Глава 17 «СЛАВНОЕ МГНОВЕНИЕ»

Глава 17

«СЛАВНОЕ МГНОВЕНИЕ»

Мы еле двигаемся, но мы не сидим без дела.

Талейран

Миротворцы предавались развлечениям, а проблемы оставались нерешенными, и осведомители барона Хагера докладывали о нарастающем недовольстве за стенами дворцов, бальных и банкетных залов. «Умники» и «лоботрясы», собиравшиеся на Грабен, открыто поносили конгресс за праздность. Почему делегаты не занимаются проблемами мира с такой же энергией, с какой они устраивают балы и банкеты? Почему бы дипломатам не договориться обо всем, пока император Франц столь великодушен и накрывает пятьдесят банкетных столов чуть ли не каждый вечер?

Австрийских патриотов беспокоила неуемная щедрость императора, которая дорого обходилась казне. Им не нравилась явная неблагодарность гостей. Некоторые союзники, вроде русского царя, вели себя не как друзья, а, скорее, как враги. По заключению одного агента, австрийское гостеприимство наносит вред экономике и может обанкротить государство. «Появилась новая разновидность войны, — то ли в шутку, то ли всерьез писал он, — объедать противника».

Если эксклюзивность встреч за закрытыми дверями раздражала, то несуразная борьба за старшинство просто смешила. Предводители пререкались по малейшему поводу — кто должен первым войти или выйти из комнаты, подписать документ? Кто и с кем должен сидеть за ужином? По одной легенде, Меттерних прорубил в свой офис дополнительные двери для того, чтобы участники переговоров могли входить и выходить из него одновременно. Это скорее всего выдумка, но проблема протокольных отношений стояла остро.

В дипломатическом протоколе отражалась степень могущества и влияния державы: дипломаты представляли не столько государство, сколько монархов, и они болезненно реагировали на любой знак пренебрежения. Известен такой исторический факт: в сентябре 1661 года в Лондон прибыл шведский посланник, и посол Испании, не пожелавший следовать за французским коллегой в процессии экипажей, вырвался вперед, чем вызвал скандал и чуть ли не объявление войны.

Из-за подобного рода соперничества немало дел застопорилось и на Венском конгрессе. Декларация, принятая 8 октября, о переносе открытия конференции на 1 ноября так и осталась неподписанной отчасти по той причине, что посланники не могли прийти к согласию о порядке ее подписания. Проблема старшинства постоянно мешала работе германской комиссии, и в результате ее заседания прекратились.

Давно назрела необходимость выработать такие нормы дипломатических процедур, которые способствовали бы международным переговорам. Однако не существовало даже общих подходов к решению этой задачи. К примеру, насколько в таком протоколе должна учитываться мощь той или иной державы? Должны ли различаться по статусу представители королевства и республики? Или посланники древнейших и самых легитимных династий и новых государств, созданных по прихоти Наполеона? В этих и других подобных вопросах предстояло разобраться одной из комиссий конгресса — комиссии по дипломатическому старшинству, которая начала заседать в середине декабря.

В венских гостиных не было недостатка в животрепещущих темах. Людей старшего поколения, например, смущало то, что якшанье с королями умаляет достоинство и престиж коронованных особ. Даже Талейран находил «неприличествующим» видеть трех или четырех королей и еще больше князей на балах и за чаепитием в частных домах. Иногда доходило до абсурда. Женевский банкир Жан Габриель Энар рассказал, что однажды короля Пруссии, стоявшего одиноко у стены, он принял за официанта и чуть ли не попросил его принести бокал шампанского.

Самые оживленные и откровенные дискуссии разгорались, конечно, в тавернах. Дворяне-космополиты, уставшие от придворного этикета, шли в «Императрицу Австрии», молодые немцы облюбовали кафе «Три белых льва», где свое красноречие они запивали вином с устрицами.

Удивительно, но недовольные конгрессом удовлетворяли свою потребность в критике, посещая церкви. Они обычно собирались там, где выступал с провокационными и спонтанными проповедями резкий и энергичный священник Захария Вер-нер. Этот высокий, худющий человек с львиной гривой длинных волос никогда не упускал возможности обрушиться на конгресс с обвинениями в суетности и легкомыслии. Последний раз он во всеуслышание заявил: у всех этих императоров, королей и князей, съехавшихся в Вене, есть один общий повелитель — настоящий правитель конгресса, и имя ему — глупость.

