* Из рукописей отставного полковника Я. Д. Лазарева.

* Из рукописей отставного полковника Я. Д. Лазарева.

____________________

В это время главнокомандующий маркиз Паулуччи находился в Кубе. Возмущенный до глубины души сдачей Оловяшникова, он тотчас прискакал в Шушу, и первый гнев его обрушился на хана, которого он заподозрил в измене. Обстоятельства, по-видимому, складывались против него. Гибель русского батальона в его резиденции и бегство его с одними нукерами служили достаточным поводом к его обвинению, и ссылка хана во внутренние губернии России уже была решена в уме Паулуччи. Хан был подвергнут домашнему аресту в доме своего племянника Джафар-Кули-аги, а между тем в Шушу был вызван потомок древнего и знаменитого рода Варандинских меликов- Джамшид Шах-Назаров, человек, известный своим умом, крепкой волей и храбростью, которую не раз проявлял в боях с неприятелем. Джамшид носил чин русского полковника, и его-то маркиз Паулуччи задумал поставить правителем ханства. Но Джамшид наотрез отказался от этой высокой чести и даже явился усердным ходатаем за хана.

На другой день в здании ханского судилища был собран военный совет для решения судьбы Мехти-Кули-хана. Сюда же призван был для объяснений и Вани. Надо сказать, что Вани еще недавно ездил в Тифлис с жалобой на хана, хотевшего отнять у него ричпаров, а потому взаимные отношения их были не совсем дружелюбные. Котляревский, случайно находившийся в Тифлисе, лично представил Вани маркизу Паулуччи, и хану было сделано должное внушение. Теперь одного слова Вани было достаточно, чтобы погубить противника, но Вани был слишком честен, чтобы воспользоваться подобным оружием, и на вопрос: «Насколько хан виновен в гибели батальона?» отвечал почтительно: «Сардар! Хан не виновен нисколько. Он сделал все, чтобы спасти русских. Но его не послушали. Что же ему оставалось делать? Если бы он не бежал из лагеря, то был бы теперь не здесь, а в персидском стане. Я знаю, – добавил Вани, – что вчера приехал к вам из Тифлиса князь Василий Бебутов с известием о восстании в Кахетии. Удаление хана может вызвать восстание и среди карабахских татар. Лучше все оставить по-прежнему». Мнение Вани было принято советом, и ему же поручено было объявить о том Мехти-Кули-хану. Вани застал его в одной из комнат, сидевшим на ковре с поджатыми ногами, и в глубоком раздумье курившим кальян. Увидев вошедшего, хан поднял голову и спросил: «Армянин, добрые ли вести?» – «Добрые», – ответил Вани и рассказал ему все, что происходило в совете. Хан был глубоко тронут. «Я всем обязан тебе, – сказал он, – ты будешь лучшим моим другом, и я без тебя не переломлю куска хлеба»*. Он сдержал свое слово и до конца своей жизни (а он умер уже в маститых годах) не переставал оказывать Вани знаки самой трогательной дружбы.

____________________

* Весь этот рассказ записан со слов Асланбека Рустабекова, самого близкого человека к Мехти-Кули-хану.

____________________

Между тем для командования войсками в Карабахе был вызван генерал Котляревский, с прибытием которого Аббас-Мирза счел более благоразумным отвести свои войска назад, за Аракс. Карабах был очищен. Ознакомившись на месте с положением дел, Котляревский, умевший ценить заслуги подчиненных, прежде всего обратил внимание на Вани и особо рекомендовал его маркизу Паулуччи. Вот что маркиз писал по этому поводу военному министру 17 марта 1812 года за №76:

«Генерал-майор Котляревский свидетельствует передо мной о карабахском чиновнике юзбаше Аванесе Арютинове, отличившемся примерным усердием к службе и храбростью против неприятеля…». Изложив затем подробно уже известные читателям заслуги Вани-юзбаши в деле спасения отряда Карягина, он продолжает: «С того времени поныне юзбаши Аванес, находясь при военных в Карабахе начальниках, всегда употреблялся ими по разным делам для службы Его Императорского Величества, и, наконец, при нападении в прошедшем феврале месяце многочисленных персидских войск на батальон Троицкого полка, когда посланные из крепости Шуши, в секурсе сему батальону, 200 человек егерей под командой майора Ильяшенки на половине дороги были атакованы слишком 15-ю тысячами персиян, то Арютинов проводил означенных 200 человек по секретной дороге в ночное время в крепость Шушу без малейшего вреда. Почему, отдавая ему полную мою признательность в оказанных им отличных подвигах, я долгом считаю просить Вас всеподданнейше донести об этом до сведения Его Императорского Величества, и в поощрение исходатайствовать ему от щедрот монарших во всемилостивейшее вознаграждение – чин прапорщика».

