Глава 3 ЧЕМ ЗАНИМАЛСЯ КОРОЛЬ

Глава 3

ЧЕМ ЗАНИМАЛСЯ КОРОЛЬ

Мы узнали, как становились королями. Теперь нам предстоит изучить, как они жили: обеспечить их дворцами и доходами, одеть и накормить и заполнить их распорядок дня.

Основная масса дошедшей до нас литературы о саксонских и нормандских временах была написана церковнослужителями на латыни, международном языке церкви западного христианского мира. Короли обычно были необразованными. В этом, как мы увидим, были замечательные исключения. Но правда такова, что в основном миряне не интересовались книжными знаниями, а сохранившаяся литература отражает вкусы и интересы духовенства. Она многое может рассказать нам о мирской жизни — но о жизни лишь одного поколения. Если мы хотим установить прямой контакт с мирянами, мы должны рассчитывать на материальные останки — дома, оружие, монеты, извлеченные на свет божий с помощью лопаты, и на написанные для них на родном языке литературные произведения, которые менестрели исполняли в огромных залах королевских дворцов по вечерам. По сути своей, это были не письменные, а устные литературные произведения, которые передавались от одного менестреля к другому, усовершенствовались и искажались в тигле человеческой памяти. В результате лишь небольшая их доля вообще попадала на пергамент, а от всего написанного до нас дошла лишь часть. Ученому, занимающемуся английской историей, сравнительно повезло. От французской литературы, написанной на родном языке до конца XI в., не осталось ничего, хотя начиная именно с этого времени таких произведений великое множество. От немецкой литературы, написанной до 1100 г., сохранилось немногое. Значительное количество древних скандинавских поэтических произведений было написано в Исландии около 1250 г.; они известны нам по их более поздним копиям. Но Англия может похвастаться тридцатью тысячами англосаксонских стихотворных строк, помимо существенного количества древнеанглийской прозы.

Большая часть этих стихов — религиозного содержания: переложение частей Библии, религиозные легенды, жития святых, благочестивые фантазии, вроде знаменитой поэмы «Видение креста». Люди, писавшие рукописи, в которых сохранились поэтические произведения, сами были служителями церкви, и немалая доля стихов религиозного содержания в их рукописях, без сомнения, отчасти отражает их вкусы. Но ясно также и то, что она отражает вкусы многих мирян, для которых и писались эти стихи. Есть также небольшое количество стихов светского содержания. Самое известное из них — короткая эпическая поэма «Беовульф», единственное законченное произведение из всех германских коротких баллад и поэм времен начала Средневековья, дошедшее до наших дней. Вполне возможно, что «Беовульф» в некоторых отношениях не характерен для литературы, из которой он возник, — прежде всего потому, что это, как мы увидим, христианская поэма с христианской моралью, но она живо раскрывает многое из жизни королей и стремлений их сторонников, что мы иначе не поняли бы. Точная дата ее написания неизвестна: обычно ее относят к VIII в., и вряд ли это могло случиться позже.

Поэма начинается со смерти датского короля. «Час Скильда настал, когда он был в расцвете сил. После долгих лет царствования король отдал Богу душу. Его любимые слуги отнесли любимого властителя на берег моря, согласно его распоряжению, которое он отдал, когда еще мог говорить. Обледеневшее и готовое к отплытию королевское судно с изогнутым носом стояло в гавани. Они положили своего драгоценного монарха посредине корабля поближе к мачте. Множество сокровищ было принесено сюда из далеких краев. Говорят, ни один корабль никогда не был столь хорошо оснащен мечами, латами, оружием и доспехами. На груди короля лежала груда драгоценных камней, которые должны были вместе с ним отправиться далеко в море. Датчане принесли Скильду Скевингу дары из своей сокровищницы, которые были так же хороши, как и дары, предоставленные ему теми, кто отправил его одного в океан, когда он был ребенком. Над его головой они установили его золотой штандарт, а затем, уступив его морю, с грустью позволили ему унести их короля прочь. И никто, ни советник в царских палатах, ни воин на поле боя, не мог точно сказать, кто получил этот груз».

