Глава 2 ДОМ ФЕОДОРЫ

Глава 2

ДОМ ФЕОДОРЫ

В бытность Феодоры в Константинополе у неё было много друзей, и она никогда не испытывала голода, потому что рыночные торговцы, сворачивая в конце дня свои палатки, угощали жизнерадостную девушку, которая всегда передавала им последние новости с улицы Мезе, чёрствым хлебом из кунжутных зёрен и другими остатками. Лишённая в Африке своих излюбленных мест — рыночных площадей, — городская жительница Феодора часто голодала. Каждый день она, грязная, не умывшись, ложилась спать и вскоре перестала даже мыть еду, потому что из городских акведуков уже не текла вода. Когда-то Феодора часами мылась в общественных термах, нежась в душистом пару, а затем наслаждаясь освежающей прохладой.

Юная циркачка с младенцем на руках не могла сводить концы с концами в пустыне. Там было великое множество тощего скота и чернокожих кочевников, больше всего на свете боявшихся попасть в рабство. Караваны, идущие через пустыню, требовали у Феодоры серебряных монет; в отличие от африканских женщин, она не могла долго идти пешком, неся ребёнка. Чтобы добраться до ближайшего крупного города, она разделила ложе с главой каравана, но в первую же ночь выскользнула из палатки, испугавшись, что её могут продать в рабство в конце пути. Она заблудилась в бескрайних песчаных просторах, там, где земля никогда не знала плуга и не была превращена в кирпичи человеческими руками.

Феодора направилась к квадратному пласту красного камня, приняв его за пограничную крепость, но вскоре обнаружила, что выбоины в камне — не что иное, как пещеры. В трещинах стояла зловонная дождевая вода. В пещере жила одна-единственная женщина, спавшая на циновке и в конце дня съедавшая лишь несколько виноградин и немного чечевицы. Женщина настаивала на том, что её зовут Цезария, патриция; у неё сотни рабов, и она заказывала себе любые блюда. Теперь её иссохшие руки и грудь обжигало палящее солнце, кожа стала подобна древнему пергаменту, а пальцы превратились в скрюченные когти.

Однако Цезария жила в пещере по доброй воле, веря, что, подвергая истязаниям свою плоть, сможет обрести жизнь вечную; она предвкушала наступление поста, когда сможет полностью отказаться от пищи. Феодора в страхе слушала её, удовольствовавшись лишь частью скудной трапезы, предложенной ей отшельницей. Скорее всего, в пустыне жило немало таких людей, бывших аристократов, которые собирались уморить себя голодом. Но Феодоре казалось, что легче и быстрее умереть, бросившись в море или купив у врача гранулированный смертельный вирус. Она втайне думала, что мода на затворническую жизнь в пустыне пошла от фанатичных последователей христианского учения в Александрии, а Цезария продолжала рассказывать, что по улицам этого города сотни лет назад ходила без сопровождения, совсем одна, некая молодая и красивая Гипатия, которая просвещала людей, собиравшихся вокруг неё. Получив прекрасные знания математики и астрономии, Гипатия быстро отвечала на все вопросы, задаваемые ей, и стала ученицей епископа, разглядевшего в этой девушке доброго гения. Однако Гипатия превратилась в мученицу, потому что однажды разъярённая толпа забросала её камнями.

Феодоре казалось, что отшельница рассказывает ей о прекрасной Гипатии с каким-то тайным смыслом. Странно, но эта женщина глядела на неё с почти нескрываемым ужасом, словно видела в грациозной светлокожей Феодоре отъявленную язычницу, бродящую по пустыне. Так же странно глядела отшельница и на младенца, неуклюже пытаясь устроить для него на песке постель из свежего тростника. У этой женщины в мешковатых одеждах, высохшей, словно египетская мумия, никогда не было детей.

В огромном порту Александрии, названном в честь легендарного покорителя мира, Феодора оставила дитя в чужом доме, запомнив фамилию семьи и номер дома. Ею овладела слабость от долгих скитаний по пустыне. Она даже не могла петь в тавернах, где изящные смуглые девушки гремели кастаньетами перед матросами, зарабатывая медные монеты. На дымных улицах перед палатками, торгующими едой, стенали нищие; Феодора же ещё не опустилась настолько, чтобы просить, и с присущим ей упрямством решила, что никогда не протянет руку за милостыней.

Избегая зловонных улиц, она направилась к городскому каналу. В тени моста качался на воде привязанный плавучий дом, Феодора с трудом перелезла через борт и легла на мешки, пахнущие восточными пряностями.

Купец, ухаживавший за бредившей Феодорой и приносивший чищеные гранаты и козье молоко, казался ей мимолётным волшебным видением. Поблагодарив его за помощь и превозмогая боль, Феодора узнала, что купец решил увидеть весь мир. Она недоумевала, как можно это сделать, не имея багажа, слуг и денег. Купец объяснил, что хочет написать книгу обо всех известных странах. На своей лодке он плавал по Нилу, чтобы узнать, отчего река течёт.

Этого купца звали просто Козьма-купец, но никто не слышал про его книгу, потому что она ещё не была написана. Козьма не имел денег, так как на своём пути он останавливался в монастырях и на постоялых дворах. Люди помогали ему, ведь он так много мог рассказать и написать о чудесах света. Теперь купец направлялся на восток, чтобы увидеть место, где восходит солнце. По мнению Козьмы, солнце не встаёт каждый день из океана, как говорили Феодоре в Константинополе, и с наступлением тьмы не погружается вновь во всепоглощающие волны. Нет, на рассвете солнце появляется из-за высокой горы и там же исчезает к вечеру.

Видел ли эту гору сам Козьма?

