Глава 6. ПОЯВЛЕНИЕ ОПРИЧНИНЫ. ОБРАЗОВАНИЕ РЕЧИ ПОСПОЛИТОЙ

Глава 6.

ПОЯВЛЕНИЕ ОПРИЧНИНЫ.

ОБРАЗОВАНИЕ РЕЧИ ПОСПОЛИТОЙ

Узнав, что русские взяли Полоцк, Сигизмунд II отправил в Москву послов с предложением о перемирии. Иван IV согласился прервать боевые действия на девять месяцев, до 6 декабря 1563 года. К концу года стороны собирались выработать приемлемые условия мира. А пока царь занялся восстановлением захваченного города.

Для этого в Полоцке остались воеводами Петр Шуйский и два брата Серебряных-Оболенских, Василий и Петр. Все трое получили строгий приказ: «…укреплять город наспех, не мешкая, чтобы было бесстрашно. Где будет нужно, рвы старые вычистить и новые покопать, чтобы были рвы глубокие и крутые. И в остроге, которое место выгорело, велеть заделать накрепко, стены в три или четыре. Литовских людей в город[20], приезжих и тутошних детей боярских, землян и черных людей ни под каким видом не пускать, а в какой-нибудь день торжественный, в великий праздник, попросятся в Софийский собор литовские люди, бурмистры и земские люди, то пустить их в город понемногу, учинивши в это время береженье большое, прибавя во все места голов. И ни под каким видом, без боярского ведома и без приставов, ни один человек, ни шляхтич, ни посадский, в город не входил, в городе должны жить одни попы у церквей с своими семьями, а лишние люди у попов не жили бы»{28}.

Государев наказ воеводы выполнили в точности: город восстановили. Укрепления острога, в соответствии с указаниями Ивана IV, дополнили третьей стеной. А к этому времени подошел срок переговоров. В декабре 1563 года от Сигизмунда в Москву прибыли послы Ходкевич и Волович. Царь снова потребовал от короля признания своего нового титула, а значит, и законности притязаний на земли Киевской Руси. Московские бояре в разговоре с литовскими послами опять ссылались на непонятно откуда взявшуюся родословную, производящую Рюрика от римского императора Октавиана Августа.

Юмор ситуации заключался в том, что Август был первым римлянином, официально прибавившим к своему имени слово «божественный». В годы его правления особое значение получил культ Венеры-прародительницы, от которой, согласно легенде, происходил род Юлиев. Конечно, Октавиан (в отличие от его приемного отца Цезаря) был потомком Юлиев только по материнской линии, но зато римляне еще при жизни провозгласили богом самого Августа. В восточных провинциях (Египте, Малой Азии) для молитв ему были построены многочисленные храмы. А в Италии к концу жизни первого императора повсеместно распространился культ Гения Августа, за отправление которого отвечали сакральные коллегии жрецов-августалов. То есть, с какой стороны ни посмотри, мифический прародитель Ивана IV получается языческим богом высокого уровня. А их христианская церковь давно уже объявила бесами.

Сигизмундовы послы, будь они получше образованны (а европейская элита уже не только изучает в университетах римскую историю, но и увлекается древними мифами, знакомится с языческим пантеоном богов), вполне могли повернуть это «родословное оружие» в сторону России, призвать своих европейских соседей к крестовому походу против «потомка дьявола». Однако Ходкевич и Волович увидели в заявлениях московских бояр только то, что лежало на поверхности, — притязания на львиную долю литовских земель. Переговоры закончились безрезультатно.

Как только послы отправились восвояси, Иван IV возобновил военные действия. В январе 1564 года на запад двинулись сразу две русские рати. Князь Петр Серебряный вышел с полками из Вязьмы. А из Полоцка выступило войско Петра Шуйского. Встретились эти армии в районе Орши. И дальше должны были совместно идти через Минск на Вильно. По непонятной причине двигаться русские воеводы решили порознь, на расстоянии нескольких верст друг от друга. В походе между ними отсутствовала оперативная связь. Впрочем, если согласиться с предположением историков о том, что между Шуйским и Серебряным возник местнический спор, то ненавидеть друг друга после этого они должны были люто. Логичным тогда выглядит и странная в других обстоятельствах беспечность Шуйского: он не высылал передовых дозоров, позволил воинам двигаться налегке, оставив на возах панцири, пищали и прочее вооружение. Похоже, князь так увлекся ссорой с соседом, что и думать забыл о существовании вражеских полков.