Еще около двадцати лет назад этот отрывок звучал для большинства читателей как чистая фантазия. Но в 1939 г., незадолго до начала Второй мировой войны, «гавань», в которую такой корабль когда-то приплыл, была найдена во время раскопок на продуваемом ветрами холме над рекой Дебен в Суффолке. Давно было известно, что у восточносаксонских королей один из дворцов находился в Рендлшеме, на расстоянии четырех миль оттуда. А раскопки могильных курганов в самом Саттон-Ху начались годом раньше. В одном из таких курганов уже был найден погребальный корабль, но до этого его уже раскопали грабители, так что основное его содержимое было утрачено. В 1939 г. начались работы на одном из самых больших курганов, и снова были найдены остатки корабля. Тогда землекопы направили свои поиски в центр холма, где должна была находиться погребальная камера, почти не надеясь найти ее в целости. Когда они приблизились к ней, они поняли, что что-то интересное находится под ней, — этого было достаточно, чтобы они остановили свою работу и вызвали группу самых квалифицированных экспертов для завершения чрезвычайно деликатной задачи. На протяжении июльских дней 1939 г., когда сгущались тучи войны, из центральной части корабля были извлечены золотые и серебряные украшения — кое-что небывалой красоты, но все они были великолепны и представляли исключительный интерес. Владелец Саттон-Ху подарил их государству. Их поместили в Британский музей, рассортировал и, внесли в каталог и благополучно спрятали. Потом началась война, и серьезные работы были прекращены до ее окончания. На протяжении пяти лет специалисты и дилетанты делали предположения и строили догадки. Тогда сокровища были снова открыты, заново исследованы и начали опровергать некоторые предположения. Археологи, нумизматы и историки изучили их, восстановили в лабораторных условиях, сравнили с другими находками и сделали их анализ. Этот процесс еще не закончился, и оставшиеся курганы в Саттон-Ху еще хранят свои секреты.

Погребальная камера хранила в себе доспехи, кубки, ложки и блюда, а также различные другие предметы. Но в ней не было тела, и это усилило таинственность ситуации: для кого она предназначалась?

Это могла быть могила короля. Корабль Скильда был нагружен во многом так, как корабль в Саттон-Ху. Да, он не был захоронен, а отправлен в море. Но мы знаем, что захоронение было обычным делом — в конце поэмы курган был насыпан для самого Беовульфа. И в других местах были найдены захороненные корабли, особенно в Швеции. Мы также знаем, что герой Саттон-Ху не был обычным смертным. Были произведены раскопки многих англосаксонских могил. Мало над какими из них были насыпаны курганы, и еще ни одна из них пока не может сравниться с Саттон-Ху. Ничего, равного ему по великолепию, еще не было найдено во время раскопок ни в одном уголке германского мира. Господин Боффин в «Нашем общем друге» назван «золотым мусорщиком» из-за огромного богатства, которое он получил как наследник внушительных куч драгоценного праха. Можно даже назвать Саттон-Ху золотым мусорным ведром мира раннего Средневековья, потому что его сокровища не имеют государственной принадлежности. У неизвестного воина были ложки из Византии, кубки из Византии и Египта, шлем, щит и меч из Швеции, пряжки и застежки на доспехах, крышка кошелька были шедеврами англосаксонского ювелирного искусства; деньги в его кошельке попали к нему из Галлии Меровингов (т. е. Франции). Мы не можем быть уверенными в том, что это все является его личным имуществом: когда хоронили самого Беовульфа, то, чтобы обеспечить его должным образом, сокровища были награблены. Но, по крайней мере, деньги, хоть и не английские, представляют собой однородный набор, который показывает специалистам-нумизматам, что захоронение произошло в 650-660 гг.

Обычно предполагают, что неизвестный воин был на самом деле королем. Но до того как появились короны и скипетры, мы ведь не знаем, как короли отличались от других людей. Необычный предмет (иллюстрация 3а) определен как королевский штандарт; точильный камень (иллюстрация 3с) — древний скипетр. Ни один из этих предметов не выглядит утилитарно, но их функции, если честно, неизвестны. Было высказано предположение, что «штандарт», возможно, был стойкой для вешания скальпов; снятие скальпов было излюбленным занятием франкских королей, от имени которых отчеканены монеты, найденные в Саттон-Ху. Ни одного захоронения, такого же великолепного, как Саттон-Ху, еще не было найдено, и это правда. Правда также и то, что фрагмент предмета, который, по-видимому, является близнецом шлема из захоронения Саттон-Ху, был найден при раскопках в Швеции в могиле, которая считается королевской. Оба они явно более красивы, чем другие шведские шлемы того времени, обнаруженные в могилах, которые предположительно считаются некоролевскими. Но в этом присутствует элемент допущения, и мы должны оставить это на суд специалистов. А пока мы вполне можем предположить, что в любом случае — был ли неизвестный воин королем или нет — его снаряжение сделало бы честь королю, и, если мы хотим представить себе древнеанглийского монарха, в парадном одеянии сидящего на троне в своем тронном зале, мы можем облачить его в наряд из Саттон-Ху.