Нет, признался загорелый странник, к сожалению, пока не видел. Но он уверен, что она существует. Разве не служит доказательством то, что зимой солнцу требуется больше времени, чтобы появиться из-за горы, ведь оно висит низко в небе? А летом, когда солнце поднимается высоко, ему нужно намного меньше времени, чтобы подняться к вершине.

Феодора не совсем понимала купца. Козьма оказался очень неумелой нянькой: он спотыкался о палубу и молился, когда Феодора что-нибудь выкрикивала в бреду. Она смеялась над его стремлением описать в книге всю землю, поскольку он не мог дать ей молока без того, чтобы не разлить его. Однако Козьма уверял, что знает, где находится рай. За самой последней большой рекой, за Индией и Страной шелка тянется огромный канал, намного шире каналов Александрии, ведущих к морям. У дальнего берега этого канала лежит остров, где находится райская гора.

И что же Козьма собирается делать, оказавшись в раю? — злорадно спросила Феодора.

На этот счёт у Козьмы был готов ответ. Он не может войти в ту дверь, откуда ангел с пылающим мечом изгнал Адама и Еву, потому что грехи человечества ещё не искуплены. Поэтому ни один смертный ещё не узрел рая, небес, где среди звёзд поют ангелы.

В неуклюжем Козьме было что-то притягательное, как и в отшельнице Цезарии: оба верили в силу более могущественную, чем их смертное тело и разум. Они словно искали за невидимым поворотом прекрасное жилище с садом. И вероятно, они собирались умереть, так и не увидев его, подобно прекрасной Гипатии.

Когда с берега слабо донеслись весёлая мелодия флейт и гром труб, Феодора поняла, что в разгаре праздник, и решила сойти на берег в надежде, что ей улыбнётся удача. В Константинополе в толпу по праздникам бросали деньги. Она поблагодарила Козьму за фрукты и молоко и ласково сказала:

   — Уверена, ты найдёшь гору, где восходит солнце.

Феодора нашла лодку, которая отвезла её туда, где северный ветер разгонял зловоние и мух и где по берегу морской гавани выстроились стройные ряды белокаменных вилл чиновников и богачей с пришвартованными у портиков яхтами.

На яхтах подняты яркие паруса, и Феодора почти физически ощущала роскошную обстановку с нежащимися на прохладных палубах женщинами в красивых шёлковых платьях, облегающих тело, звонкий смех и бормотание мужских голосов. Все были оживлённы, торопясь на своих императорских галерах туда, откуда доносились звуки музыки. Босые ноги Феодоры в нетерпении постукивали по усыпанному песком днищу лодки, и она живо поинтересовалась, что за большой военачальник возвращается в город на такой роскошной яхте.

Подобно всем сирийским рыбакам, не знающим толком ответа, другие лодочники эхом повторили её вопрос, на который отозвались солдаты с пограничного ялика. На корабле находился Порфирий, шестидесятилетний прославленный возница, возвращавшийся со скачек на императорском ипподроме в родную Александрию. Закрыв глаза, женщина увидела мраморные ярусы ипподрома, где на стороне и венетов и прасинов красовалась золотая статуя несравненного Порфирия.

Кто на этот раз устраивал скачки?

Великолепный Виталиан, прокричали солдаты, которого в этом году назначили консулом по указу божественного Юстина, императора.

После этого солдаты приказали рыбакам отойти назад, а изящная яхта развернулась и пошла по направлению к морю, сверкая вёслами с алыми уключинами и шелестя на ветру флагами и лентами. Никто не бросил Феодоре денег. Вернувшись в город в поисках ночлега, она медленно брела между мусорных куч. Воспоминание об ипподроме с его развевающимися на ветру палатками преследовало её, будто дразня. Феодора не пыталась просить милостыню. Силы оставили её, и она шла, не разбирая дороги. Козьма дал ей немного еды но это была не помощь страждущей женщине, а, скорее, подачка голодному животному.

Когда огромная плита во дворе перед базиликой зазвенела от колокольного звона, созывающего к вечерне, бедняга растянулась в изнеможении на раскалённых камнях. Другие люди ждали со своими прошениями прихода александрийского патриарха, а Феодора без движения лежала перед входом в церковь. Одетый в рясу патриарх без промедления направился к алтарю, но, заметив лежащую без движения женщину, шёпотом попросил своего помощника узнать, не больна ли она. Слабым голосом та призналась, что очень голодна.

После встречи с Цезарией она могла с лёгкостью справиться с этой ролью. А после долгих бесед с Козьмой легко убедила священников, что хочет лишь омыться от своих грехов у алтаря. Она так быстро оправилась в кухне и так мудро обратила на себя внимание святых отцов, что вскоре её повели к патриарху Тимофею, чтобы он благословил её. Памятуя о внимании, оказанном Гипатии, Феодора добилась, чтобы ей дали белые одежды, и она так яростно тёрла щёткой своё стройное тело, плескаясь в ванне в обиталище монахинь, и так тщательно мыла волосы, что стала похожа на очаровательного хрупкого ангела.

Итак, Феодора добилась пристального внимания Тимофея, который начал беседовать с ней о спасении души. Благодарная женщина, столкнувшись с могущественным и образованным человеком, назвала Тимофея своим духовным отцом. Она специально не стала одеваться так, чтобы подчеркнуть свою женственность, и не натёрла благовониями свои прекрасные тёмные волосы. Ни разу не протянув руку за милостыней, Феодора смогла помыться, одеться и насытиться. И более того, она завоевала уважение группы мужчин, бывших всегда её величайшими врагами.

Выйдя из церкви с опущенной головой и скрещёнными на груди руками, она привлекала взоры аристократов в позолоченных повозках, которые глядели на эту прекрасную набожную женщину.

