: к временам Юлия Цезаря и горстки легионов, побеждавших звероподобных галлов, к временам изящных римских легионеров, которые одерживали верх над мощными германцами. Но разве утверждения учёного устарели? Юстиниан, читая это произведение, должно быть, верил ему после резни на ипподроме. Далее Вегеций советовал следовать такому примеру: отбирать командующих среди искусных молодых граждан, а не полагаться на чужеземцев.

Хотя многие солдаты Юстиниана, включая Белизария, родились среди варваров, по характеру и воспитанию они были истинными римлянами. Их, если можно так сказать, романизировали. В то же время очень немногие коренные римляне желали посвятить армии всю жизнь, а если и выбирали этот путь, то чаще всего превращались во второсортных командиров, которые могли лишь подчиняться приказам и искать славы и почестей для себя.

Юстиниан уже изучил историю и понял причину поражения древнеримской армии. Старинные легионы отступили перед чудовищной лавиной конных готов с длинными мечами у города Адриана недалеко от Константинополя примерно полтора века назад. Римские стратеги усвоили горький урок, сам Вегеций писал от этом, и постепенно создали новую армию, основанную на кавалерии, как у готов, чьи воины носили железные доспехи и пользовались оружием варваров — лёгким копьём и длинным отточенным мечом. Это были катафракты, или «закованные в железо», которые вскоре добавили к своему вооружению гибкий лук, заимствованный у воинственных гуннов из восточных степей. Такие закованные в латы всадники составили ядро армии Белизария.

Но разгрому старых армий на западе способствовало не только отсутствие вооружения или дисциплины, но и неумение солдат обращаться с имеющимся оружием и самой обстановкой в прогнившей Римской империи и центральной власти, организовавшей этот поход. Рабский труд обогатил поместья знатных горожан, которые, естественно, не хотели вмешиваться в грязную войну, в то время как состоятельные граждане более низкого происхождения (а являться римским гражданином было очень и очень почётно) бросили военную службу ради зерна из Африки и игр в Колизее. Огромный город, только потребляющий, но ничего не производящий взамен, стал гигантским паразитом, питающимся соками соседних провинций.

Рим рухнул не потому, что его наводнили варвары из северных лесов или восточных степей, а потому, что сам начал брать варваров на посты, от которых отказывались римские граждане. Римский мир, «рах готапа», казался в то время, по меньшей мере в годы правления блистательного Августа, вечным, а сама империя — неизменным мировым господством. Казалось вполне естественным, что в таких обстоятельствах на службу во фронтовые гарнизоны набирались наёмники.

Длительное время варваров набирали как пополнение к существующей армии. Затем стали приглашать целые племена в качестве федератов. Разлад наступил, когда империю начали разрывать гражданские войны в III веке от Рождества Христова. Само понятие империи, существовавшее в головах западных рабов, утратило смысл, потому что Рим заключил сделку с варварами-федератами, отдав им приграничные территории. Вожди готов и визиготов пытались самостоятельно править империей, в то время как фактические правители удалились в Равенну под защиту болот. Пришельцы во главе с Аларихом и Гейзерихом просто пришли в город, чтобы собрать дань с оскудевающего богатства империи.

Они обустроились в различных областях империи, вспахивали свои земли, чеканили свои монеты с изображением венценосных особ и признавали римских императоров, скрывавшихся теперь на востоке, в Константинополе. При мудром правлении Аттилы гунны, последние выходцы из степей, попытались установить власть во всей средней Европе, но гуннская конфедерация развалилась после смерти вождя.

Теперь у вандалов была Африка, остготы правили Италией, визиготы — Испанией, а ещё более дикие франки захватили Галлию, в то время как англосаксы распространились по южному побережью Британии.

На востоке императоры Константинополя могли наблюдать постепенное разрушение западной империи. Порой они делали попытки отправить туда военные подкрепления, но отправлять было практически нечего. Они оттеснили готов и гуннов, самых опасных противников, на запад с помощью богатых золотых даров и сильных укреплённых крепостей на границе с Дунаем. Незадолго до Юстиниана перестали постоянно нанимать в армию германцев. Стражников для императорского дворца набирали из цивилизованных народов Малой Азии или армян с гор Кавказа.

Восточная армия всё же понесла потери. Кочевые племена варваров в поисках добычи и земель захватили и разграбили греческий полуостров, родная провинция Юстиниана — Македония подверглась частичному опустошению; на плодородные земли Азии — малоазиатский полуостров, Сирию, Египет и Кирену, где путешествовала Феодора, — пока ещё не вторгались, и на их богатства подкупались наиболее воинственные варварские народы, стоявшие у границ Понта Эвксинского и Дуная. Более того, стратеги Константинополя научились натравливать друг на друга вождей варварских орд — опасная игра! И Анастасий и Юстин пытались возвести ещё более надёжные стены, но, как заметил Виталиан, стены сами по себе ничего не значили, если их некому было защищать. Поэтому задачей обитателей Священного дворца стал поиск талантливых военачальников, могущих противостоять полчищам воинов.

У них появилось новое оружие, секрет которого тщательно скрывали в военном министерстве. Химики обнаружили, что сера и каменная соль, смешанные в ступке с порошком пирита, а затем соединённые с негашёной известью и другими компонентами, превращаются в разрушительное пламя, его можно направить на вражеское войско или корабль. До этого для защиты стен использовалась горящая, самовоспламеняющаяся нефть, причём её нелегко было потушить даже водой. Это так называемый греческий или морской огонь. Новая смесь, требующая осторожного обращения, ещё проходила испытания и использовалась только в случае крайней необходимости недалеко от Константинополя. Именно так и поступал Юстин.