Мы также не можем решить волнующую проблему отсутствия его тела. Было высказано предположение, что он был христианином, и ложки с выгравированными двумя именами св. Павла — Савл до крещения и Павел после — сильно наводят на мысль о крещении, или, по крайней мере, у этого воина были друзья-христиане. Для чего же тогда искусно сделанный наряд для его путешествия в потустороннем мире, соответствующий лишь языческим захоронениям? Возможно, тело было похоронено по-христиански, а его слуги-язычники возвели для него традиционный памятник. И все же вряд ли это так. Более вероятно, что церковь какое-то время толерантно относилась к сохранявшимся языческим обрядам и позволила недавно обращенного в христианство воина похоронить традиционным способом. Если памятник был воздвигнут языческому королю, у которого были друзья-христиане, то вероятным кандидатом можно назвать Этельхере из Восточной Англии, который погиб в сражении на реке Уинвед на севере Англии в 654 г., а его тело, возможно, было унесено при разливе реки — это объясняло бы пустоту могилы. Если это был христианский король, то вероятным кандидатом был его брат Анна, гораздо более прославленный человек, который умер в этот же год, но раньше.

То же самое смешение языческой и христианской тем озадачивает читателя «Беовульфа». Герои поэмы кажутся определенно язычниками, но само произведение содержит христианские мораль и тему.

Дворец датского короля осаждает чудовище по имени Грендель, которое приходит в него по ночам и пожирает тех воинов, которые с безрассудной храбростью спят там. Весть об этой напасти доходит до Беовульфа, знатного человека из народа гаутов, обитающего на юге Швеции, в Готланде (или Гёталанде). Беовульф отправляется в путь с группой своих сторонников, и ему удается убить чудовище. Затем он убивает другое чудовище, мать Гренделя, в жестоком бою на дне соседнего озера и таким образом избавляет двор датского короля от целого выводка чудовищ. Король устраивает пир в его честь и осыпает его подарками, в основном золотом, а затем Беовульф, ко всеобщему сожалению, возвращается к своему народу, где он рассказывает о своих приключениях своему королю и отдает ему часть подарков. В ответ король гаутов делает Беовульфа своим ближайшим доверенным лицом и одаривает его еще больше, в том числе большим земельным наделом. Так заканчивается первая часть поэмы. Проходят годы: король гаутов и его сын убиты, первый во время набега на Фрисландию с целью грабежа, а второй в кровопролитной междоусобице. И Беовульф становится наследником короны, избранный за свои качества вдовой своего бывшего владыки. После нескольких лет успешного и мирного правления покой его королевства, в свою очередь, нарушает чудовище, на этот раз дракон. Дракон живет на холме и сторожит великие сокровища, спрятанные в нем. Кто-то украл часть сокровищ, и в отместку за это дракон опустошает страну. Беовульф, теперь уже старик, отправляется спасать свой народ от этой напасти и убивает дракона, но в бою сам получает смертельную рану. Поэма завершается всенародной скорбью о его кончине и его похоронами. Его сжигают на огромном погребальном костре, и лучшие всадники из числа его приближенных объезжают верхом его костер подобно тому, как греки объезжали вокруг тела Патрокла, а гунны — тела Аттилы.

В «Беовульфе» изображено общество героев-варваров: храбрость, военная доблесть, верность и щедрость — вот качества, нарисованные весьма убедительно ради того, чтобы мы восхищались. Личная верность и родство — главные узы; верность превыше всего, так как родство играло менее заметную роль в английском обществе, чем у германских народов в Европе. Это аристократическое общество, общество вождей и королей, у каждого из которых есть тронный зал, в котором может собраться свита приверженцев. Эти приверженцы были источником королевской власти: от способности короля побудить друзей, родственников и чужеземцев собраться вокруг него, от его способности успешно возглавлять их на войне, кормить и награждать их царскими подарками зависели его власть и авторитет. В «Беовульфе» нам показан образ общества варваров с самой лучшей стороны.