Всеобщее одобрение опьянило Феодору сильнее маленького кубка некрепкого вина на трапезном столе. Никто раньше не был столь внимателен к ней. Никогда ещё не жила она в таком просторном доме. Во многом огромная церковь напоминала цирк. Для каждого верующего было заготовлено выступление в определённые часы с самого утра. Заметив, что это приятно её новым благодетелям, загорелым, бородатым священникам, Феодора встала с другими женщинами у алтаря, когда начались песнопения. Ей нравилось звучание мелодичных голосов, отдающееся эхом под куполом храма. Стоя на коленях, расслабленная хорошим ужином, Феодора мечтала о таком же просторном дворце с толпами слуг, угадывающих каждое её желание.

Постепенно, особенно когда она ждала встречи с Тимофеем, женщина узнала, что в церкви происходят удивительные вещи. Люди просили дать им разрешение на брак, приходили целые семьи, чтобы дать имя новорождённому, или привозили умирающих. Иногда в церковь заходил какой-нибудь богатый патриций и шёпотом переговаривался с Тимофеем, спрашивая, сколько золота он должен пожертвовать, чтобы обеспечить спасение своей души. Патриарх разбирал каждый случай, не теряя присутствия духа и терпения. Перед тем как ответить на вопрос, он какое-то время прислушивался, словно улавливая эхо дальней музыки. Казалось, он черпал душевные силы из невидимого источника. Хотя его рьяные помощники не умели свободно читать вслух из массивных украшенных греческих и латинских книг, они зато могли быстро поддержать больную женщину, например Феодору. Ей было любопытно, какой платы они потребуют. По опыту она знала, что мужчины всегда ждут награды от женщины, которую кормят.

Поразмыслив над недостатками и преимуществами александрийской церкви, Феодора решила смириться со своей новой ролью. Следуя способу путешествия Козьмы, она скоро очутилась на своём родном сирийском побережье. Хотя при себе у неё не было рекомендательных писем от патриарха Тимофея, её духовного отца, зато было кое-что другое, что могло легко предоставить доступ в залы для аудиенций у епископов. С собой Феодора привезла церковные новости.

В течение нескольких лет Феодора, по-видимому, жила счастливо, хотя и небогато. Мы говорим «по-видимому», потому что она не оставила после себя никаких записок. Па дружественном солнечном берегу своего детства Феодора очутилась среди смутно знакомых красот: крошечных гаваней и прохладных гор Ливана. Люди внимали живой и остроумной римлянке сирийского происхождения: ткачи за работой, художники на лесах древних церквей. Ласковое солнце и томный дух Востока, неподвластный времени, окружали её, посланницу церкви.

В стране царила атмосфера Греции. На рынках и в доках говорили на койне, говоре торговцев; вокруг увитых виноградом храмов бродили молодые художники, мечтающие достичь совершенства Праксителя и декламирующие полузабытые стихи Гомера. Лениво и мечтательно, подобно Козьме, только чуть более изощрённо, так казалось Феодоре, искали они тайны, скрытые в природе. В заброшенном саду она обнаружила статую Пана в миртовом венке, омытую заботливыми руками.

Это был дух Малой Азии, где вольно жили греки до прихода Александра; они смешались с жителями деревень, сменив блестящие струи фонтанов на цветущие сады. Римские строители проложили каменные ленты мощёных дорог и возвели массивные булыжные арки акведуков, тянувшиеся от холмов через пустыни. У Феодоры были на этот счёт свои суеверия. Например, ей казалось, что нельзя изменить облик земли безнаказанно. Однако там, где жили римляне, поднимались укреплённые стены, термы и ипподромы. Отомстят ли древние боги, например Пан, этим верующим зодчим?

В душе Феодоры происходили неосознанные перемены. Разочарованная и готовая защищаться, она не доверяла благим помыслам восточных священников. Она никогда прежде ни с кем не дружила, если не считать нескольких женщин в театре. И вот теперь эти священники в восточных приходах помогали ей исходя из своих убеждений, доверяли её сообщениям. Ей казалось, что в один прекрасный день они потребуют платы. Но какой? Феодора научилась мстить тем, кто причинял ей зло. Но как ей отплатить друзьям?

Лишь постепенно женщина поняла, что святые отцы на этих берегах подвергались гонениям. Ей раньше не приходило в голову, что священнику в своём приходе может быть хуже, чем землевладельцу в имении. Тимофей был непокорным и в то же время испуганным. Северус из прекрасного Антиоха почти не рассказывал ей о своих бедах. Феодора поняла, что их церковь, самая древняя из всех, противостояла официальной доктрине Константинополя. У этих греков, коптов, сирийцев и армян были свои собственные простые верования, которые не совпадали с учением Нового Рима. Анастасий, блаженной памяти император, защищал их, однако новый властитель Юстин им не доверял и посылал проверяющих. Часто Феодоре встречались процессии монахов, оставляющих свои монастыри: со своей скромной утварью шли они на восток искать новые земли, свободные от контроля Юстина.

Феодоре было странно и обидно, что люди, которым она так доверилась, вынуждены покидать свои дома. Беседуя с жителями у ипподрома в Антиохе и проститутками, ждущими наступления вечера, с прекрасно уложенными волосами, Феодора пыталась выяснить, почему это произошло. Девушки рассказали ей, что старые праздники в их большом, любящем развлечения городе запретили. Юстин назвал их языческими! В Антиохе устраивались гонки колесниц, прежде чем Константинополь, город, построенный, чтобы навести порядок в государстве, перестал убивать гладиаторов и переключился на медведей.

Но что же случилось в Константинополе?