Расплата за беспечность не заставила себя ждать. Вечером 23 января на реке Уле возле деревни Иванск армию Шуйского атаковали конники литовского гетмана Николая Радзивилла. Русские были разбиты наголову. Сам Шуйский и два князя Палецких погибли на месте. Двух других воевод, Плещеева и Охлябина, литовцы взяли в плен. Обоз из трех тысяч возов и артиллерия стали добычей победителя.

Однако все еще могло измениться — к месту сражения приближалось многотысячное войско князя Серебряного. Судя по всему, армия Радзивилла была значительно слабее. Но гетман пошел на хитрость. Он послал местному старосте письмо, где в красках описал новое оршанское поражение русских и сообщил, что собирается теперь зайти в тыл второй армии, чтобы отрезать ей дорогу к отступлению. Реальный князь Серебряный оказался не так хорош, как его однофамилец из романа А. Толстого. Он проглотил нехитрую уловку и скорым маршем отошел к Смоленску. Однако сил для развития успеха у Радзивилла не было. Когда он осадил Полоцк, гарнизон во главе с князем Петром Щенятьевым отбил штурм. Литовцы, сняв осаду, отошли к Витебску.

Иван IV, получив сообщение о гибели армии Шуйского, впал в неистовство. Неизвестно почему, но царь заподозрил, что его планы выдали литовцам изменники-бояре. Не утруждаясь проверкой подозрений, Иван Васильевич отдал приказ о немедленной казни князей Репнина и Кашина. Оба была опытными воеводами, оба отличились при взятии Полоцка. Репнина посланцы Ивана арестовали в церкви во время всенощной и убили, едва выведя на улицу. Кашина лишили жизни прямо на утренней молитве. Бессудные казни ничего хорошего принести не могли. Но объяснить это Ивану IV было уже некому… Последний, кто мог заступиться за опальных, постараться утишить царский гнев, — митрополит Макарий — умер 31 декабря 1563 года. Его преемником стал монах кремлевского Чудового монастыря Афанасий, исполнявший до того роль царского духовника. Новый митрополит беспрекословно выполнял все пожелания царя и ни в чем ему не противоречил.

Убийство без суда и следствия двух героев полоцкого взятия вызвало ожидаемую реакцию. Если раньше за кордон уходили только преследуемые, то 30 апреля 1564 года из крепости Дерпт в Литву бежал воевода Андрей Курбский, один из тех, кого царь считал своим личным другом. Король Сигизмунд II щедро наградил перебежчика. Русский князь получил от нового сюзерена староство Кревское, город Ковель с замком, местечки Вижу и Миляновичи, а также 28 сел. Переход Курбского стал уже вторым подряд, после поражения на Уле, ударом по самолюбию царя. Мало того что князья и бояре из-за местнических споров проигрывают битвы более слабому противнику! Они имеют наглость переходить на сторону врага в то время, когда страна ведет войну не на жизнь, а на смерть!

Потакать подобным безобразиям нельзя, а адекватно наказать — не получается… Остается одно: заменить этих бояр на других, создать иную систему управления страной, вырастить и воспитать истинную элиту государства! Но как это сделать в военное время? Очень просто! Нужно вводить новые порядки не во всей стране сразу, а начать с относительно небольшой, избранной ее части. И затем постепенно расширить этот очищенный от крамолы кусочек до размеров остальной России. Так в царской голове зарождается идея об опричнине.

Но перед началом реформ Ивану IV требовалось отбить очередной вражеский натиск. Осенью 1564 года Сигизмунд II направил к Полоцку большую армию. Царю пришлось срочно стягивать полки к северо-западным рубежам. А тем временем в южные пределы вторглась Крымская орда. Военные заслоны на Оке не смогли сдержать мощного удара. К счастью, хан Даулат-Гирей в этот раз не решился идти на Москву, а свернул к Рязани. Зная, что гарнизон в городе небольшой и, следовательно, вылазки бояться не стоит, крымские мурзы распустили отряды за полоном и добычей. Случайно в окрестностях города оказался Алексей Басманов, один из новых царских любимцев. Наспех собрав вооруженную свиту, по пути присоединяя к ней группы добровольцев, воевода напал на татарские разъезды. Частично он перебил и разогнал степняков, частично пленил. А затем засел со своим отрядом в Рязани. Все попытки штурма закончились неудачей. Более того, каким-то образом Басманов смог убедить татар, что ждет скорого подхода главных русских сил. Орда поспешно отступила в степи.