И все же «Беовульф» выше этого: это поэма именно с христианской моралью, применимой к недавно обращенному в христианство народу; это первые шаги христианского героизма. Замечательно то, что Беовульф убивает только драконов, но не людей. Легенды и история германцев полны войн и кровопролитных междоусобиц. Истинный героизм не в них, говорит автор «Беовульфа». Но в чем же он? Может быть, «Беовульф» — это примитивная христианская аллегория, означающая, что истинный героизм состоит в том, чтобы сражаться с духовными врагами, бесами, а не человеческими существами. На поверхности лежит значение, которое более всего могло бы посягнуть на аудиторию воина: «чуть меньше кровопролитных междоусобиц» — вот разве что они могли понять из этого; и само существование изображенного общества оказалось бы под угрозой, если бы все воины начали сражаться с драконами или биться на копьях с ветряными мельницами. Церковь занялась нелегким делом, когда приступила к обращению в христианство варварского мира. «Беовульф» показывает нам, что она отнеслась к этому серьезно, что она уже пыталась создать понятие христианского героизма, и этот идеал вполне мог запасть в душу многим из ее изначальной аудитории.

Центром сюжета «Беовульфа» является огромный зал, в котором король Дании и его приближенные собираются на вечерние пиры, где король чествует их и где происходит обмен дарами, рассказами и героическими балладами. «Такой успех на поле брани и такая огромная слава сопутствовали Хродгару, что его родичи горели желанием служить ему, и таким образом число его молодых слуг увеличивалось до тех пор, пока не превратилось в грозную армию. Ему пришло в голову приказать воздвигнуть здание, которое должно было стать самой большой пиршественной залой, в которой он мог одаривать молодых и стариков всем тем, что вручил ему Бог, за исключением государственных земель и человеческой жизни. И вот, как я слышал, по всему миру был разослан приказ о его постройке, и вскоре огромное здание было закончено. Король назвал его Хеорот и сдержал свое обещание на пиру, на котором он раздавал кольца и сокровища. Высокое здание с остроконечной крышей высилось над головой; но ему еще предстояло пережить ужасный, бушующий пожар, когда со временем между Хродгаром и его зятем разгорелась смертельная междоусобица после оскорбления действием» (иллюстрация 4а).

Хеорот был большим, но простым деревянным строением; это был открытый, похожий на сарай зал. За последние годы в Англии были обнаружены остатки нескольких таких королевских залов: первый, самый замечательный, в Иверинге (Нортумбрия), где аэрофотосъемка обнаружила следы нескольких построек, а раскопки — выемки и отверстия для столбов в фундаменте нескольких залов, построенных из дерева. Хеорот был деревянным, и в конце концов его охватило пламя, и он сгорел. Это, вероятно, объясняет то, почему дворец в Иверинге несколько раз восстанавливали. Во время написания этой книги шли раскопки дворца саксонских и более поздних королей в Чеддаре (Сомерсет); была обнаружена группа построек, занимающая большую площадь, а в ее центре — саксонский пиршественный зал из дерева IX века или более раннего периода размером 90 на 18 футов.

Залы в Иверинге и Чеддаре, подобно Хеороту, были прежде всего пиршественными залами, где великий король или полководец трапезничал вечером в окружении своих приверженцев, воинов его свиты, которых связывали с ним крепчайшие узы верности. Великолепие зала отражало величие короля: говорят, Хеорот был обшит золотыми листами. «Когда мы сели пировать, — сообщает сам Беовульф, — король данов щедро наградил меня за эту победу в битве сокровищами и вычеканенным золотом. Затем начались песни и празднование, а патриарх Хродгар, у которого в запасе всегда есть множество историй, стал рассказывать о давно прошедших временах и время от времени наигрывал на арфе приятную мелодию. Там и сям исполнялась какая-нибудь правдивая баллада с несчастливым концом, иногда король вспоминал какую-нибудь любопытную легенду в ее точном варианте...» Не всегда все было гладко. В «Беовульфе» как особый признак добродетели героя было отмечено, что, будучи навеселе, он не убивал своих приближенных, и приводятся несколько историй о том, как начинались или продолжались междоусобицы от взволнованного спора, подогретого крепким медом в «медовом зале», как его часто называли. Несмотря на такие периодически случающиеся нарушения порядка, вечер проходил по традиционному сценарию и заканчивался появлением королевы, которая обносила драгоценным кубком всех сидящих в зале, а затем уводила своего мужа в спальню. Спальня, очевидно, была отдельно стоящей постройкой, а в другой такой постройке, как повествуется в поэме, разместили Беовульфа, который еще гостем приезжал к королю данов. Дворец чем-то напоминал деревню — группа помещений и домиков, посреди которых находилась пиршественная зала; но только у великих мира сего были отдельные спальни. Большинство воинов спали в зале, включая доверенного советника Хродгара, которого во время сна схватила и унесла из Хеорота мать чудовища Гренделя. Только король и особо почетные гости могли рассчитывать на уединение.