Юстиниану пришло в голову спасти Константинополь, по очереди напав на варварские королевства на западе. После трёхсот мирных лет они не ожидают угрозы. По суше не удастся продвинуться далеко, но можно завладеть королевствами, если воспользоваться Средиземным морем. Император тщательно готовился к походу, заключив временное перемирие после богатых золотых даров с персидским царём, отправив в Африку шпионов, чтобы вызвать волнения, и наладив дружественные отношения с дочерью великого Теодориха, короля готов в Италии, который к тому времени уже покоился в великолепном склепе в Равенне.

Поход начался весной 533 года под командованием Белизария, после того как за его успешное завершение молился патриарх на пристани Золотого Рога, и теперь оставалось лишь ждать, сумеет ли Юстиниан поддержать своего командующего и армию в этом внушительном, предпринятом им проекте. Армия, вверенная Белизарию, была всё же слишком мала, чтобы противостоять воинственным силам вандалов и готов. Сам Юстиниан боялся, что Белизарий решит остаться в Африке в качестве полноправного монарха, если поход увенчается успехом.

Великий Теодорих начал восхождение к власти с должности командующего войсками в империи. Африканское побережье богато и плодородно. Если солдаты доберутся туда, то станут подчиняться Белизарию, а не Юстиниану. Десятитысячная армия была против этого похода, потому что большинство солдат хотели вернуться на родину после войны с персами, четыре сотни гуннов не желали плыть морем, так что основная сила заключалась в нескольких тысячах «закованных в железо» из полка Белизария. Более того, молодой талантливый полководец взял с собой свою семью, супругу, актрису Антонину и взрослого крестного сына Феодосия. Это привело к беде, но не той, что ожидал Юстиниан.

Первая задача командующего — установить подобающий авторитет среди своих солдат. Пятьсот маленьких кораблей флотилии, необходимые для переправы армейских запасов и пяти тысяч лошадей, принадлежали в основном сирийским и египетским купцам и никогда ещё не пускались в дальние морские плавания. Белизарий повелел выкрасить в красный цвет паруса трёх флагманских кораблей и привязать на шестах над мачтами фонари, чтобы можно было плыть ночью и чтобы вся флотилия следовала в один ряд. Иначе будущие корабли просто бы наталкивались друг на друга, с наступлением темноты заходя в маленькую гавань. Прокопий пишет, что гребцы мастерски управлялись со своими судёнышками, искусно работая вёслами. Запасы воды портились в непригодных ёмкостях. Антонина, жена командующего, сохраняла свой запас питьевой воды чистым и прохладным в стеклянных кувшинах, спрятанных в мешки с песком. «Эта женщина, — замечает Прокопий, — умела найти выход даже из самой безвыходной ситуации». Галеты, выданные экономистом, — Иоанн из Каппадокии был снова на посту, потому что он один мог собрать нужную сумму для ведения войны и перестройки Константинополя, — заплесневели, вследствие чего многие погибли от дизентерии. Белизарий высадился на берег и на свои деньги закупил зерна, а также посадил на кол двух гуннов, которые напились и убили своего товарища. Это был серьёзный шаг. Гунны, бесценные в битве, не признавали римских законов и военной дисциплины. После казни Белизарий не мог быть полностью уверен, что они не восстанут против него.

Итак, эта злосчастная флотилия приставала к берегу у каждого острова. Армейские командиры, завидуя молодому Белизарию и готовые выступить против него, заявили, что их солдаты на таких кораблях не желают вступать в битву с вандалами на море.

Солдаты не знали, что ждёт их там, на берегу, где в течение трёх столетий проживали вандалы, они лишь видели, что жалкие остатки последнего императорского флота бросают вызов вандалам — завоевателям Африки.

Они высадились на Сицилии, у подножия горы Этна. Территория принадлежала готам. Белизарий волновался, потому что за время долгого пути корабли поистрепались, а люди ослабели. Прокопий вспоминает: «Ступив на берег, он не находил себе места, не знал, куда дальше идти, и терзался сомнениями, потому что не представлял, какие воины вандалы или как объявить им войну, а его солдаты были объяты страхом, говоря, что не могут сражаться сразу с двумя противниками — вандалами и морем».

Сириец Прокопий начал восхищаться Белизарием и, к счастью, смог разрешить сомнения полководца. Отправившись в Сиракузы за информацией, он встретил слугу, приехавшего три дня назад из Карфагена — столицы и морского порта вандалов, места, где обычно находились король, армия и флот. Однако Юстиниану удалось расчистить путь для своих воинов. Его шпионы распространили слух о движении императорских сил по пустынному побережью недалеко от Триполи и на далёком острове Сардиния. В результате флот вандалов и пятитысячная армия были переброшены на Сардинию, а король Гелимер со своим двором четыре дня назад покинул Карфаген, не подозревая, что на море уже находятся войска Белизария.

Более того, благодаря переписке Юстиниана с готским двором его флоту удалось заправиться на Сицилии. Как можно скорее Белизарий вышел в море, направляясь к Мальте, откуда благоприятный восточный ветер доставил бы его в Африку.

Флот причалил в месте, известном римлянам под названием Отмель, но до желанного Карфагена было ещё далеко. Пустынный красный берег выглядел недружелюбным. Командующий, стремящийся быстро продвигаться вперёд, созвал военачальников на корабль и спросил их мнения. Военный совет проголосовал за то, чтобы взойти на корабли и, обогнув мыс, плыть к Карфагену. Это заняло бы девять дней без запасов воды, а на этом бесприютном берегу армию мог бы легко застигнуть шторм.