Награда эта вышла в том же году, но уже при новом главнокомандующем, который поспешил сам известить Вани следующей бумагой:

«Почтенный карабахский юзбаша Аванес Арютинов. Его Императорское Величество, по всеподданнейшему засвидетельствованию командовавшего в Грузии г. генерал-лейтенанта, маркиза Паулуччи об отличном усердии к службе и храбрости против неприятеля, оказанных вами в разных случаях, всемилостивейше соизволил в вознаграждение таковых заслуг пожаловать вас в 24-й день июля сего года в прапорщики с жалованием по сему чину по 200 руб. в год. С каковым знаком высокомонаршего к вам благоволения поздравляя вас, остаюсь совершенно уверенным, что вы, быв поощрены таковым награждением, потщитесь усугубить рвение свое на пользу службы Его Императорского Величества. Впрочем, пребыванию к вам усердный и благожелательный.

Его Императорского Величества, Всемилостивейшего Государя моего, от армии генерал-лейтенант, главнокомандующий войсками, расположенными в Грузии и на Кавказской линии, управляющий гражданской частью и пограничными делами в губерниях Астраханской, Кавказской и в Грузии, командующий военной Каспийской Флотилией и орденов св. Анны 1-й степени и святого Георгия 4-го класса кавалер Ртищев (Тифлис. 14 ноября 1812 года. № 358)».

Славный для России, роковой для Персии, 1813 год закончился двумя блистательными победами Котляревского, сломившими, наконец, упорство персидского шаха, девять лет продолжавшего борьбу с Российской Империей. Асландуз и Ленкоран были ее финалами. Персия заключила мир, и все мусульманские ханства, прилегавшие к Грузии, на вечные времена были закреплены за Россией. С этих пор для Закавказья начинается эпоха внутреннего гражданского развития, и Вани вместе с братом своим Акопом много содействовал устройству Карабаха. Между прочим из ханской талаги, выданной им в 1814 году, видно, что они своими стараниями населили в Челябертском магале семь армянских деревень, находившихся в полном разорении после персидских нашествий, уничтоживших в крае даже все признаки когда-то бывшей здесь культуры. Во внимание к этим трудам и к тем заслугам, которые оказывала семья Атабековых русскому правительству, хан возвел старшего из них – прапорщика Вани в достоинство мелика, а младшего Акоп-бека – в звание юзбаши, или сотника. Не довольствуясь этим, хан отдал им в вечное потомственное владение семь населенных ими деревень и, кроме того, утвердил за ними право пользоваться доходами со всего Челябертского магала, исключая только следовавшей в ханскую казну почтовой и дорожной повинности. На все это даны были каждому из них особые талаги. «Во все время моего правления, – писал впоследствии Мехти-Кули-хан, – поселяне Челябертского магала, состоя во владении мелика Вани и юзбаши Акоп-бека служили им и доставляли им все свои доходы наравне с крестьянами прочих карабахских беков, а я никогда с Челябертского магала не взыскивал в свою пользу ни малджигата, ни других доходов».

С этого времени до конца 1840 года, т. е. до введения в крае общих губернских учреждений, Вани управлял Челябертским магалом, сначала в качестве мелика, а потом магального наиба, и ему немало пришлось потрудиться в деле сближения туземного населения с русскими в роли посредника между народом и его правителями. Нельзя не помянуть при этом добрым словом и служившего при нем секретарем Мирзу Асри-Захар-бека, знавшего русский и туземные языки и являвшегося полезным и верным спутником всей долгой служебной деятельности Вани.

Эта жизнь, окруженная почетом и довольством, прерывается для мелика Вани еще раз, когда князь Мадатов, управлявший мусульманскими ханствами, получил приказание Ермолова собрать отряд карабахской конницы и идти в Дагестан, где предпринималось тогда покорение Кайтага и Табасарани. Это было в августе 1819 года, и мелик Вани выступил уже во главе собранной им конной армянской дружины, поручив управление магалом и ведение домашних дел младшему брату своему Акопу-юзбаше.