Хеорот был штаб-квартирой короля и его приверженцев. Из него они днем отправлялись покататься на лошадях и на охоту, летом — в более дальние экспедиции, на войну, грабежи и междоусобицы, а также оттуда король правил своим королевством и там вершил суд. В Хеорот они возвращались, чтобы выпить, обменяться дарами, а в более серьезных случаях — держать совет.

В «Беовульфе» много говорится о золоте. Им облицован Хеорот, оно украшает королеву, король именуется «прославленным владыкой, дарующим золотые кольца». Каждое важное событие увенчивается обменом подарками, среди которых выделяются золотые кубки и позолоченные доспехи. В этом состояла основная часть жизни воинов-варваров в те времена, когда Римская империя на западе пала под натиском их оружия. Рим стал для них источником большей части их золотых запасов, но они использовали его по-своему. Они принимали изделия из золота как символ богатства и знатности: король должен иметь возможность демонстрировать его в своей пиршественной зале, на доспехах, на своей супруге. Он должен был иметь возможность одаривать им своих приближенных, но при этом оставаться богаче, чем они. Это означало, что необходимо было постоянно воевать, чтобы обеспечить себя соответствующими запасами добычи, собирать дань, получать дары и даже время от времени, возможно, торговать. И это одна из причин, по которым грабительские походы играли такую большую роль в истории и легендах V и VI вв. Это объясняет, почему самые большие запасы римского золота были обнаружены так далеко от Римской империи — в Скандинавии и в районе Балтийского моря — и как сокровища из Средиземноморья, Швеции и Галлии оказались собранными в Саттон-Ху.

Со временем золотой запас стал иссякать. Когда в VIII в. появились деньги, они были серебряными — как и везде на севере Европы в этот период. Даже в «Беовульфе» есть намеки на более прочную основу общественной организации. Король народа гаутов подарил Беовульфу меч, эфес которого был покрыт золотом, а также еще «зал и семь тысяч гайд земли». Это напоминает нам о том, что земля давно уже была самой постоянной формой богатства, что по мере уменьшения запасов золота земля становилась обычным даром приближенным в награду за верность. В английских королевствах король был самым крупным землевладельцем, и он кормил своих придворных, либо перемещаясь от одной усадьбы к другой и поедая произведенные в ней сельскохозяйственные продукты, либо приказывал, чтобы их на кораблях или повозках доставляли к нему в пиршественную залу. В конце VII в. закон короля Уэссекса Ине гласил: «Оброк с 10 гайд: 10 бочек меда, 300 буханок хлеба, 12 амберов валлийского эля, 30 — чистого эля, две коровы или 10 валухов, 10 гусей, 20 кур, 10 головок сыра, 1 амбер масла, 5 лососей, 20 фунтов фуража и 100 угрей». Это было указание, а не точный перечень, но оно ярко напоминает нам о сложности управления хозяйством до появления постоянных средств денежного обращения, или соответствующей системы рынков, или приемлемых условий транспортировки. Однако задолго до Нормандского завоевания деньги и рынки развились так, как король Ине и мечтать не мог. И хотя транспорт был ужасным по современным меркам, он был тщательно организован, и «ферма одной ночи», как причудливо называли основную единицу оброка, могла быть переведена в наличные деньги, то есть повозки серебряных пенсов. Серебряный пенни был единственным имевшим хождение средством денежного обращения, которое существовало в этой стране между его введением Оффой и появлением золотых монет в XIV в.