Вероятно, командиры хотели расчистить путь для отступления. Белизарий мог быть одновременно вежливым и очень едким. «Я не виню вас, — ответил он, — в этой пустыне нельзя найти приюта. Но я согласен с вами в одном: нельзя одновременно встречаться с вандалами и морем. Всё, что вы говорите, — правда, если разразится шторм, с нашими кораблями случится одно из двух: либо их отнесёт далеко от берега, либо они утонут. А если мы будем на кораблях, то что может случиться с нами?» Он посоветовал быстро передвигаться по суше, чтобы добраться до Карфагена прежде, чем враг опомнится и начнёт защищать город. После этого корабли вдоль побережья дойдут до гавани, и Карфаген со всем своим богатством и запасами будет служить базой для дальнейших действий. Таким образом армия сможет найти убежище в стенах города. Все согласились. Прокопий с радостью заявил, что вода, которую они нашли в подземном источнике на первом привале, — хорошее предзнаменование. Но Белизарий, его солдаты и конные гунны были не в настроении задерживаться дольше. Полководец поторопил армию и жестоко наказывал тех, кто осмеливался забирать во встречающихся деревнях фрукты и живность. «Эти деревенские жители — римляне, они будут помогать нам, если мы не вынудим их помогать вандалам. Почему вы так настойчиво наживаете себе врагов?»

Белизарий принудил своих солдат расплатиться серебром за продовольствие и тронулся в дальнейший путь. Он шёл почти по тому же самому маршруту, что и восьмая армия африканского корпуса Роммеля спустя более чем четырнадцать веков, когда Карфаген уже стал Тунисом.

Войскам не удалось быстро подобраться к Карфагену. Когда римляне увидели естественные защитные сооружения огромного порта, цепь холмов, оканчивающуюся сухим солёным озером и великим озером Карфагена, то их доброжелатели, крестьяне, которым заплатили серебром, сообщили, что вандальские всадники прибывают в город со всех сторон. Белизарий остановил свою колонну и выстроил лагерь, окружённый по старинке выкопанными рвами. Там остался его багаж, более слабые соединения пехоты и его жена Антонина. Сам он, оставив свой полк в тылу, так как это были единственные силы, на которые он мог рассчитывать, пошёл по главной дороге, которая вилась меж холмов и озёр к Карфагену.

Произошедшее далее можно назвать удачей с той лишь только разницей, что Белизарий уже приготовился к поражению, в отличие от менее опытных правителей Африки. Четыре сотни гуннов, высланные вперёд исследовать холмы по левую руку, обнаружили одну армию вандалов, переходящую сухое солёное озеро. Увидев сверкающие золотом нательные украшения, великолепные плащи и больших откормленных коней знатных вандалов, гунны утратили своё дурное расположение духа или, возможно, решили, что эти всадники — более желанные враги, чем несгибаемый Белизарий. Их смертоносные стрелы сметали вражеские ряды, а быстрые дикие кони легко обгоняли тяжёлых лошадей вандалов, которые бросились в бегство по соляной корке озера.

Римская кавалерия федератов, пробираясь вперёд по дороге, столкнулась с армией командующего Карфагена, оказавшегося к тому же братом Гелимера. Они нагнали его и небольшой сторожевой отряд у верстового столба с пометкой «Десять миль», а обнаружив и дальше подобные разрозненные отряды, продолжали их атаковать, собирая трофеи и выискивая других вандалов. Гунны почти добрались до самого Карфагена, когда заметили главную армию Гелимера, которая верхом на конях рысью двигалась меж холмов. Римская кавалерия повернула в укрытие. Тут они и встретили Белизария с небольшим отрядом.

Среди холмов не могло произойти почти ничего. Но Гелимер, король вандалов, подъехав к десятимильному верстовому столбу, нашёл тело своего брата. Поблизости не было видно врагов. Гелимер всё ещё оставался в душе варваром, а это означало, что он питал глубокую привязанность к своим родственникам и хотел похоронить брата по всем правилам, предписываемым религиозным ритуалом. Это он и проделал на месте, предавшись горю, а армия терпеливо ждала, пока закончится церемония. Белизарий, пробираясь по дороге, столкнулся с этим неожиданным зрелищем, но не позволил своей ненадёжной армии потерять присутствие духа. Он повёл солдат на изумлённых вандальских воинов, уже спешившихся с коней. Вандалы, решив, что их атаковала целая конница, поспешно повернули к Карфагену.

К вечеру главная римская колонна обнаружила на дороге лишь тела убитых воинов. В темноте вновь появились гунны со своими блестящими пряжками, поясами из серебряных пластин и оружием, выложенным золотом. Оставшиеся до Карфагена десять миль пути были открыты, а сам город осветился пламенем ламп и факелов, словно приветствуя нашествие. Жители города укрылись под святым покровом церквей. Шпионы Юстиниана подготовили горожан к мысли о приходе освободителей, которые вернут весь африканский берег под милосердное покровительство империи.

Той ночью Белизарий не позволил ни одному отряду войти в Карфаген. В битве он уже познал все возможности вандалов и больше не беспокоился о предстоящей кампании, однако боялся мародёрства в том случае, если изголодавшиеся римляне войдут в город под покровом ночи. Даже Прокопий признавал, что «происходило некое смятение, когда римская армия вступала в побеждённый город».