Королевская армия, простояв немного под Полоцком, без боя ушла за Двину. Похоже, Сигизмунд изначально планировал свой поход как отвлекающий маневр. Примерно в это же время русские воеводы отбили нападение литовских войск на Чернигов и взяли у врага город Озерище. Таким образом, Россия в очередной раз устояла перед согласованным литовско-крымским наступлением. И решающую роль в успехе сыграл «новый человек», Басманов. Что еще больше укрепило царя в правильности задуманного им «опричного проекта».

В основе плана была изложенная в письме к Курбскому идея самодержавия: власть царя неограниченна, она санкционирована Богом и патриархом, все подданные при любых условиях обязаны беспрекословно подчиняться монарху. Именно на этих принципах Иван IV решил строить новое государство. А чтобы Боярская дума не помешала его планам, царь задумал невиданное ранее лицедейство — притворное отречение от престола.

В начале декабря 1564 года царская семья начала готовиться к отъезду из Москвы. Государь посещал столичные монастыри и церкви, усердно молился в них, а попутно забирал и свозил в Кремль самые почитаемые иконы и святыни. В воскресенье 3 декабря, после богослужения в Успенском соборе, он трогательно простился с митрополитом, боярами, дьяками и всем прочим людом. На площади перед Кремлем уже стояли в готовности сотни повозок. Иван IV с детьми и молодой женой Марией[21] в сопровождении вооруженной охраны и большого обоза выехал из столицы «неведомо куда бяше». Посетив по дороге село Коломенское и Троице-Сергиев монастырь, царская семья обосновалась в Александровской слободе.

Через месяц Иван IV прислал в Москву гонца Поливанова с двумя грамотами. Первая, «опальная», была адресована митрополиту Афанасию. В ней царь описал беззакония времен своего малолетства, перечислил всевозможные вины бояр, детей боярских и приказных людей, а духовных лиц обвинил в пособничестве боярам. Конечно же, эти старые «вины» были уже не актуальны, и на самом деле Ивана IV беспокоили «свежие» боярские прегрешения. Но концентрация внимания на общепризнанных «изменных делах» давала царю большое преимущество в споре: думцы не могли возражать ему по эпизодам, в которых они ранее уже признавали свою вину.

В то время как бояре и церковные иерархи слушали «гневный» список их прегрешений, дьяки собрали на площади большую толпу и объявили ей об отречении Ивана Васильевича от престола. Глашатаи зачитали горожанам вторую, «слезную», царскую грамоту, в которой Иван IV просил, «чтобы они себе никоторого сумнения не держали, гневу на них и опалы никоторые нет». Трюк сработал на отлично. Народ на дворцовой площади прибывал час от часу. Его поведение становилось все более угрожающим. Допущенные в митрополичьи покои представители купцов и горожан заявили боярам, что отречения они не признают, а будут просить у царя защиты «от рук сильных» и готовы в любой момент сами «потребить» государевых изменников.

У Думы в тот момент хватало сил для противоборства. Но бояре были разобщены на кланы, и им требовалось хоть какое-то время, чтобы согласовать интересы, договориться о разделе руководящих постов и сфер влияния. Этого-то времени царь им как раз и не оставил. Свой «опричный» проект Иван готовил втайне, и его письмо с отказом от престола стало для аристократии полной неожиданностью. Чуть поколебавшись, Дума присоединилась к мнению московского посада. В Александровскую слободу выехала представительная делегация из духовенства, бояр, дворян, приказных людей, купцов и ремесленников. Выслушав посланцев «всего народа», Иван Грозный согласился вернуться на трон, но на определенных условиях. Он потребовал для себя права «невозбранно казнить изменников опалою, смертию, лишением достояния без всякого стужения, без всяких претительных докук со стороны духовенства»{29}. Гневную речь царь завершил словами о том, что изменники его детских лет сами хотели занять царский трон, извели любимую жену, а теперь стремятся уничтожить его самого. И сейчас он обязан принять меры, чтобы предупредить надвигающееся несчастье. Бояре поняли, на что намекает царь. Тогдашние его обидчики, старшие Шуйские, давно уже сошли со сцены. Из этого клана у власти остался лишь лидер Думы князь Александр Горбатый. В малолетство Грозного он был на вторых ролях, зато возвысился при Сильвестре и Адашеве. Решив, что чрезвычайные полномочия царь запросил для борьбы с кланом Шуйских и оставшимися «радовцами», бояре не стали ему перечить.