К сожалению, до нас не дошло никаких официальных сведений, никаких семейных преданий, по которым можно бы было судить о деятельности мелика Вани в этом походе, и памятником его остается только следующий документ, подписанный Ермоловым и сохраняющийся в числе фамильных бумаг Атабековых.

«Господину прапорщику Арютинову. Государь Император, вознаграждая отличное усердие ваше к службе и храбрость, показанную в сражении с лезгинами и при разбитии акушинцев, всемилостивейше соизволил пожаловать вам препровождаемую при сем золотую медаль «За храбрость» для ношения на шее, на георгиевской ленте. Я уверен, что вы, получив такой знак монаршей милости, усугубите усердие ваше к службе Его Императорского Величества.

(Тифлис. Декабрь 28-го дня 1821 года. № 4464). Его Императорского Величества, Всемилостивейшего Государя моего, генерал от инфантерии, командир отдельного Кавказского корпуса, главноуправляющий гражданской частью и пограничными делами в Грузии и в губерниях Кавказской и Астраханской, командующий Каспийской военной флотилией и разных орденов кавалер Ермолов».

Предписание это Ермолов отправил на имя князя Мадатова, который, препровождая его с медалью и георгиевской лентой к мелику Вани, писал ему, что с удовольствием поздравляет его с императорской милостью и надеется, что и в будущем он будет служить с таким же усердием и верностью. Эта медаль и эти письма лучше всего свидетельствуют о действительных заслугах Вани, ибо при Алексее Петровиче немногие могли похвалиться подобными наградами.

Спокойная жизнь, начавшаяся опять в Карабахе, служила к увеличению материального благосостояния братьев, из которых Акоп отличался особенно необыкновенным трудолюбием и хозяйственными заботами. К тому времени относится фамильное предание о посещении семейства Атабековых в деревне Касапет святейшим патриархом и католикосом всех армян Ефремом, вынужденным из-за гонений персиян покинуть патриарший Эчмиадзинский престол и искать защиты и покровительства в русских пределах. Горька была жизнь этого маститого старца. Вызванный на патриарший престол по смерти великого страстотерпца Даниила в 1808 году, в эпоху осады Эриванской крепости графом Гудовичем, он, несмотря на поддержку Аббас-Мирзы, подвергался беспрерывным оскорблениям со стороны персиян, которые, по выражению архиепископа Нерсеса, подобно львам и тиграм, врывались в святой монастырь, грызли патриарха и терзали монахов.

Эчмиадзинский храм был совершенно разграблен, и никакие фирманы персидского правительства не спасали от притеснений алчного Мамет-хана Эриванского, видевшего в нем только источник своего обогащения. Унижение патриаршего сана дошло до того, что в 1821 году, когда патриарх, облеченный в пожалованный ему русским государем орден, приехал к сардару в день Науруза, чтобы поздравить его с праздником, то разгневанный хан объявил, что если он осмелится явиться к нему еще раз в русских орденах, то будет повешен на их лентах. Последнее обстоятельство и вынудило Ефрема бежать в Карабах через Нахичеванский хребет. Внезапное появление его в наших пределах поставило, однако, Ермолова в крайне трудное положение: политические виды не позволили нам укрывать у себя столь важное духовное лицо, как патриарх, без нарушения доброго согласия между двумя государями. Ермолов вынужден был просить его святейшество возвратиться назад, чтобы этим успокоить персиян, предвидя в противном случае еще более горькую участь, которой мог подвергнуться святой Эчмиадзин.

«Гонения, воздвигнутые эриванским ханом при старости лет моих на меня и на патриарший престол, – отвечал на это Ефрем, – заставили меня возложить последнее упование мое на милосердие русского Государя; а потому не допустите быть тщетной надежде нашей, с которой при моей семидесятилетней старости принужден был в такое зимнее время, претерпев многоразличные беспокойства, пройдя горы и ущелья, повергнуть себя под покровительство Его Величества, ибо куда же приличнее было бы нам прибегнуть, или на какое государство положиться».