До обращения в католическую веру Вернер имел какое-то отношение к театру. Он написал несколько пьес, в том числе трагедию «Двадцать четвертое февраля», поставленную Гете. В возрасте сорока двух лет Вернер приобщился к мессе и решил стать католиком. Скиталец-поэт отверг свой прежний распутный образ жизни и поменял бордели и сцену на монастырскую келью в Южной Италии и кафедру проповедника.

В Вене Вернер появился во время мирной конференции. В городе театра, как сценического, так и уличного, он сразу же приобрел некоторую известность. Проповедник привлекал к себе внимание страстностью и энтузиазмом, хотя немало людей относилось к нему с опаской, считая его манеру выражаться вульгарной, кучерской и больше подходящей для таверн, а не для церкви.

Однажды на воскресной службе, когда его францисканская церковь была, как обычно, переполнена, отец Захария переключил проповедь на обсуждение одной определенной детали анатомии человека — «маленького отростка плоти» на теле человека, нередко служащего, как сказал Вернер, причиной непреодолимых искушений и ужасающих преступлений. И, по словам священника, эта деталь человеческого тела каждодневно демонстрирует себя на Венском конгрессе. Слушатели были озадачены, не очень понимая, куда клонит проповедник. Затем, ухватившись за край кафедры, Захария вытянул свое узкое лицо к прихожанам и громко спросил: «Показать вам этот отросток плоти?»

В церкви воцарилось гробовое молчание. Выдержав многозначительную паузу, священник воскликнул: «Дамы и господа, зрите! И берегитесь этого источника наших грехов!» И для тех, кто осмелился взглянуть на отца Захарию, он высунул язык.

Прихожане с облегчением вздохнули, а Вернер пустился в объяснения насчет того, как невоздержанный и глупый язык может довести до беды.

Все ждали гала-концерт Людвига ван Бетховена. Сначала его назначили на 20 ноября, а потом перенесли на пару дней из-за болезни австрийского императора. Что-то вроде гриппа внезапно поразило обессиленное балами высшее общество. Первыми, один за другим, слегли русский царь и австрийский император. Потом свалился князь Меттерних, за ним король Пруссии, князь Гарденберг, княгиня Багратион, Доротея и так далее. Можно было подумать, что на конгрессе зародилась новая мода — на недомогание. К счастью, этот «непрошеный гость» конференции — грипп — исчез так же быстро, как и появился.

В течение недели еще два раза переносили концерт, в последний раз — по требованию англичан, не пожелавших, чтобы он устраивался в воскресенье. Похоже, на конгрессе вошло в привычку откладывать, переносить, выражать протесты.

Во вторник, 29 ноября гала-концерт Бетховена в Редутен-зале все-таки состоялся. Композитор представил многочасовую программу симфонической музыки, билеты стоили всего три гульдена, самые лучшие места наверху — пять гульденов. На концерт пришла вся венценосная рать, включая царя России и короля Пруссии.

Бетховен начал с «Победы Веллингтона» (известна и как «Симфония сражения»), композиции, посвященной триумфальной битве при Витории и насыщенной мелодиями из патриотической песни «Правь, Британия, морями!», гимна «Боже, храни короля!», барабанной дробью, громом литавр, фанфар, тарелок и правдоподобными пушечными выстрелами, воспроизводившими «ужасы побоища и радость победы над зверем Бонапартом». Это было весьма экстравагантное произведение, нетипичное для классической музыки.

Первоначально Бетховен написал музыку для «пангармоникона», ручного инструмента, сделанного в виде ящика с механикой, заменяющей и струны, и «медь» большого оркестра. Приспособление было создано «дворцовым механиком» Иоганном Непомуком Мельцелем, уже изобретшим слуховую трубку и «механического трубача», исполнявшего военные марши. Мельцель заявлял также, что он изобрел еще механические шахматы и обыграл Наполеона, когда император оккупировал Вену (в действительности автором устройства был Вольфганг фон Кёмпелен, и в «умном» аппарате, конечно, сидел человек). Без сомнения, немалую пользу делегатам конгресса, кишевшего шпионами, принесло бы другое изобретение Мельцеля — письменный стол с потайными отделениями, охранявшимися встроенными механизмами: при несанкционированном вторжении включалась оглушительная сирена, а тяжелые железные замки сковывали запястья нарушителя.