Девушки объяснили, что на играх в честь консула Виталиана старый ветеран Порфирий выиграл скачки, побив всех соперников. Порфирий привёл толпу в исступление, а ночью улицы ярко осветились лампами, а венеты и прасины прошли по улицам в своих разноцветных одеждах. Наравне с великолепным Порфирием толпа объявила Виталиана истинным цезарем. Что уж говорить о номинальном правителе Юстине или его племяннике — книжном черве Юстиниане. Из всей этой троицы толпа потребовала лишь Виталиана. А Юстиниан и его стареющий дядюшка (эта достойная парочка) пригласили благородного Виталиана отужинать в дельфийском зале дворца, в коридорах же запрятали наёмных убийц, которые вонзили в него полдюжины ножей. Естественно, впоследствии было заявлено, что Виталиан погиб в драке. Но все говорили, что тот пришёл без охраны, лишь у дверей его ждали два секретаря. И поскольку их тоже убили, они не могли засвидетельствовать истину. Это позорное дело — обычное для наступивших суровых времён.

Найдя в Феодоре внимательного слушателя, девушки из рощи Дафны высказали ей свои горькие упрёки. Они винили во всём хитрого Юстиниана больше, чем Юстина за его законы, изданные для венетов. По их мнению, ни один солдат никогда бы не додумался выставить войска в их роще — святилище любви и вина. Эти обряды могли считаться языческими много лет назад, но теперь запрещать их — значило отбирать хлеб и вино у девушек из рощи Дафны. Только бесчувственный римлянин мог издать такой вердикт. Разве не типично для римлян заставлять народ повиноваться своим законам? Философы называют это лицемерием. Старый Юстин написал Северусу, патриарху Антиоха, что его священный язык будет отрезан, если он продолжит читать свои проповеди. И это говорит охранитель Христовой веры, призванный сеять семена правды!

Феодора была вынуждена признать такое неслыханным.

Поистине так! И более того, лицемерный Юстиниан добился, чтобы его называли консулом, когда благородный Виталиан ещё не успел остыть в могиле. Прекрасно! На играх в честь Юстиниана в новом году он устроил настоящий спектакль на ипподроме, отправив на бойню двадцать львов и тридцать пантер, бросая в толпу золотые и серебряные монеты. И он же за одну ночь платил женщине с площади Венеры всего несколько оболов. А несравненный Порфирий даже не сел в колесницу с Юстинианом, отговорившись болью в руках, — милый старичок! Хотя Юстиниан и потратил целое состояние на играх, они прошли натянуто, и толпа прокричала ему всего одно приветствие — святое возмездие неграмотному дурачку за запрет праздников в роще Дафны.

Феодора вынуждена была согласиться. То ли вести из родного города пробудили в её душе новую надежду, то ли мечта о богатстве потянула её туда, но вскоре она появилась в Константинополе, став любовницей в доме Юстиниана.

Совместное правление в течение пяти или шести лет не разрушило отношений Юстина и Юстиниана, а лишь сделало их более напряжёнными. Новый самодержец следовал политике твёрдой руки и не допускал к себе близко помощников, и даже продавец индульгенций считал, что это в порядке вещей. Юстин пошёл ещё дальше, наладив мир с папой римским, причём именно Юстиниан отправил папе письменное приглашение посетить патриарха Константинополя. Будучи опытным солдатом, Юстин избегал мятежей, на корню уничтожая все проявления недовольства (Юстиниан устранил одного чрезвычайно опасного командующего, с помощью наёмных убийц венетов покончив с Виталианом).

В великолепных залах дворца старый Юстин принимал иностранных послов. Никогда ещё дворцовая стража так не напоминала статуи в одеждах из белого шелка, опирающиеся на посеребрённые боевые топоры, как в правление Юстина. Тем временем бывший Пётр Саббатий стал умом, если не закулисной силой империи. Годами он изучал науку управления, не обременяя себя государственными делами. Он трудился без отдыха, никем не принуждаемый, — удивительное явление в Священном дворце, — и другие патриции изумлялись, поняв, как много он успел узнать об их должностях. У него был лишь один недостаток, обычный для варвара: он был убеждён, что каждый должен выполнять то, что он задумал.

Этот высокий серьёзный выходец с гор Македонии в любую вещь впивался взглядом своих серых пронзительных глаз. Внимательно слушая и про себя вынося свои заключения, Пётр добился расположения старых сенаторов. Застукав Иоанна из Каппадокии за подделкой казённых бумаг, он обнаружил в том же Иоанне необыкновенные способности и повысил его в должности, чем завоевал небывалую признательность последнего. Бездумно растрачивая свои деньги, Пётр вызвал восторг фракции венетов, которые стали называть его Юстиниан Патриций. Тщеславие позволяло Петру идти на расточительство, потому что ему нравилось, когда его называли «патрицием».

Если бы он начал плести интриги против старого Юстина, то всезнающие жители Константинополя тут же проведали бы об этом, и ещё не начавшееся восхождение Петра к власти немедленно бы оборвалось. Если бы он снискал милость военачальников, то сразу бы возбудил подозрения. Старый Юстин, надеявшийся сделать своего приёмного сына солдатом и учёным, не понимал этого.

   — Пётр, — возражал он, — ты не можешь обучать солдат. Они должны знать, что у командира твёрдая рука. Нельзя ожидать, что они начнут почитать тебя лишь потому, что хорошо вымуштрованы. Нет, они ждут от тебя действий. Однажды я сдержал наступление Дараса, приказав своим гуннам захватить персидский лагерь, но только после нескольких часов терпеливого ожидания. Эти гунны не стали бы защищать крепость, но принялись ждать обещанной добычи, потому что поняли, что она неизбежна. — Косматые брови дядюшки сдвинулись при воспоминании о былых временах. — Как там гласит пословица? Кто силён, тот и прав. Если армия не поддержит тебя, Пётр, ты просто напрасно потратишь время, издавая законы. Разве в книгах об этом не сказано?

   — Сказано, Август, — признал Юстиниан, который всегда обращался так к своему дядюшке, — однако мне кажется, что войска больше признают твоё командование, и было бы самонадеянно с моей стороны обучать даже группку солдат.