Ермолов нашел необходимым предварительно снестись об этом с министром иностранных дел графом Нессельроде и писал ему, что патриарх Ефрем, не предварив никого, прибыл в Шушу и желает приехать в Тифлис; что он не считает возможным исполнять его желания, ибо персидское правительство, склонное к подозрениям на счет нас, могло бы заключить из сего, с некоторым правдоподобием, что патриарх вызван нами и что мы скрываем какие-нибудь важные намерения. В Петербурге взглянули на это дело так же, как Ермолов, и граф Нессельроде ответил, что русское правительство не может и не имеет права держать его в своих границах в сане патриарха, а может только признать его за простого монаха и в сем звании, оказывая соответственное уважение, позволяя жить ему, где он пожелает.

Пока решался этот вопрос, патриарх в сопровождении значительной свиты из 40 духовных лиц, в числе которых находился и преосвященный Нерсес, будущий католикос Армении, посетил Касапет и остановился в доме братьев Атабековых, принявших его со всеми почестями и благоговением, подобающим его высокому сану. Здесь он провел около шести недель и тронутый сердечным гостеприимством не только его, но и всей его свиты благословил дом Атабековых и оставил на память о себе священный кондак, призывающий на них и на весь дом их помощь и покровительство Божие. Вот этот кондак, сохраняющийся и поныне в семействе Атабековых с должным благоговением.

«Раб Христа и Его милостью католикос всех армян Ефрем и верховный патриарх апостольской церкви и лучезарного первопрестольного Эчмиадзина, с любовью Св. Духа и благословением братским: уважаемому благородному мелику Аванесу и сотнику (юзбаше) благородному Акоп-беку Арютиновым-Атабековым с пожеланием вам радостных дней.

Благодать и любовь Св. Троицы, вместе с чудесною силой коснувшегося Христа Св. копья и покровительством десницы Св. Отца нашего, великого Просветителя Григория, Св. Мцанинского патриарха Иакова и других святых, мощи коих хранятся в лоне первопрестольного Эчмиадзина, да украсят вас душевно и телесно всеми благами и наполнят ваш дом и житницы неиссякаемым обилием.

После сего привета и благословения я должен объявить вам, любезные, что Св. Апостол в своем послании к римлянам пишет: «Воздайте всем следуемое им и никому должными не оставайтесь!» Многочисленные благодеяния Создателя по справедливости обязываюсь словесных тварей ценить эти благодеяния и почитать достойным образом истинного Бога, чтобы произносить: «Господи, мы, недостойные рабы, сделали все то, что следовало делать. Точно таким образом словесные твари обязаны платить друг другу долги, не оставаясь должными кому-либо, согласно учению Апостолов».

Царю подобает охранять своих подданных в мире и не обременять их разнообразными налогами, сверх установленного, подданные должны признавать царей за изображение истинного Бога.

Также церковнослужители обязаны сеять между мирянами духовное, т. е. проповедовать слово Божие и молиться за живых и мертвых, чтобы не дать повода к изречению, в котором Апостол упрекает прежних пастырей и священников, высказываясь так: «Они объедали народ, как птицы хлеб, и не молились Богу». Но миряне также обязаны удовлетворять нужды церковнослужителей, кормить и прикрывать их, согласно апостольскому правилу, гласящему следующее: «Мы посеяли духовное между вами, и потому вправе собрать телесное; те, кои служат в храмах, там в храме и будут питаться». Вы, следуя учению Апостола, приютили нас и братию нашу в благословенном жилище вашем во время путешествия нашего, не говоря о том, что находился с нами и любезный наш епархиальный начальник, архиепископ Нерсес, вместе со своими, коих с нашим было числом 40 человек.

А потому мы обязаны сеять духовное, пожелав вам, живым, благоденствия и здоровья, а вашим покойникам – царствия небесного. В знак благодарности оставляем в вашем доме сей кондак на веки вечные, взамен оказанного нам гостеприимства и услуг. Да благословит и укрепит Господь Бог вас, всю семью вашу, близких и родственников ваших, благословит сады, нивы и все имения ваши и все добрые деяния. Да вселится в вас исходящая от Иисуса Христа благодать во все дни вашей жизни; будьте здоровы и благополучны.

(Дан 1822 года, июля 20-го в благословенном селении Касапет).

За вас молящийся католикос всех армян, горестный Ефрем».

Прощаясь со своим духовным патриархом, отправлявшимся отсюда в Шушу, братья Аванес и Акоп одарили всю свиту его подарками и сделали богатый вклад в Эчмиадзинский монастырь.