Именно этот изобретательный плут и шоумен предложил Бетховену переделать «Победу Веллингтона» для большого оркестра и исполнить ее для конгресса — в послевоенной, патриотической Вене симфонию приняли на ура. В Редутензале она вызвала бурю эмоций и аплодисментов.

Второе произведение — кантату «Славное мгновение» — Бетховен посвятил Венскому конгрессу. Текст написал хирург Алойс Вайссенбах, приехавший в Вену на конгресс, а Бетховен переложил патриотическую поэму на музыку. Критики отнеслись к кантате прохладно, назвав ее «до абсурда напыщенной». Однако аудитория Редутензала и ее встретила восторженными овациями. К сожалению, оба автора не слышали аплодисментов. Как и Бетховен, Вайссенбах страдал глухотой.

Концерт завершился Седьмой симфонией, «новой большой симфонией», как было объявлено в анонсе. На самом деле она не была новой. Бетховен создал ее весной 1812 года, а впервые исполнил в декабре 1813 года. Симфония трудная, сложная, и музыканты сначала отказывались играть. Бетховен взялся сам дирижировать и, как писала газета, «то припадал к земле, то подпрыгивал, отмечая своим телом тихие и громкие пассажи». Публика и местная газета «Винер цайтунг» были в восторге.

Однако похоже, Бетховен реально не управлял оркестром. Он стоял на сцене, размахивал палочкой, но дирижировал его ассистент Игнац Умлауф. По мнению историка Ингрид Фухс, Бетховен уже не мог быть полноценным дирижером. Менее чем через месяц музыканту Людвигу Шпору довелось присутствовать на репетиции Бетховена, и он с огорчением отметил очевидную деградацию — фортепьяно было явно расстроено, композитор «колотил по клавишам с такой силой, что они дребезжали». Бетховен делал массу непростительных ошибок, и Людвиг Шпор уходил с репетиции «опечаленный несчастной судьбой» великого мастера.

Патрон музыканта, русский граф Разумовский слушал концерт с восхищением, убежденный в том, что «мир мал» для Бетховена. Другие уходили из Редутензала разочарованные, считая композиции «слишком тяжелыми, длинными и громкими» и называя композитора «Геркулесом, разгоняющим палицей мух». Если в политике конгресс разделился на русскую и австрийскую фракции, то и среди публики, по докладам полиции, образовались «пробетховенская» и «антибетховенская» группировки. По крайней мере австрийцы, знавшие, что Бетховена поддерживает русский царь, проигнорировали концерт. Не почли его своим присутствием и британцы. Дипломатический конфликт перекинулся и в концертные залы.

После концерта Бетховен чувствовал себя совершенно измотанным и обессиленным. Он испытывал одновременно и смятение, и восторг, и радость, и досаду «Все смешалось, перепуталось в моей душе», — говорил он. Бетховен сетовал и на мизерные гонорары. Король Пруссии, едва досидев до середины концерта, удостоил музыканта «жалкими» десятью дукатами. Русский царь великодушно дал ему раз в двадцать больше.

* * *

Хотя Бетховен и посвятил конгрессу кантату «Славное мгновение», мирная конференция продолжала буксовать. Виной всему и главным злодеем был русский царь. Он третировал посланников, самовольничал, одно королевство подарил союзнику, другое оккупировал сам. Подтверждались самые худшие опасения дипломатов — он явно страдал манией величия. «России неведомы ни правда, ни справедливость, ни порядочность», — сделал сакраментальный вывод Генц.

В салонах с удовольствием рассказывали такую историю. На балу царь Александр подошел к красавице графине Сеченьи-Гилфорд и игриво спросил:

— Мадам, я заметил, что вы без мужа. Позвольте занять его место и завладеть вами.

— Не принимают ли меня ваше величество за свою провинцию? — ответила графиня.

В последнее время в венских салонах и миссиях только и разговоров было о наглом захвате Саксонии пруссаками. У всех, кроме немногочисленных союзников, она вызвала исключительно негативную реакцию. Ее квалифицировали не иначе, как «мерзкое» попрание международного права.

Представители германских государств начали собирать подписи под петицией протеста против неприкрытой агрессии. Ее охотно подписывали малые и средние княжества и герцогства, желая защитить «несчастного брата» короля Саксонии и выразить свое несогласие с «вопиющей несправедливостью и насилием».