Введенная 2 февраля 1565 года опричнина была организована по принципу удельного княжества, находящегося в личном распоряжении царя. В основных своих чертах она напоминала французский королевский домен двухвековой давности. Этой частью страны управляла особая опричная Дума. Естественно, государь постарался забрать себе наиболее богатые центры торговли, стратегически важные форпосты и крепости. Была у нового удела и опричная армия, численностью пять тысяч человек. Каждого воина в нее царь отбирал лично. Вступая в ряды этой «государевой гвардии», будущий опричник клялся больше не знаться с жителями основной части страны, а также повсеместно искоренять «крамолу». Он навсегда отрекался от родных и друзей, обещал отныне служить только царю и никому больше. Та часть России, что осталась за пределами опричнины, называлась земщиной. Текущими делами здесь по-прежнему занималась Боярская дума. Однако верховная власть над земщиной, как и над всей страной в целом, оставалась в руках царя.

4 февраля 1565 года, т.е. уже на второй день после введения опричнины, началась новая полоса жестоких расправ. Огонь террора, то чуть затухая, то вновь разгораясь, полыхал до самой отмены опричнины в 1572 году. Однако Грозный и после этого не оставил в покое идею «царского домена». Уже через три года он возродился под видом «удела», когда Грозный возвел на трон татарского князя Симеона Бекбулатовича, а сам стал «князем Иванцом Московским». Его «удельная» армия походила на упраздненную в 1572 году опричную гвардию, как брат-близнец. Симеон пробыл на московском троне около года, после чего перешел на «великое княжение» в Тверь. Но и тогда Грозный не отказался от «домена». Место упраздненного «удела» практически сразу же занял «двор».

Однако мы не будем останавливаться на эпизодах необъявленной войны, которую по воле Грозного вел с его врагами этот менявший лики «преторианский корпус». Оставим в стороне и массовые «суздальские казни», и знаменитое дело Федорова, и гибель удельного князя Владимира Старицкого, и широко известный «новгородский разгром». Заметим только, что не все заговоры против русского царя были плодом его больного воображения. По крайней мере часть из них — вполне реальна, что, впрочем, ни в коей мере не оправдывает развязанного в стране массового террора. Отныне об опричнине и ее «наследниках» будет говориться лишь в том случае, если это напрямую коснется хода военных действий русской армии против Литвы и ее союзников.

А бои с внешним врагом не прекращались и в 1565 году. Правда, велись они довольно вяло. Со стороны Литвы наиболее мощным было весеннее наступление 15-тысячной армии князя Курбского на Великие Луки. Города воевода взять не смог, ограничился разграблением окрестностей. С русской стороны в войне с Литвой в боях участвовали еще меньшие силы. Борьба на западе постепенно приобрела позиционный характер. Следующие четыре года стороны чередовали редкие пограничные уколы с долгими переговорными паузами. Иван Грозный был слишком занят внутренними врагами, чтобы всерьез сражаться с внешними.

А в это время по другую сторону фронта постаревший Сигизмунд забросил государственные дела, окончательно превратившись в «короля Завтра». Однако не его лень была главной причиной военной «вялости» Литвы и Польши. Как верно заметил С.М. Соловьев, «…жажда покоя, изнеженность, роскошь овладели высшим сословием; и эта жажда покоя, отвращение от войны оправдывались политическим расчетом — не давать посредством войны усиливаться королевскому значению…»{30}

Впрочем, политические интриги литовцы продолжали плести с неослабевающей энергией. Не добившись от Москвы в 1566 году приемлемых условий мира, они к началу 1567 года заключили с Крымским ханством союз против России. Помимо прочего, на Даулат-Гирея повлияло сообщение о том, что в конце 1566 года королевские войска внезапным ударом разбили в 70 верстах от Полоцка земскую рать Петра Серебряного.

Пока Крымская орда разоряла Северскую землю, Сигизмунд II выдвинул свою армию к белорусскому местечку Радошковичи. Активных действий он при этом не вел и к большому сражению не стремился. Военная демонстрация литовцев имела совсем другие цели. Лазутчики постоянно доносили Сигизмунду, что трон Грозного шаток, а недовольство его политикой велико. «Король Завтра» надеялся, что само присутствие его армии у русских границ подтолкнет к решительным действиям тех князей и бояр, кто не желает терпеть опричные порядки. Царь тоже не решился на генеральное сражение: он сомневался в лояльности земцев и боялся измены.