«Беовульф» показывает нам общество, в котором воины посвящали себя верному служению своему господину и участию в его и своих собственных кровавых междоусобицах. Но совершенно ясно, что это не было их единственным занятием, и еще менее — единственной заботой изначальных слушателей поэмы. Не одного короля Нортумбрии Беда Достопочтенный называет образованным человеком, а королю Келвульфу он посвятил свою «Церковную историю». Но чтобы быстрее всего исправить представление о том, что саксонские короли были просто варварами, следует бросить взгляд на «Жизнь короля Альфреда», написанную Ассером. Без сомнения, мы живем в более гуманном мире, чем мир Хенгиста (англосаксонский вождь, умер в 488 г. — Пер.) или Саттон-Ху. Мы должны учитывать сильный рост государственной организации и умения жить в мире. Но во времена Альфреда угрозу английским королевствам представляли армии захватчиков данов. «Англосаксонская хроника» рисует картину бедствия, и складывается отчетливое впечатление того, что даже победы Альфреду доставались нелегко и были непрочными, даже Уэссекс был на пороге распада. Альфред в силу сложившихся обстоятельств стал великим воином и воевал с охотой. Ассер сообщает нам, что вкус к этому он унаследовал. Он днем и ночью жадно слушал саксонские стихи, хотя нам и не сообщают, были ли это поэмы о героических междоусобицах или стихи религиозного содержания. И те и другие читались в Хеороте, и можно предположить, что и те и другие привлекали Альфреда. Он также был страстным любителем охоты, как и все успешные короли Средневековья: это был королевский вид спорта, который направлял энергию воинов на менее вредное занятие (по крайней мере, не было человеческих жертв), чем войну; он приучал людей к быстрым и энергичным действиям в полевых условиях, давал им возможность тренироваться.

Если это все, что нам известно об Альфреде, то нас следует извинить за то, что, в нашем понимании, его жизнь проходила в охотах, войнах и за пиршественным столом — так он, вероятно, провел большую часть своей жизни. Но мы также знаем и о некоторых других его делах, в которые он включался с не меньшим рвением. Он обратил свой проницательный ум к долгосрочным проблемам обороны королевства, укрепления городов, совершенствования боевых кораблей, реорганизации армии. Он считал, что у короля должны быть люди, которые молятся, и люди, которые работают, а также воины, и он очень заботился о церкви и пытался (неудачно) основывать монастыри. Он заботился о своих поместьях и обо всех своих подданных; он издал основательный сборник «законов», интересовался деятельностью судов и пытался поднять уровень служителей закона. Королевские доходы были поставлены на новую основу. Самое удивительное, что он находил время для интеллектуальных занятий: он организовал семинар ученых людей для перевода основных наставлений и религиозных произведений на английский язык и сам принимал активное участие в переводе. Он хотел править королевством образованных людей — мечта такая же безнадежная, хоть и вдохновляющая, как и многие его планы. В тронном зале Чеддара Альфред, вполне вероятно, отдыхал от охоты и пировал со своими приближенными, как Хродгар в Хеороте. Огромный зал является символом королевского правления агрессивного, военного типа. Но еще очень многое происходило в нем и за его стенами. И хотя Альфред был исключением, его жизнь показывает, что мог делать король, демонстрирует его кругозор, а его разнообразные занятия напоминают нам о том, что у каждого короля было много дел, помимо пиров в пиршественной зале.

Именно во времена Альфреда мы впервые слышим о деятельности королевского казначейства и о королевской печати. Королевская казна содержала драгоценные камни и металлы, а также монеты. До завоевания не велись никакие письменные отчеты, и ценность представляют немногие записи любого рода. Но по меркам того времени английская казна была довольно хорошо организована: король и его чиновники надзирали за чеканкой монет. У короля были разнообразные источники дохода, который стал со временем включать некоторые формы прямого налогообложения, и ясно, что он мог располагать значительными суммами денег. Казна обычно была слишком объемной, чтобы большую ее часть возить с собой, и у последних саксонских королей, очевидно, она имела постоянные места хранения, главным из которых, несомненно, был Винчестер. В королевской спальне, где бы король ни останавливался во время своих путешествий, хранился сундук с драгоценными камнями и деньгами на сиюминутные нужды. С королем всегда ездили секретари. Огромные хартии во времена короля Этельстана могли быть написаны королевскими писцами или, возможно, монахами или аббатами, которым было поручено это дело. Сомнительно, чтобы королевские писцы обычно писали королевские хартии во времена до Этельстана или в конце X и начале XI в. Однако большая хартия на латыни была заменена на гораздо меньший «указ» на английском языке как средство выражения монаршей воли. Указ представляет собой особый интерес, так как это была первая серьезная попытка сделать правление частично грамотным и первый документ, к которому была приложена большая печать. Нам известно, что у Альфреда была печать, но ни одного образца английской королевской печати со времен, предшествующих правлению Эдуарда Исповедника, не сохранилось. К тому времени было обычной процедурой, когда королевский дар в виде земель или привилегий письменно фиксировался в виде короткого указа на английском языке и отправлялся в суд графства, к которому это имело отношение. Там чиновник мог прочитать указ собравшимся людям, и, хотя они не могли проверить правильность того, что он читает, так как большинство из них были неграмотными, они могли, по крайней мере, увидеть большой кусок воска с отпечатком большой печати. Именно она являлась самым лучшим средством, устанавливающим подлинность документов, прежде чем большинство людей стали достаточно грамотными, чтобы подписывать свои имена. Во времена нормандцев в суде графства не каждый понимал английский язык — языком нормандских господ был французский язык, — так что указ стал соответствовать обычному письменному соглашению того времени и писался на латыни, а потом истолковывался слушателям на том языке, какой они понимали. Но указ оставался основой всех документов, скрепленных большой печатью и изданных после завоевания. Таким и другими способами нормандцы просто перенимали, адаптировали и развивали то, что они нашли.