Петиция пошла по рукам, и скоро ее подписали почти все основные германские уполномоченные на конгрессе. Однако к середине декабря протест выдохся. Причина простая. Пруссаки дали понять, безо всяких экивоков, что любое государство, подписавшееся под петицией, они будут рассматривать как вражеское. Многие делегаты один за другим отозвали свои подписи.

Прусская агрессия и кампания запугивания породили бурю страстей и взаимных обвинений в предательстве. Талейран взялся за перо и написал один из самых выдающихся документов Венского конгресса. В этом документе — письме Меггерниху от 19 декабря — князь дал элегантное политико-философское обоснование роли принципа справедливости и прав государств в противостоянии агрессии.

Талейран напомнил, что его страна ничего не просит, удовлетворена своими границами и не требует новых территорий. Французская миссия добивается лишь одного: «Повсюду и навсегда исключить дух мятежа в международных отношениях, сделать священными все легитимные права государств». Франция стремится к тому, чтобы в мире создалась ситуация, при которой «любые амбиции и неправые деяния натолкнутся на осуждение и непреодолимые препятствия». Это может показаться недостижимым идеалом, но у Европы нет другого выбора, писал Талейран. Принципы справедливости и гарантии прав государств должны соблюдаться неукоснительно, иначе международные отношения деградируют и превратятся в безрассудную борьбу за мировое господство и долгую кровавую вакханалию, в какую Европа была погружена всю последнею четверть века.

Теперь, когда Наполеон потерпел поражение, Европа должна взять на вооружение принцип справедливости как главный инструмент международных отношений. Лидеры государств должны взять на себя обязательство в том, что они никогда и ни при каких обстоятельствах не будут предпринимать или участвовать в каких-либо действиях, которые признаны несправедливыми, поскольку только на основе справедливости и могут зиждиться действительная стабильность и гармония международных отношений. В противном случае будет поддерживаться неустойчивый и ложный международный порядок, который рухнет, как только держава, считающая себя достаточно мощной, решит воспользоваться своим силовым превосходством.

«Сила не дает прав», — писал Талейран. Европа заплатила за силовую политику морем крови и слез. Золотой век мира не за горами, если все поймут эту простую истину.

Талейран обдумал каждое слово своего заявления и постарался сделать так, чтобы о нем узнало как можно больше людей. Он лично вручил копию письма посланнику царя Адаму Чарторыйскому, а второй экземпляр послал лорду Каслри.

Князь хотел, чтобы его мнение услышал не только Меттерних, но и Вена, и желательно вся Европа.

Многие делегаты в Вене приветствовали заявление Талей-рана, называли его шедевром дипломатического искусства. Пруссаки отнеслись к нему настороженно. Они расценили его как хитроумную, завуалированную попытку французского министра расколоть союзников, и прусские посланники предприняли меры по дискредитации как самого Талейрана, так и политики Франции. Разве можно воспринимать всерьез слова Талейрана? Разве он не нарушал многократно клятвы и обещания? Кто-то в прусском посольстве распространил историю, будто бы Франция собирается захватить левобережье Рейна и Бельгию, как она это уже делала в девяностых годах XVIII века.

Вдобавок ко всему позицию Талейрана компрометировали и другие слухи, на этот раз имевшие под собой основания.

В Вену поступало все больше информации, свидетельствовавшей о политической нестабильности во Франции. Король Людовик XVIII, пробыв на троне всего шесть месяцев, стал крайне непопулярен, и французы ненавидели его правительство точно так же, как и режим, существовавший накануне революции. Генералы проявляли недовольство. Солдаты тосковали по Наполеону, роптали ветераны, доведенные до такого состояния, что им приходилось просить подаяние или воровать. В декабре Талейран получил из военного министерства доклад, из которого можно было сделать вполне определенные выводы. Королевский пехотный полк сжег наполеоновских орлов, и «каждый солдат съел порцию золы, запив ее кружкой вина за здоровье Бонапарта».

Все это усложняло жизнь Талейрану. Он представлял короля, терявшего контроль над страной, в которой зрели заговоры, волнения и беспорядки. Как всегда, он держался спокойно и уверенно, но и прусские посланники, очевидно, располагали сведениями о положении дел во Франции. Они обвиняли французского министра в некомпетентности: либо Талейран не знает о кризисе у себя дома, либо скрывает его. Пора было разворачивать пропагандистскую кампанию и Талейрану.