Между тем патриарх Ефрем, возвратившись в Шушу, получил письмо Ермолова, извещавшее о решении, принятом относительно его в Петербурге. Не желая возвращаться в Эчмиадзин из опасения нападков персидского правительства, Ефрем предпочел сложить с себя патриарший сан, и письменный акт такого отречения прислал Ермолову. Он уже решил провести остаток своих дней в армянском монастыре Сурб-Нишан, находившемся в Ахпате, в Борчалинской династии, и выехал туда из Шуши через Елизаветполь 17 августа 1822 года. Отречение Ефрема вызвало в Эривани большое смятение, объясняемое Ермоловым тем, что с отъездом католикоса из Персии иссякли доходы Эчмиадзинского монастыря, стекавшиеся в него с разных сторон, а следовательно, и средства к удовлетворению алчного корыстолюбия сардара. Ермолов предвидел, что персияне будут домогаться возвращения Ефрема, и действительно, эриванский хан прибегнул даже к угрозе избрать и посадить на место его нового патриарха.

«Ваше высокостепенство, – отвечал на это Ермолов, – конечно, забыли, что признание патриарха зависит в числе прочих и от моего Императора, а избрание принадлежит к правам всего армянского народа, не в одной Персии пребывающего». Довод был так убедителен, что сардар примолк, но зато у нас появилось опасение, что он не усомнится употребить скрытно насильственные средства для достижения своей цели и пошлет шайку в Ахпатский монастырь, где находился патриарх, чтобы выкрасть его и силой увлечь в Эчмиадзин. Опасения эти были настолько сильны, что полковнику, князю Севарсамидзе, командовавшему войсками на Эриванской границе, было предписано принять все меры осторожности, окружить патриарха преданными людьми и не пропускать по дороге в Ахпат ни одного персиянина.

Так наступило лето 1826 года, когда персидские полчища внезапно, без объявления войны, вторглись в наши пределы, и гроза прежде всего разразилась над беззащитным армянским населением.

Памбак и Шурагельская область впервые подверглись удару со стороны эриванского хана: деревни были опустошены, большинство детей и женщин подверглось мучительной смерти, сотни семейств угнаны в плен. Летопись не оставила нам имен всех этих мучеников и мучениц, но до сих пор в памяти местного населения живут предания о подвигах, совершенных в ту пору, и о геройской смерти старшины села Харум, юзбаши Дели-Хазара, караклисского Аветика, амомлинской армянки Манушак и множества других. В первое время набеги персиян простерлись так далеко, что достигли даже ближайших окрестностей Тифлиса. Одна из партий ворвалась даже в Ахпатский монастырь, где жил маститый патриарх Ефрем, которого персияне давно уже домогались взять в плен. К счастью, за несколько дней перед этим известный архиепископ Григорий Манучарянц, прославившийся еще во времена Гудовича и Цицианова геройскими подвигами, украшенный орденами Георгия, Владимира и Анны, гроза персидской конницы, собрав сорок отважных удальцов из армян, отправился с ними в Ахпатский монастырь и вывез оттуда патриарха в Тифлис. На дороге, при переправе через реку Храм, настигли его персияне (их было около трехсот человек). Завязался рукопашный бой. Под архиепископом была убита лошадь, а два его ближайшие родственника – изрублены, но он отважно пробился сквозь ряды неприятеля и благополучно доставил патриарха в тифлисский Ванский собор. Отсюда Манучарянц поспешил с армянской дружиной в Шамшадил, находившийся в полном возмущении. Здесь то увещаниями, то силой оружия он удержал татар, стремившихся разграбить мирные селения, разбил несколько персидских партий и возвратил более 500 армянских семей из плена.

Пока все это происходило на границах Эриванского ханства, главная персидская армия вошла в Карабах и обложила Шушу, где заперлось шесть рот 42-го егерского полка под начальством полковника Реута. Три роты, находившиеся в Зангезуре, были отрезаны, не могли пробиться и положили оружие. Они могли бы спастись, если бы только командовавший ими подполковник Назимка доверился армянам, которые хотели зарыть орудия в, своей деревне Герюсы*, а отряд провести в Шушу по горным тропам, как некогда сделал это Вани с отрядами Карягина и Ильяшенки.

____________________