Польщённый, но до конца не убеждённый Юстин покачал головой:

   — Пётр, рана в ноге беспокоит меня. Я не могу сидеть на коне во время военного марша. Но я не слепой. Армия следует старым законам, но и в подмётки не годится легионам Феодосия. Она может лишь прятаться за укреплёнными стенами. Наша армия существует только на бумаге. — Он угрюмо уставился на круглое румяное лицо своего племянника. — Город без армии погибнет. Не знаю, как ты справишься с этой ситуацией. Не забудь: нельзя передавать бразды правления другому человеку.

Юстиниан имел на этот счёт свои соображения. Ему казалось, что старый Юстин оплакивает забытые легионы великих завоевателей. Современные войны выигрывались уже другим оружием, а не мечами и латами. Поэтому он промолчал, ожидая своего часа. А ждать пришлось долго. Дядюшка умел притворяться невежественным в вопросах, которые на самом деле прекрасно понимал. Этому немало способствовала личина «простого старого солдата». Из-за того, что злые языки во дворце перешёптывались о неумении Юстина написать своё имя, он приказал изготовить себе золотую печать с выбитыми на ней именем и титулом, которую стал всегда носить с собой. Ему хотелось, чтобы сообразительный племянник помогал, а не заменял его в делах.

Поразмыслив, Юстин возвёл Юстиниана в высочайший ранг Благороднейшего и назначил его почётным начальником императорской охраны. Он решил, что это обеспечит юноше, как он в душе называл его, необходимый престиж, и не потребуется даже участия в военных действиях. Теперь Юстиниан проводил большую часть дня в стенах дворца. Бдительные силентиарии следили за каждым шагом императорского любимца. Это были высокородные прислужники самодержца, которые служили верно ему одному, хотя и могли переметнуться к тому, кто достаточно бы им заплатил. По их мнению, Юстиниан был ревностным любителем вмешиваться в чужие дела, согласным ждать смерти императора, чтобы дорваться до власти.

Однако теперь отношения Юстина и Юстиниана опять изменились. Человек без титула мог обзаводиться друзьями в высоких кругах, а император, по традиции изолированный от своего народа, мог лишь изредка появляться перед людьми в полумраке. Поутру Юстина ожидали сенаторы, а его в это время одевали и напоминали, что ему следует превратить своего сына в нового цезаря. И так постепенно Юстину намекали на этот почётный титул, что он скоро понял: величественный ранг цезаря означает истинную и полную власть над военными. Именно об этом мечтал Виталиан.

   — Нет! — вскричал Юстин, прижимая к вышитой золотом тунике пурпурную мантию. — Сами правьте, но не давайте такой возможности юнцу.

Уязвлённая гордость Юстина заставляла его гневаться. Его злило и то, что влиятельные сенаторы были на стороне Юстиниана. В тот миг он мог бы даже разжаловать и изгнать своего приёмного сына. Однако у него не было больше близких родственников, а незаживающая рана в ноге причиняла ему ужасные страдания, и Юстин знал, что протянет всего пару лет. Поэтому он мечтал насладиться всей полнотой власти, которая ему досталась.

Когда слуга застегнул под подбородком Юстина украшенный драгоценными камнями воротник, тот уже более спокойно произнёс:

   — Народу сейчас не нужен цезарь.

Решив на время уступить, сенаторы договорились ждать более подходящего момента, когда можно переубедить старика. Юстиниан, положение которого в случае смерти Юстина стало бы шатким, объяснил сенаторам, что будет безопаснее, если именно сейчас армия и народ признают его соправителем.

Но вскоре после долгих скитаний в доме Юстиниана появилась Феодора.

Многие историки впоследствии недоумевали, как могли перекреститься пути бывшей цирковой артистки и человека, мечтающего захватить престол. Некоторые утверждают, что она привезла с собой письмо от какого-то общего друга из Азии. Но разве могли у них быть общие друзья? Другие считают, что Феодора пряла пряжу в бедном доме, а Юстиниан, проходя мимо, был очарован её красотой.

Однако с Юстинианом не составляло большого труда встретиться. Не сопровождаемый аристократами из Священного дворца, он один бродил по улицам, разговаривая с народом — мясниками, матросами, уличными ораторами и им подобными. Возможно, девушки под аркадами Мезе знали, как встретились эти двое. Ведь среди них были две сестры Феодоры.

Однако именно дом соединил судьбы Юстиниана и Феодоры — это скромное жилище, почти скрытое стеной сада и связанное со Священным дворцом лишь при помощи задней лестницы. Дом притулился под боком у огромного ипподрома на склоне холма, ведущего к одной из закрытых гаваней города. Поскольку в доме когда-то жил беглый персидский принц, его так и стали называть — Дом Гормиста. За корабельными мачтами возвышалась его черепичная крыша и просматривалась прохладная терраса с видом на Мраморное море.

По той же причине, по которой дом, называвшийся в списке городской недвижимости дворцом, подходил опальному принцу, подошёл он и более деятельному Юстиниану: там он нашёл убежище от зорких наблюдателей из императорской резиденции, там он мог спокойно работать всю ночь напролёт, там он мог беседовать с друзьями, не боясь чужих ушей, и оттуда он мог быстро скрыться по крутой лестнице к ждущему у причала кораблю.

Для Феодоры дверь этого маленького дворца была тем же, чем для купца Козьмы являлся вход в райскую обитель. Стены комнат сверкали не серебряными инкрустациями и золотой краской, а образовывали сложную мозаику из нефрита и цветного мрамора. Изумруд спартанского мрамора оттенялся кроваво-красными и белыми полосками камня из Фригии. Это было нечто необыкновенное — свой очаг и убежище.