На следующее утро Белизарий с армией триумфально вступил в Карфаген, но не позволял солдатам разделяться, пока у роскошных вилл и дворцов не поставили стражу. Поэтому его приход увенчался настоящим триумфом. Простые люди, наученные шпионами Юстиниана, забрасывали римлян миртовыми венками. Когда проносили знамёна с позолоченными орлами, жители принялись рыдать и радостно кричать, приветствуя освобождение после трёхсотлетнего ига. Командующий установил стражей на улицах, приказал не трогать знатных вандалов, укрывшихся в церквах, и отправился на пир во дворец Гелимера, где ему, как королю, прислуживали слуги. После того как с главной дороги привезли запасы и багаж, Белизарий распустил своих солдат.

Хотя порт освещался и нашлись доброжелатели, которые сопровождали римский флот, ему всё равно было нелегко войти в безопасную гавань Карфагена.

Удача, казалось, сопутствовала Белизарию. Коренные обитатели побережья приходили в священный восторг при его появлении, потому что под началом Юстиниана в церквах должны были возродить древнюю религию. Сами же вандалы, по сути, ариане, а не православные. Одно вандальское судно, нагруженное сокровищами, пыталось покинуть гавань, но из-за шторма возвратилось обратно и нетронутым попало прямо в руки Белизария. Захватив Карфаген, он удерживал единственную укреплённую крепость вандалов на всём побережье. Во время первого похода в Африку варвары уничтожили стены других городов, небезосновательно, но ошибочно полагая, что им будет безопаснее в Карфагене, чем в любой другой крепости.

В результате именно Белизарий укрылся в стенах города, в то время как Гелимер не имел такой возможности. Лето заканчивалось, и римляне, точно, выходцы с Балканского полуострова, армяне, готы и гунны, помогали освобождённому населению собирать фрукты и урожай зерна. Когда наконец вернулся вандальский флот, приятно проведя время на Сардинии, его командующие изумились, увидев, что их родной город занят римлянами.

Вандальский полководец заключил короля в объятия, и они оба рыдали, как истинные германцы, потому что потеряли свой город, жён и урожай. После этого они поклялись всё вернуть или погибнуть. Когда Гелимер собрал всю оставшуюся вандальскую армию для осады города, Белизарий отказался покидать Карфаген. Не умеющий вести осаду и не желающий связываться с ужасными римлянами, Гелимер приказал своей армии разрушить акведуки, собрать остатки урожая и на день двинуться вдоль побережья, чтобы там построить лагерь и ждать дальнейшего развития событий.

Это обрадовало Белизария, которому на кораблях с Сицилии доставлялось достаточно припасов. Возможно, именно благодаря этим кораблям Юстиниан и поверил в то, что можно осуществить невозможное — возродить Западную империю.

В период своего расцвета империя так и не создала сильного флота на Средиземном море. Все свои силы Рим отдал на укрепление бесчисленной армии. Поскольку границы располагались далеко от моря, армия редко пользовалась кораблями, хотя это только бы усилило её мощь. В колониях царил мир, к которому вынудили силой, поэтому военные корабли были не нужны. О торговле заботились египтяне и восточные купцы.

Почти такая же ситуация наблюдалась во времена правления первых константинопольских императоров до тех пор, пока вандалы не начали строить свой флот, игнорируя закон о том, что ни один военный корабль не может быть спущен на воду без дозволения императора. Римский папа Лев попытался уничтожить морскую силу варваров, но вместо этого потерял свои корабли; Анастасий построил несколько новых парусных галер на мысе Золотого Рога, которые и сопровождали Белизария в его первый пробный поход.

Юстиниану казалось возможным, что если все сухопутные маршруты будут навеки принадлежать варварам, то, по крайней мере, небольшие армии, собранные в Константинополе, смогут морем отправиться на запад, где их не догонят вражеские солдаты, или они смогут добраться вовремя до берега, чтобы не допустить высадки врага. Необходимо захватить острова на западе и построить там укрепления. Овладев с помощью военных кораблей Средиземным морем, империя смогла бы подчинить прилегающие побережья, порты и полуостров. Не имея сухопутного выхода к западу, она открыла бы для себя морские пути.

Естественно, первый шаг в этом предприятии был наиболее сложен, и Юстиниан рисковал, отправляя армию к дальним берегам завоёвывать народ, чьи военные силы и флот внушали римлянам опасения. Рисковал он прежде всего потому, что повелел Белизарию пересечь море и напасть на вандалов с суши, избегая встреч с их флотом. Хотя Белизарий испытал немало терзаний, но справился с задачей.

Таким образом, он подкрепил надежды Юстиниана обрести утраченную империю за морем.

Необычайно, но факт: появление захватчиков из-за моря сломило воинский дух вандалов, которые запросто могли бы перевесом сил преодолеть сопротивление римлян. Поговаривали, что, когда из-за моря придут воины, королевство вандалов падёт.

В самом начале своей миграции по Европе племена вандалов смешались с кочевыми народами степей, подгоняемыми воинственными германцами. Оказавшись на побережье Испании, они столкнулись с двумя проблемами: уничтожение или рабство, когда Гейзерих, их энергичный военачальник, завершил переселение своего народа на грубо сделанных ладьях на африканский берег. Там Гейзерих основал миниатюрное государство с помощью предательства и интуиции провидца, обманывая римских полководцев чаще, чем побеждая их в открытом бою. Он понял всю необходимость флота, чтобы можно было угрожать слабеющей Западной империи, прекратив поставки зерна с плодородного африканского берега и совершая набеги на Италию. Таким образом, в те годы Гейзерих был ещё опаснее Аттилы, обложившего империю непосильной данью: сам совершал набеги на Рим, так тщательно отыскивая спрятанные сокровища, что имя его армии даже вошло в поговорку. Забиралось золото, подсвечники и сосуды, награбленные Титом в храме Иерусалима, а также похищались женщины из императорского рода в качестве заложниц.