Злость русского государя из-за неудачной военной кампании привела в 1568—1570 годах к очередной волне опричных казней. Репрессиям сопутствовали неурожаи 1568—1569 годов. А в 1570 году к ним добавилась эпидемия чумы. Начал раскручиваться кризисный маховик, который историки назовут позже «великим московским разорением»: проблемы в экономике приводили к уменьшению численности населения и снижению боеспособности вооруженных сил, а это сразу же сказывалось на «проницаемости» южных границ. Растущие потери от татарских набегов, в свою очередь, еще больше ухудшали экономическую ситуацию.

В то время как Россия слабела, ее враги усиливались. В январе 1569 года в Люблине начался объединенный польско-литовский сейм. «Бездетность Сигизмунда-Августа, — писал об этом событии С.М. Соловьев, — заставляла ускорить решение вопроса о вечном соединении Литвы с Польшей, ибо до сих пор связью между ними служила только Ягеллонова династия»{31}. Дебаты шли больше полугода… Один раз литовские противники слияния с Польшей — лидер протестантов Криштов Радзивилл и православный русский князь Константин Острожский — со своими сторонниками покинули сейм. Однако поляки, поддержанные мелкой литовской шляхтой, пригрозили ушедшим конфискацией земель. После чего «диссиденты» вернулись.

В результате 1 июля 1569 года была подписана новая уния. Польское королевство и Великое княжество Литовское объединились в Речь Посполитую — государство с выборным королем, единым сеймом и сенатом. С этого момента исчезли таможенные границы между Польшей и Литвой, на их территории вводилась единая денежная система. Переговоры с иными странами велись теперь от имени единого государства. Польская шляхта получила право владеть имениями в Литве, литовская — в Польше. Литва сохранила некоторую автономию: свое право и суд, администрацию, войско, казну, официальный русский язык. Зато она передала (по акту значилось, что «вернула») в состав Польши Киевское княжество. Всем было ясно, что ведущей силой в новом государстве стал польский элемент, и потому Речь Посполитую соседи сразу начали называть Польшей, а ее жителей — поляками. Для России заключение Люблинской унии означало, что военно-политический конфликт между Москвой и Вильно стал теперь русско-польским.

Весной 1570 года в Москву прибыли первые послы Речи Посполитой Ян Кротошевский и Николай Тавлош. На переговорах они долго спорили с боярами и дьяками о полоцких и ливонских границах, да так ни к чему и не пришли. Тогда поляки попросили о разговоре с царем, утверждая, что ему будущий мир особенно выгоден. На приеме у Грозного послы заявили: «Рады государя нашего Короны Польской и Великого княжества Литовского советовались вместе о том, что у государя нашего детей нет, и если господь бог государя нашего с этого света возьмет, то обе рады не думают, что им государя себе взять от бусурманских или иных земель, а желают избрать себе государя от славянского рода, по воле, а не в неволю, и склоняются к тебе, великому государю, и к твоему потомству»{32}.

Царь ответил дипломатично: «У нас божиим милосердием и прародителей наших молитвами наше государство и без того полно, и нам вашего для чего хотеть? Но если вы нас хотите, то вам пригоже нас не раздражать, а делать так, как мы велели боярам своим с вами говорить, чтобы христианство было в покое»{33}. Таким образом, Иван Грозный не проявил интереса к «литовскому варианту» унии. Царь понимал, что объединение трех государств, в двух из которых монарх существует в виде декорации, грозит ему потерей власти и влияния даже на территории России. Однако использовать польские надежды для заключения выгодного перемирия Иван IV был совсем не прочь. Ведь к этому времени все его попытки подписать англо-русский договор провалились, краткий по времени союз со Швецией распался после низложения Эрика XIV, а на юге нарастало давление со стороны Крыма и Турции.

22 июня 1570 года в Москве Россия и Польша заключили трехлетнее перемирие на условиях статус-кво[22]. Договор был очень нужен России, поскольку «загоревшаяся» несколько лет назад граница с Крымским ханством к тому времени уже буквально «полыхала». Постоянно растущее влияние Турции на этот регион вызывало все большую озабоченность в Москве. Ведь султан Селим II был для крымских, казанских и астраханских мусульман не только правителем соседнего государства, но и халифом, духовным лидером исламского мира. А значит, под турецкими знаменами татарские мурзы легко могли забыть о многовековой взаимной вражде. Призрак объединения всех антироссийских сил Юга и Востока под властью Османской империи приобрел реальные контуры…