Лежа на террасе в поздний час, Феодора закрывала глаза и воображала себя известной и богатой женщиной на собственной вилле на острове в Мраморном море, где в гавани покачивалась на волнах собственная яхта. Но женщина не позволяла мечтам зайти слишком далеко. Из-под ресниц она разглядывала своего противника, мужчину, знаменитого патриция. Здесь, в Константинополе, у неё не возникало иллюзий относительно таких, как он. Наблюдая за ним, она поняла, что Юстиниан отличался от других представителей знати: одежда плохо сидела на нём, он тяжело ступал по полу, двигаясь между лежащей Феодорой и длинными столами, заваленными бумагами. Хотя он предложил ей немного фруктов на ужин, но сам довольствовался лишь чечевицей, хлебом и молоком. Его массивные плечи повисли, а в серых глазах появилась усталость, которую, однако, нельзя было приписать неумеренному потреблению вина. Несмотря на свою занятость, Юстиниан казался внутренне беспомощным.

Феодора услышала, как он приказал посетителю отправить тысячу пудов золота в Колхиду, а вернувшись на террасу, он внезапно вскрикнул от ужаса, наткнувшись в темноте на стеклянную вазу.

Потом была ночь, какой ни один из них давно не знал. Она отдалась ему, уступив его страстному желанию.

Феодора обнаружила, что Юстиниан наивен и по-юношески верит в благосклонную судьбу. У неё не было такой веры. Она сказала себе, что её жизнь в этом маленьком дворце закончится через несколько дней. Однако конец всё не наступал. Юстиниан испытывал почти отеческую любовь к живой, грациозной куртизанке, которую способен испытывать зрелый мужчина к юной девушке. Они не имели ничего общего. В его жилах текла кровь бесстрастного севера, в её — юга и Азии. Когда она зарабатывала на жизнь своим остроумием, он жил в роскоши и почёте. Она училась в цирке, он — в собственной библиотеке.

Из-за их несходства и таких странных отношений летописцы придумали свои причины, почему эти двое, как сказал бы Пётр Патриций, «вопреки всяким ожиданиям», оказались вместе. Прославленный Юстиниан, командующий войсками, заключил сделку с юной дочерью циркового сторожа, пообещав ей тысячи пудов золота и огромные имения, включая Дом Гормиста, за то, чтобы она помогала ему править и была скорее помощницей, а не женой. Так говорят. По меньшей мере, один историк, Прокопий Кесарийский, писал, что сам дьявол побудил Юстиниана заключить эту сделку с распутной женщиной Феодорой.

Однако Феодоре была не по плечу такая сделка. Рёв толпы на ипподроме напоминал ей об этом. Мечта Феодоры — остаться в доме подольше в роли любовницы Юстиниана. Поняв, что он боготворит её, она начала тщательно заботиться о своей внешности. Стройная двадцатипятилетняя женщина с блестящими волосами и красивыми глазами подбирала небольшие ожерелья и нежные тона в одежде. Она была создана лишь для того, чтобы ухаживать за собой, пока Юстиниан с головой уходил в свои бесконечные дела. Феодора всегда знала, где он находится, и, обладая острым умом, скоро научилась предугадывать, что он сделает. Юстиниан считал её королевой остроумия, и она старалась соответствовать этому определению.

Феодора, безусловно, уважала Юстиниана. Ни один фокусник с городских улиц не мог сделать провинции процветающими при помощи пары заклинаний. Юстиниан иногда озадачивал Феодору, проделывая подобные чудеса с лёгкостью и не задумываясь о своей выгоде, словно выполняя какую-то незначительную часть великого и важного дела. Какая тайная цель вынуждала его трудиться подобно рабу?

Воспоминание о величественном Гецеболе и особняке управителя на африканском берегу было ещё слишком сильно. Феодора хорошо помнила, что случилось с ней после Гецебола. Юстиниан восторгался тем, что любимая им женщина редко выходила за ворота их маленького сада, словно всегда ждала его возвращения. Он не понимал, что Феодора боялась показаться на улице, где её рано или поздно могли узнать.

Когда однажды вечером доложили о приходе казначея, в то время как Юстиниан при свечах изучал отчёты, куртизанка похолодела от ужаса. Знатный казначей служил инспектором и считался всеми честным и достойным человеком. Юстиниан не стал объяснять присутствие женщины в доме и даже не назвал её имени, а она от страха будто онемела. Через минуту сообразила, что мужчины обсуждают всего лишь достоинства колесниц, запряжённых четвёркой лошадей, которые Юстиниан собирался подарить победителю на ипподроме. Речь шла о каппадокийских лошадях.

Феодора решила остаться.

   — Порфирий говорил, — заметила она, — что арабские полукровки могут быстрее взять с места, чем каппадокийцы, и на поворотах держатся ближе к барьерам. Порфирий признался, что в скачках участвует только на арабских лошадях.

Оба удивлённо взглянули на её тонкий профиль, наполовину скрытый вуалью.

   — Феодора вернулась из Александрии, — объяснил Юстиниан. — Она путешествовала больше, чем вы или я, Благороднейший.

   — Превосходно. — Взгляд казначея стал задумчивым. — Могу я узнать, ваш портрет не выставлялся в Августеоне?

   — Нет, Благороднейший.

   — Мне показалось, я видел его. — Казначей кивнул Юстиниану. — Её профиль следует высечь на слоновой кости. Судьба улыбнулась тебе в лице прекраснейшей из женщин.

Юстиниан был польщён:

   — Я немедленно закажу портрет. Вы примете его в дар для своей коллекции?

   — Чтобы во мне пробудилась зависть к твоему счастью? Но если ты настаиваешь...

С этого дня Феодора уже не могла спокойно спать. Рано или поздно портрет узнают. Все её усилия окажутся тщетными: ей придётся покинуть дворец. Она злилась на тщеславие двух мужчин, которые жаждут запечатлеть её лицо, словно изображение породистой лошади. Негодование и страх вынудили Феодору обратиться к Юстиниану. Она старательно умылась, усмехаясь своему отражению в холодном, оправленном в бронзу зеркале, и выбрала момент, когда Юстиниан улыбался чему-то, склонив свою косматую голову над новой рукописью, посвящённой войнам с варварами.