Если бы у Гейзериха был наследник, подобный ему, то оставшиеся жители Западной империи просто умерли бы с голоду, отрезанные от моря мощным флотом вандалов. Однако следующее поколение слишком устало от долгой миграции и конфликтов. Являясь правителями богатого побережья, набив сундуки сокровищами и не имея врагов, кроме племён берберов в глубине континента, вандалы жили в своё удовольствие, убеждённые, что флот защитит их на море, где у них почти не было соперников.

«Вандалы каждый день принимали ванны, и у них на столе всегда лежали лучшие дары моря и земли, — пишет Прокопий, — они украшали одежду золотыми орнаментами и носили персидские одеяния из шёлковой ткани. Нарядившись, они шли в театр или на ипподром, но чаще всего на охоту. Они жили в домах, окружённых частными парками, устраивали банкеты и оргии».

Такой портрет вандалов, смягчённый дарами цивилизации, дошёл до наших дней. Его знали и стратеги Константинополя. Но именно Белизарий доказал, что вандалы — лишь слабая тень своих предков. В конце концов они собрались в прибрежном лагере Трикамарон, и тогда Белизарий двинул вперёд свою маленькую армию. Полчища вандалов вышли навстречу, как на параде, но вооружённые лишь щитами и мечами.

Белизарий немедленно врезался во вражеские ряды.

Эскадроны закованных в железо всадников повсюду атаковали неровные ряды противника, то нападая, то отступая, тем самым повергая вандалов в смятение. Затем отряд Белизария окружил ядро вандальской армии и оттеснил его к лагерю. Гунны поняли, что победа будет за ними. Белизарий быстро повёл свои пешие соединения через ряды всадников, которые занялись очень приятным для них занятием — грабежом. Гелимер сбежал, ничего не сказав своим воинам. При виде убегающего короля лагерь охватила паника, и многие вандалы последовали его примеру.

После этого армия Белизария вышла из-под контроля. Женщины, ценные вещи и золото маленькой африканской империи остались за деревянными воротами лагеря, и там всю ночь бесчинствовали римляне. Их командир попытался остановить похищение женщин против воли. Он сам совсем не спал, потому что в любое время вражеский отряд мог ворваться в ряды пьяных воинов. Однако вандалов всё не было. На рассвете трубы Белизария собрали солдат. Он отвёл их на холм и отрезвил, приказав идти в лагерь и установить там хоть какое-то подобие порядка, после чего переправить добычу в безопасный Карфаген. К концу дня Белизарий вновь собрал свою армию и направил конницу в погоню за сбежавшим Гелимером. Война, как таковая, была закончена. Белизарий выиграл её благодаря своему таланту полководца и использованию в битве только надёжной кавалерии и четырёх сотен гуннов. Но те же самые гунны начали просить его отправить их домой с огромным богатством, которым они завладели, и молодой завоеватель поклялся это сделать, хотя и не хотел терять четырёхсот прекрасных воинов. Но видимо, гунны устали от цивилизации и мечтали вернуться в родные степи.

Лишившись храброго вождя, женщин и городов, рассеянные по побережью вандалы кружили по окрестностям, как партизаны, перебирались в глубь континента или шли на службу к Белизарию. Они дорого заплатили за пристрастие к римским баням и театрам. Гелимер, скрывающийся в горах под защитой берберов, не смог больше выносить жизнь среди дикарей и отправил римскому командующему послание с просьбой прислать настоящего хлеба, губку, чтобы принять ванну, и арфу, чтобы излить свою печаль. Римляне истолковали его просьбы как намерение капитулировать, и вместе с необходимыми вещами прислали приглашение совершить поездку в Константинополь, поселиться в роскошном поместье со слугами и получать жалованье и признательность Юстиниана. Гелимер согласился при условии, что Белизарий поклянётся гарантировать поместье и другие блага. Тот так и поступил.

Во время этой необычной кампании сотрудничество Белизария и Юстиниана, оставшегося в столице, проходило гладко. Император дал своему командующему всю полноту власти. Ни один другой полководец, в каком бы звании он ни был, не мог оспорить права Белизария. «Твои приказания приравнены к императорским».

Первое послание Юстиниана после взятия Трикамарона было вполне заурядным: он поздравлял своего солдата с победой и просил захватить острова. Имея в распоряжении собственный и вандальский флот, Белизарий сумел завоевать для своего императора утерянные ранее области вдоль побережья Триполи, таким образом присоединив новую провинцию Африку к Египту, скалистые острова Корсику и Сардинию и даже далёкие торговые порты у Ворот Геркулеса (Гибралтар и Сеуту). Он примирился с вождями берберов, наградив их медалями, императорскими регалиями и деньгами, и в то же время продумывал новые пограничные сооружения, чтобы оттеснить местные племена.

Власть Белизария теперь простиралась от западной части Средиземного моря, которое так долго принадлежало варварам, до самого Рима. Внезапно полководец был отозван. Прокопий негодующе замечает, что некоторые военачальники, завидуя его успеху, оклеветали его, написав тайно в Константинополь, что он решил назвать себя королём своих новых владений. Прокопий далее добавляет, что сам Белизарий узнал об этом навете от своих шпионов в городе и что Юстиниан проигнорировал донесение. Однако император отправил к Белизарию посла, евнуха Соломона, с приглашением совершить путешествие в Константинополь с Гелимером и вандальскими сокровищами. Ехать или не ехать — решать Белизарию.