Жизнь последнего саксонского короля описана идиллически наивно его первым биографом, который делал это, наверное, еще при его жизни: «Таким образом, эти правители (эрл Гарольд и его брат) обезопасили королевство со всех сторон, и жизнь доброго короля Эдуарда протекала в безопасности и мире. Он много времени проводил на полянах и в лесах, предаваясь охоте. После церковной службы, которую он охотно посещал каждый день, он занимался с соколами и им подобными птицами, которых ему приносили. Его радовали лай и возня гончих. За такими занятиями он иногда проводил целый день, и лишь в них он действительно по природной своей склонности черпал житейские удовольствия». Далее автор пишет, как усердно Эдуард «исповедовал христианскую религию», с какой радостью встречался с аббатами и монахами, особенно из других стран. «Обычно он с кротостью ягненка и безмятежностью духа стоял на церковных службах — верующий в Христа на виду у всех верующих, и в такие моменты он редко разговаривал с кем-нибудь, если только к нему не обращались» — весьма необычное достоинство. Другие короли во время месс сплетничали, и говорят, что Генрих I выбрал одного из своих видных приближенных в священники, потому что тот мог закончить службу в рекордно короткое время. «К тому же следует сказать, что он демонстрировал пышный королевский наряд, в который королева обязательно одевала его. А он бы не заметил, если бы его одеяние было и не таким роскошным. Однако он был благодарен королеве за ее внимание к нему в таких вопросах и в разговорах со своими близкими друзьями добродушно отмечал ее рвение в самых признательных выражениях. Он с великим состраданием склонялся к бедным и немощным и полностью содержал немалое количество таких людей не только при своем королевском дворе, но и во многих уголках своего королевства. В конце концов, его супруга не удерживала его от этих добрых дел, во главе которых он стоял, а, скорее, побуждала его не медлить с ними, и часто даже она сама играла в них ведущую роль. Так как если он подавал бедным время от времени, то она была щедра, но направляла свою щедрость на такие добрые цели, чтобы также подчеркнуть и высочайшее благородство короля. И хотя по обычаю и закону трон королевы всегда стоял рядом с троном короля, она предпочитала — кроме церкви и королевского застолья — сидеть у его ног, пока король случайно не касался ее рукой или жестом не приглашал или повелевал ей сесть рядом с ним».

Эта картина королевской жизни явно однобока. И хотя в конце своей жизни Эдуард, по-видимому, предпочитал поручать часть своих дел подчиненным: армию — «второму человеку после короля» Гарольду, как его назвал один автор, а управление страной — эрлам, епископам и шерифам, — эта картина апатичной святости, нарушаемая время от времени хорошей охотой, вероятно, сильно гиперболизирована. Тем не менее мы видим на ней средневекового короля в двух характерных местах — в поле на охоте и в церкви.

Далее автор описывает рвение Эдуарда при восстановлении Вестминстерского аббатства, которое он расширил и в знак своей преданности Богу и св. Петру обеспечил постоянным доходом. В нем был поставлен памятник ему, и оно стало, без сомнения, подходящим храмом для самого большого из его дворцов. Во второй части «Жизни» король Эдуард находится на пути к тому, чтобы стать Эдуардом святым — Эдуардом Исповедником, «избранным Богом еще до его рождения и благословленным на царство не столько людьми, сколько небесами». Настоящим «избирателем» был Бог; король — его помазанником. И нам говорят о том, насколько правильно это было в случае с Эдуардом, так как через него при его жизни Бог совершал чудеса исцеления.