   — Ты выдумываешь то, чего не существует.

Прошло немного времени, прежде чем он оторвался от захватывающих описаний.

   — Почему бы не попробовать, моё сокровище, — ответил он. В своей речи, изобилующей избитыми выражениями, он обращался к Феодоре, как бы расшифровывая её имя «дар Божий». — Большая часть сената, вероятно, согласилась бы с тобой. Но единственный способ проверить мои замыслы — осуществить их. Трибоний считает, что у нас может всё получиться с законами.

Его политические замыслы! Римские законы! Феодора чуть не разрыдалась от гнева и разочарования. Что-то в ней не выдержало. Она выкрикнула, что он обманулся в ней, — она воспитывалась в цирке и раздевалась на сцене перед толпой. Феодора умолчала о жизни с Гецеболом и о своей дочери.

Обняв её, Юстиниан улыбнулся и сказал, что ей не стоило бояться правды, ведь он сам родился на македонской ферме, где разводили овец. Он так же любит её. Однако его убеждение не успокоило Феодору. Она заставила его понять, что мечтает только об одном: они будут проводить вместе все ночи. В этом её счастье. А что касается остального, то разве позволит казначей дворца переступить священный порог актрисе?

Ответ Юстиниана изумил её. Ей понадобится сан патриции, и она его получит. А после они поженятся.

Феодора едва смогла удержаться от слёз. Снова повторится случай с портретом. Её облик изменят, чтобы народ согласился её принять. И всё это на потеху городу, который больше всего на свете обожал шутку, приправленную злословием. Новую сплетню будут переносить от Августеона до Золотых ворот: глупый Юстиниан выклянчил благородный титул для дочери сторожа медведей, чтобы жениться на ней, бывшей потаскушке в Африке и просившей милостыню у караванов в пустыне. Нельзя сказать, что моральные принципы особенно беспокоили светских женщин, в чьём роду нередко встречались сторожа цирковых животных. Но потребовать для неё государственного разрешения на брак! Войти в собор Святой Софии с девушками, которые будут держать её фату и плащ! Общество никогда не примет её как равную, а уничтожит насмешкой — самым жестоким оружием на земле.

Взяв себя в руки, она попыталась переубедить упрямого Юстиниана. Чувствуя, что скоро потеряет единственное убежище, она начала объяснять ему всю опасность шага, который он собирался предпринять. Предположим, он добьётся для неё сана патриции подкупом или своим влиянием. Но церковь всё равно не позволит ему связать себя священными узами брака с актрисой. Закон запрещает это. А если они попытаются...

   — Этот закон должен быть изменён, — прервал её Юстиниан.

   — Но ты не можешь его изменить! — Феодора почти кричала.

   — Это правда. Зато Юстин может.

Страх не оставил Феодору и тогда, когда она в сане патриции в белых шёлковых одеждах шла рядом с Юстинианом мимо застывших стражников у позолоченного портала, через переполненные залы для аудиенций в спальню старого Юстина, который даже в ночном халате выглядел величественно. Не успел тот извиниться за своё недомогание, причиняемое раной, полученной в войне с персами, как Феодора поняла, что он поможет ей.

Старик откинул со лба седые пряди волос и поклялся, что перед ним стоит сама Гипатия. От одного благосклонного взгляда Феодора растаяла перед его искренним восхищением. Император удовлетворённо отметил её прекрасные глаза, длинную изящную шею и грациозный стан. Ей легко было очаровать его, несмотря на разделяющую их разницу в полвека.

Юстиниан будничным голосом отметил, что древний закон запрещает брак певицам, танцовщицам и актрисам.

   — Ты никогда прежде не говорил об этом, Магистр, — пропел Юстин, любуясь невестой приёмного сына. — Нелепо. Эти самые женщины поддерживают боевой дух в войсках. Не по-христиански принуждать их давать жизнь незаконнорождённым детям.

Поинтересовавшись у Феодоры, знает ли она какие-нибудь новые песни, Юстин приказал приготовить ему на подпись указ, отменяющий несправедливый закон против актрис. Он просил её навещать почаще своего больного свёкра.

Феодора с радостью согласилась. Ей всё ещё было удивительно слышать слова, способные приводить в движение огромные массы народа. Она быстро поняла, что автократ бессилен изменить устои и образ мышления людей. Юстин посоветовал ей произвести благоприятное впечатление на патриарха, прежде чем приблизиться к алтарю.

Странно, но именно Юстиниан сомневался в благоприятном исходе, и именно Феодора теперь жаждала рискнуть. К его удивлению, она пала ниц перед почтенным отцом церкви, живо отвечая на его вежливые вопросы о её жизни в александрийской базилике. Когда она подняла свои прелестные глаза, моля о патриаршем благословении, оно было ей даровано.

То, чего боялась Феодора, произошло, не успела она получить благословение патриарха. Злые языки принялись усердно распространять сплетни, которые ей передавали рабы во дворце. Особенно начинали усердствовать, когда она в окружении вооружённых всадников проезжала по улицам. Слуги самозабвенно служили ей после того, как Феодора однажды в отсутствие Юстиниана поговорила с ними на жаргоне ипподрома; в отличие от императора, слуги скоро поняли, что их госпожа непримирима, и её нельзя обмануть. Поговаривали, что Феодора, собирающаяся замуж за начальника императорской охраны, — не кто иная, как бывшая артистка цирка, мечтающая стать знатной дамой. Естественно, никто не осмелился повторить это Юстиниану. Сама же Феодора знала, что подобные сплетни не могут навредить женщине — любимице императора и патриарха. Актрисы ипподрома были благодарны за новый закон, а лидеры фракции венетов вспоминали, как в своё время покровительствовали маленькой Феодоре. Уличные сплетни принесли, таким образом, больше пользы, чем вреда.