Это сообщение заставило призадуматься командующего западной армией. Он знал, что нужен в Африке. С другой стороны, остаться — значило не подчиниться приказу императора. Супруга Антонина высказалась резко: у него есть только один безопасный выход — вернуться, встретиться с Юстинианом, получить свою заслуженную награду победителя и закончить строительство дворца у Золотых ворот. Как все честолюбивые женщины, а Антонина была на несколько лет старше красавца Белизария, она больше боялась заговоров дома, чем далёких врагов, даже если их и опасался её супруг.

Белизарий поехал. Оставив Африку на попечение евнуха Соломона, он отправился на кораблях своего нового флота вместе с пленными вандалами, золотыми слитками и большей частью своих солдат, «едоков лепёшек», как их называли в отличие от «едоков чёрствого хлеба» — питающихся сухарями профессиональных солдат. Армия нужна была Белизарию, чтобы поддержать его в случае необходимости. Как и обещал, он взял с собой тоскующих по родине гуннов.

Но Белизарий знал, что ему не следовало покидать Африку ради политических игр. Юстиниан завидовал беззаботному человеку, который мог смотреть в лицо опасности, а все трудности обращать себе во благо. Занимаясь умственным трудом по восемнадцать часов в день, не зная, что такое отдых, он поверил, что управляется какой-то враждебной силой. И вот бездумный Белизарий радостно приветствовал его, словно был всего лишь в однолетнем отпуске.

   — Мы благодарим тебя, — сдержанно сказал Юстиниан, — нашего верного благодетеля.

Когда Белизарий доложил, что сокровища царя Соломона появились в Африке, Юстиниан заметил, что они принесли несчастье Титу, похитившему их в Иерусалиме, и вандалам, которые, в свою очередь, похитили сокровища из Рима. Феодора была довольна Белизарием, и ей не терпелось увидеть знаменитые сокровища израильтян. Императрице инстинктивно не нравилась война на западе, и она почувствовала облегчение оттого, что Белизарий снова вернулся с такими невероятными трофеями. Она беззаботно произнесла, что зловещие сокровища всегда можно вернуть в Иерусалим, но Юстиниан не одобрил этого.

Император оказался щедрее обычного к Белизарию и окружил его славой и почестями. Он назначил победителя консулом на будущий год и приказал устроить в его честь праздник в лучших древнеримских традициях. Такого праздника ещё не устраивали со времён Константина, и, возможно, Юстиниан хотел возродить былую славу предков.

По повелению императора весь город вышел приветствовать Белизария. Жители тщательно убрали главную улицу Мезе, забросав её миртой и скрыв от глаз старые сожжённые кварталы символами победы и цветочными венками. Люди наводнили каждый ярус ипподрома, защищённый ярким шёлковым занавесом, где предсказатели и любители поглазеть на знаменитостей объявили начало нового золотого века, подбирая брошенные им серебряные монеты. Пришли даже прославленные возницы и сели в тени, а акробаты не показывались на широкой пустой арене.

Наблюдая вместе со знатными вельможами зрелище из императорской ложи, Феодора увидела проходящего в строю Белизария, услышала восторженный рёв толпы со стороны новых бань Зевксиппа и бурные аплодисменты от Ворот Августеона.

С пением гимнов на арену вышли монахи и священники с кадилами, за ними появились знатные вельможи. Пеший Белизарий не увенчался лавровым триумфальным венком, как это было принято в старые времена. В простом солдатском плаще и шлеме он шёл во главе своих солдат, которые одержали блистательные победы у верстового столба с надписью «Десять миль» и при Трикамароне. Народ на ипподроме не пел и не бросал победителю цветов и венков. Люди просто рыдали, кричали и хлопали.

За Белизарием и его людьми ехали верхом гунны, а за ними шёл Гелимер, покорённый король, в своём царственном одеянии в сопровождении свиты, все скованные цепями. За ними шагом выступали кони, запряжённые в тележки с вандальскими сокровищами, семисвечными канделябрами, столом для хлебов предложения, выложенным золотыми пластинами, и золотым Троном Милосердия из иерусалимского храма.

Глядя на хмурое, вялое лицо своего мужа, Феодора размышляла: слабость или щедрость понудили его устроить этот праздник в честь более достойного человека. Самому Юстиниану никогда не оказывали таких почестей, как сейчас Белизарию.

Однако император, чего не заметила Феодора, приписывал всю славу именно себе. Он написал это на манускрипте, ставшем вторым изданием свода законов, вот его слова: «Именем Иисуса Христа, нашего Господа, император, цезарь, Флавий Юстиниан, победитель готов, франков, германцев, славян, аланов, вандалов и всей Африки, божественный, прославленный, знаменитый завоеватель Август».

Так Юстиниан назвал себя. В его собственном представлении Пётр Саббатий стал победителем не только вандалов, но и всей Африки, не упоминая Белизария, но и это ещё не всё. Он завоевал все окружающие варварские королевства и народы, многие из которых едва ли слышали его имя. К этому он прибавил все славные эпитеты цезарей Древнего Рима. Сципион Африканский, разгромивший Карфаген, и Ганнибал удовольствовались меньшим.