День свадьбы уже назначили, когда внезапно раздался протестующий голос. Императрица Юфимия, бывшая крестьянка, отказалась дать своё согласие. Эта немолодая женщина, уже приготовившая себе место вечного успокоения, не желала принимать в свою семью молодую блестящую актрису. Даже Юстин не мог переубедить её. Знатные женщины Августеона обратились с прошением к императрице запретить свадьбу Феодоры, и Юфимия, польщённая их доверием, оставалась непреклонной.

Пока Юстиниан бесновался от бесполезного гнева, Феодора прекрасно понимала Юфимию. Её свадьбу придётся отложить. В душе она была рада этому, так как могла остаться подольше в Доме Гормиста, который стал для неё родным. Каждая трещинка в стене, окружающей сад, была ей знакома, даже высокие олеандры вокруг пруда среди скал, посаженные слугами, стали ей родными. Она не хотела любоваться на искусственный пруд из уродливого римского камня или сверкающих изразцов.

Ни одна женщина ещё не жила в комнате Феодоры, с тех пор как Юстиниан занял дом. Он сам постоянно говорил ей об этом, но так поступил бы на его месте любой мужчина. Слуги поддерживали его, и Феодора верила им, поскольку в доме не было следов присутствия другой женщины — забытого гребня или письма. Возможно, из-за беззаветной любви к Юстиниану Феодора чувствовала себя в безопасности в его доме. Любимая и любящая, Феодора расцвела, чему способствовал постоянный бережный уход за своим телом и волосами. Впервые услышав, как посетитель назвал их дом «домом Феодоры», она засмеялась от радости.

Когда на ипподроме проходили игры и рёв толпы доносился в дом через тонкие занавески, она больше не замирала от ужаса, слыша крики: «Ника, Ника! Победа, победа!» Это всего лишь восторженные вопли толпы на скамьях, которая болела за любимых возниц.

Феодора убедила себя, что победила ипподром, когда сбежала оттуда. В её доме он уже не мог причинить ей вреда. В то же время она избегала думать о том дне, когда ей придётся войти в Священный дворец. Она не верила в удачу, зная, что за счастье нужно платить. И более того, интуиция подсказывала ей, что слишком опасно противостоять богам, невидимым и оттого ещё более ужасным. Этот страх она унаследовала от своих далёких предков на Востоке, которые преодолели голод, чуму и землетрясения. Даже римляне, одерживавшие победу за победой над армиями других народов, так и не смогли победить неумолимых богов своими укреплёнными стенами, акведуками, наполненными водой, и свинцом. Хотя Феодора надеялась, что молитвы такого святого человека, как Тимофей Александрийский, одолеют силы тьмы, она не была до конца уверена в этом. Куртизанка еле удерживала смех, представляя в Священном дворце сурового и прямого Тимофея. Поэтому она не объясняла слугам, почему приказывает им приносить камни для пруда с полей или почему тайно бросала кусочки мяса на горящую жаровню перед едой.

   — Обещай мне, — упрашивала она Юстиниана, — что я смогу приходить в этот дом и в этот сад, что бы ни случилось.

Когда Юстиниан усмехался и начинал перечислять все бесчисленные владения своего дяди и свои собственные имения и купеческую торговлю, она прерывала его, говоря, что ей ничего не нужно, кроме этого дома. На следующий день он, как бы между прочим, подарил ей подписанный вексель на дом, который она тщательно заперла в сундуке, доверяя куску пергамента не меньше, чем тому факту, что, лишившись императорских покоев в Священном дворце, теперь всегда сможет вернуться в свой маленький дом.

Только об одной своей мечте не сказала она Юстиниану: отправить гонцов на поиски её шестилетней дочери, оставшейся в Александрии. Ребёнок превратился в воспоминание, связанное с грязными улицами города. Лишённая своего ребёнка, она надеялась родить другого. Феодора знала, что простодушный Юстиниан полюбит младенца. А знатные патрицианки из Августеона слишком часто делали аборты, чтобы насмехаться над матерью с детьми.

Бывшая актриса ипподрома неустанно пыталась оградить себя от сплетен. Ей нравилось постоянно жить в своём доме, но так и было принято в Константинополе. Когда Юстиниан отсутствовал, она не разу не позволила, чтобы другой мужчина увидел её или услышал её голос. Отправляясь в лавку, торгующую шёлком, на армянский базар или в собор Святой Софии, она закрывала лицо вуалью и шла в сопровождении добродушного мажордома и дюжих вооружённых всадников, потому что Юстиниан обожал, когда она появлялась среди народа «при полном параде». Ему нравилось слышать, как люди говорили: «Вон идёт Феодора».

Однако сама Феодора осознавала, что её имя может оказаться запятнанным, если на улице она будет разговаривать с другими мужчинами. Нельзя сказать, что она боялась встретиться лицом к лицу с одним из тех, кто когда-то овладевал ею на лодках или на закрытых пирах. Всегда существовала опасность, что какой-нибудь мужчина её возраста может пробудить в Феодоре страсть. Она удивилась, когда Юстиниан, не беспокоившийся о подобных вещах, заметил, что в Древнем Риме замужние женщины ходили по улицам, не закрывая лиц, и беседовали с каждым, кто обращался к ним.

   — Разве такое поведение не считалось позорным? — спросила Феодора.

   — Нет, — уверил её Юстиниан, — у римских матрон были равные права с мужчинами.

   — А замужние женщины в те времена изменяли своим мужьям?

   — Нет. Они гордились своим целомудрием и никогда бы не позволили себе ничего подобного.

   — Тогда, наверное, им разрешали посещать игры и театры?