Может, Юстиниана обуревало честолюбие или он обезумел от успеха своего первого военного предприятия? Вряд ли. Естественно, император был тщеславен в своих упорных занятиях и должен бы знать, что написанное в своде законов будут читать на протяжении многих столетий. Очевидно, он записал то, что должна была в конце концов завоевать империя. Однако покорения всех варварских племён, осаждающих Рим, было добиться всё же невозможно.

Юстиниан добавил к этому перечислению будущих побед: «Божественное Провидение позволило нам завершить персидские войны вечным миром, покорить вандалов и снова присоединить к империи Карфаген и всю Ливию, с помощью кропотливого труда возродить к жизни древние законы, покоившиеся под тяжестью веков, — достижение, на которое никто до нас даже не надеялся и не верил в его возможность».

Юстиниан добавил, что ему удалось добиться этого «неустанным трудом и преодолением трудностей в течение многих бессонных ночей». Он сравнивал себя с воюющим солдатом. Его завещание будущим поколениям должно быть исполнено. Он готов был идти на любые жертвы. Тайно при свете одной лишь свечи он придумывал планы блестящих побед, возвеличивающих его и дающих ему славу Юстиниана Великого.

В Вербное воскресенье Феодора рядом с Юстинианом восседала на троне перед разукрашенным столом в триклинии, когда туда вошли вельможи приветствовать своих правителей и поднести им дары и стихи. Павел Силентиарий прочитал поэму, восхваляющую красоту императрицы, бывший король Гелимер склонил голову, к чему его поначалу принудили, — поговаривали, что при этом он пробормотал слова из Священного Писания: «Суета сует, всё суета». Восточный монах с процессией приветствовал госпожу: «Императрица, избранная Богом помогать угнетённым». Это был Север, патриарх Антиоха. Те, кто искал встречи с монархами, знали, что Феодора, если пожелает, может сделать для них больше, чем Юстиниан.

Вошёл Белизарий в сопровождении восторженных почитателей, разбрасывая в толпу у ворот Августеона золото. Он взял себе львиную долю вандальских сокровищ, и Юстиниан не возражал. Супруга Белизария Антонина, в жемчужном ожерелье и накидке, вышитой рубинами, склонила свою украшенную драгоценными камнями голову перед другой актрисой, Феодорой, пробормотав приветствие царственной особе, в то время как сама разрывалась от зависти. Она была старше Феодоры и выглядела как наряженная матрона, супруга одного из первых людей империи, перед сумрачной таинственной красотой цирковой актрисы. А та торжественно приветствовала благородную даму, вспоминая, как шпионы доложили ей, что Антонина ночью заманила в спальню красавца Феодосия, крестного сына Белизария.

Маленький сириец Прокопий смотрел на освещённый огнями Священный дворец, в который его, как придворного секретаря, допускали лишь по делу. Евнухи в длинных одеяниях, такие же как Нарсес и Соломон, получали почести и славу во дворце, но не он, Прокопий. Он без устали бродил по освещённым тропинкам в саду на берегу моря, где вельможи в дневное время объезжали своих Любимых лошадей, а молодые стражники на закате обнимали девушек. У причала Прокопий заметил тёмную статую, изображавшую Феодору, сделанную из королевского порфирита по эскизам Анфемия из Тралл, более изящную, чем работы римских мастеров. Прокопий пишет, что это была красивая статуя, но всё же «не такая прекрасная, как сама Феодора, и даже издали можно явственно угадать в этом произведении искусства императрицу». В такие минуты сириец испытывал странное чувство к ней: любовь, смешанную с ненавистью. В одиночестве он сидел подле статуи, словно она принадлежала ему, и мечтал уничтожить подобие императрицы, чтобы сама Феодора снова стала распутной женщиной.

Иногда мечтательный Прокопий представлял себе, как сам город вынуждает людей творить странные вещи. Юстиниан ласково говорил с ним, но его мысли витали где-то далеко, словно отдельно от тела, унесённые какой-то зловещей силой; Антонина, строившая заговоры, чтобы получше устроить карьеру своего милого Белизария, не отрывала взгляда от глупого золотоволосого Феодосия. Не мог христианский Бог, — а впечатлительный Прокопий верил в чудеса, пусть даже языческие, больше, чем в абстрактного единого далёкого и непознаваемого Бога, — наделить этих слабых людишек такой огромной властью.

В закрытых залах стратегов весной 535 года благородный консул Римской империи Белизарий узнал, что наравне с империей должна возродиться Италия и что именно ему поручается это дело. Он возразил. В Африке ещё не было полностью безопасно, и они не обладали достаточным количеством солдат, чтобы сразиться с готами. Стратеги на картах Средиземного моря показали ему, как это можно воплотить в жизнь. Конечно, они понимали: Белизария нельзя высадить на полуострове предков, чтобы он захватил сам Рим также блистательно, как освободил Карфаген. Нет, его новый отряд отправится на Сицилию, будто бы к Карфагену. Белизарий просто остановится там, а затем с лёгкостью захватит готские гарнизоны на Сицилии. Местные жители не окажут сопротивления. Тайные шпионы, как в Африке, уже подготовили почву. Тем временем его старый товарищ, храбрый Мундус, поведёт другую армию с западной границы через горы Далмации к проливу, находящемуся у самой «пятки» «башмака» итальянского полуострова. Одновременно Белизарий перейдёт другой пролив, с Сицилии в Мессину на кончике «башмака». Быстро расчищая путь в глубь полуострова, две армии встретятся у самой южной оконечности Италии, например в Неаполе. Эту военную операцию вполне можно осуществить. Подумав, полководец признал, что это можно легко сделать, если не принимать во внимание одного: готов.

Стратеги поблагодарили его за сообразительность. Как он прав, назвав готов решающим фактором в этой войне! Разве германские остготы не настоящая нация, победившая старые легионы у города Адриана? Именно! Но в отличие от вандалов готы не переняли все дурные черты римлян. Они даже не сокращали рождаемость при помощи абортов, наоборот, плодились, как животные. Но у них имелась одна слабость, которая могла стать пагубной. И тут стратеги поведали Белизарию, как можно воспользоваться этим и напасть на них.

Слабость готов заключалась в их королях. У них было истинно германское представление о том, что у власти должен находиться лишь один человек из королевской семьи. Они верили в мифологических героев, потомков одноглазого Одина. Их теперешней героической королевской семьёй были Амалунги. Покойный Теодорих, величайший из Амалунгов, отбил Италию у других германских племён и мудро правил, хотя ему и мешало постоянное чувство ущемлённого собственного достоинства. Он сохранил в неприкосновенности римские институты управления и свою германскую армию. Но его единственный внук умер вскоре после него, а красивая, образованная дочь Амаласунта безуспешно пыталась следовать примеру отца в поддержании мира и порядка. Однако германцы не хотели, чтобы ими правила единственная женщина даже после того, как изобретательная Амаласунта казнила троих готских вельмож, которые больше других выступали против неё. Эта казнь повела к разгоранию кровной вражды.

Амаласунта обратилась за помощью к Юстиниану, который тут же предложил ей убежище в Константинополе и выслал большую парусную галеру, чтобы переправить её со всеми сокровищами в город. Но взбалмошная, подобно другим женщинам, Амаласунта переменила решение. Она не захотела воспользоваться кораблём, но решила поддержать хорошие отношения с империей, предложив Белизарию запасы на Сицилии во время его похода против вандалов, после чего предложила своему кузену Амалу, интригану, пытавшемуся писать стихи и называть себя философом, взять её в жёны. Ошибка женщины! Что же произошло? Философ, которого готские воины объявили королём, велел приверженцам троих казнённых вельмож утопить прелестную Амаласунту во время купания.

После убийства жены Амал стал опасаться за свою жизнь, ведь он спровоцировал начало новой кровавой вражды, и шпионы из Константинополя убедили его обратиться за помощью к Юстиниану. Философ возомнил себя таким же умным, как и римские шпионы. Он попытался взять всё в свои руки, тайно предложив императору отказаться от территории Италии, получив взамен безопасность для себя.

Философ ещё больше испугался, поскольку всё ещё остающиеся в душе варварами германские вельможи подозрительно рыскали вокруг пруда, где покоилась Амаласунта, и презирали любого человека, называвшего себя философом, был ли он из династии Амалунгов или нет. В это время особый шпион, очень одарённый и убедительный человек, Пётр Посол сыграл на всё растущем страхе Философа (таково было условное имя готского короля в тайных документах Константинополя). Они тайно встретились на Аппиевой дороге, и Философ взволнованно спросил, доволен ли Юстиниан его предложением. Пётр ответил, что, вероятно, доволен.

После этого Философ спросил, почему Пётр сказал «вероятно».

   — Если он совсем недоволен, то что тогда будет?

   — Тогда, — ответил Пётр Посол, — тебе придётся начать войну, благородный Философ.

   — Что?! Разве это справедливо, любезный?

   — А почему бы и нет? Ты, благородный господин, философ, Юстиниан — великий император римлян. Вполне справедливо, что ты будешь пожинать плоды своих раздумий и планов, и разве не естественно для Юстиниана пытаться вернуть часть империи, которая исконно принадлежала Риму?

Чем больше последний король из династии Амалунгов размышлял над словами Посла, тем больше он беспокоился. Он понимал, что Юстиниан поссорился с ним за убийство одарённой Амаласунты, которая официально находилась под защитой императора. Благородные готские вельможи убьют его, как предателя, своими мечами, если узнают, что он связался с Юстинианом.

В этот момент стратеги, приказавшие Петру быть поближе к готскому королю, планировали направить армию Белизария на Сицилию, а армию Мундуса — на противоположный далмацкий берег. Как только это произойдёт, Пётр обретёт новую власть над интриганом Философом, которого можно будет убедить отдать половину Италии без дальнейшего конфликта. Он подобен Дамоклу, пировавшему с подвешенным над ним на одном волоске мечом: Пётр мог в любую минуту выдать его знатным готам, но, с другой стороны, если бы те убили Философа, то вызвали бы новую волну кровавой войны и оказались бы без всякого короля. У династии Амалунгов больше не было наследников.

Итак, что бы ни случилось, грозные готы останутся без вождя и будут втянуты в гражданскую войну. Белизарий мог рассчитывать на это и ещё на большее.

Старое римское население, будучи ортодоксальными католиками, приняло бы сторону захватчиков в борьбе с готами-арианами. В своём дьявольском замысле Юстиниан собирался столкнуть готов с ещё одним врагом. Дикому королю франков, недавно разбившему бургундские войска в Альпах, он отправил письменное предложение: «Готы, силой захватившие Италию, которая принадлежит нам, отказались вернуть её обратно и продолжают совершать там злодеяния. Мы были вынуждены выступить против них. Эта война будет и вашей, поскольку вы связаны с нами православной верой, отвергающей арианскую ересь, и неприязнью к готам». Это письмо сопровождали солидные подарки с обещанием ещё больших даров, если доблестные франки перейдут через Альпы и захватят Северную Италию, Безусловно, истинный варвар польстится на богатые дары и ради этого разграбит соседские земли. Франкский король так и поступил.