Эдуард был святым, sanctus, в силу своего положения, а также благодаря всей своей жизни. Последнему утверждению, впервые высказанному во второй части «Жизни», написанной вскоре после смерти Эдуарда, потребовалось какое-то время, чтобы созреть. Оно было не настолько очевидно другим современникам Эдуарда, как автору произведения. В конце концов оно принесло свои плоды, когда в 1161 г. вестминстерские монахи, обладавшие драгоценной реликвией — его телом, при поддержке Генриха II и большой группы выдающихся церковнослужителей получили от папы Александра III буллу о его канонизации. Александр возвел его в ранг святого; монахи Вестминстерского аббатства установили раку с его мощами позади высокого алтаря. На глазах народа была провозглашена святость королевской власти. В те времена люди с трудом проводили различие между королем и его функциями — это было единое целое; верность имела личную направленность на человека. Но в XII в. утверждали, что король может делать святые дела, даже если он сам не святой, как священник.

Во времена Вильгельма Рыжего и Генриха I нормандский священник не знал меры, говоря о короле, его власти и его личности. Священное миропомазание изменяет человека, делает его помазанником Божиим, наместником Христа, его alter ego (другое «я» — лат.), святым исполнителем святых функций. Нормандский аноним, одно время известный как Аноним из Йорка, здесь представляет старые традиционные понятия о королевской власти и Божественном происхождении короля, доведенные до логической крайности с помощью возрожденной логики конца XI в. Он также предлагал на обсуждение учение, которое имело тенденцию вбить клин между королем и его функциями: нравственной властью, которую он приписывает королю, могли бы обладать Альфред или Эдгар или даже Эдуард, но вряд ли Вильгельм Рыжий или Генрих I. Тем не менее во времена нормандцев сакральность власти короля принималась всеми, хотя и отвергалась в своей крайней форме папой римским. Самым интересным из чудес, сотворенных Эдуардом, был первый в Англии пример «прикасания к золотушному» для излечения от золотухи. Вскоре это стало обычной королевской практикой во Франции и Англии. По-видимому, она существовала уже во времена Генриха I, наверное, чтобы подчеркнуть священную власть, которую Генрих унаследовал, родившись после того, как его родители были миропомазаны монархами, и которую он утвердил, женившись на наследнице рода Кердика.

Нормандские короли были святыми людьми, как и их предшественники, они перенимали многое из того, что они находили в каждом аспекте своей королевской власти. Сфера их деятельности не сильно отличалась от сферы деятельности саксонского короля, хотя объем административной работы при дворе и в королевской семье постоянно увеличивался. Но их одежда и постройки, в которых они жили, изменились больше. Беовульф, подобно неизвестному воину из Саттон-Ху, отличался своими дорогими доспехами, особенно шлемом, «инкрустированным золотом, скрепленным роскошными обручами и украшенным изображениями вепрей». На гобелене из Байо Вильгельм и Гарольд изображены в полном комплекте доспехов, но их нельзя отличить от их приближенных, разве что благодаря надписям. На всех надеты кольчуги, конические шлемы с щитком для носа, а в руках ромбовидные щиты и меч, или булава, или топор, или копье. Шлем с короной, отличительный головной убор королей, видимо, вошел в употребление с Генрихом I (1100—1035). Но гобелен также изображает Эдуарда и Гарольда, сидящих на троне как короли, с особыми королевскими эмблемами. Золотой шлем был, очевидно, самым древним головным убором саксонских королей, а украшенная драгоценными камнями корона позднероманского стиля появляется на первых монетах. Мы не знаем, когда впервые была надета корона. Она есть на некоторых монетах короля Этельстана (925— 939) и на его же портрете (иллюстрация 6а). Королевские знаки отличия появились во время коронации короля Эдгара в 973 г. Скипетр наряду с короной стал использоваться в качестве особого символа королевской власти, и к нему вскоре добавилась держава — в подражание франкским и германским монархам, особенно германскому королю Отгону Великому, который был коронован как римский император в 962 г. Корона Этельстана представляла собой обыкновенный металлический обруч с зубцами, простой по форме. Ко времени правления Эдгара зубцы превратились в геральдические лилии; такая корона изображена на портретах Эдгара, Кнуда, Эдуарда Исповедника и Гарольда. Корона Завоевателя была работы греческих умельцев, покрыта арабским золотом (так повествует нам Гай Амьенский) и украшена египетскими самоцветами; она сверкала металлическими звездами и драгоценными камнями на двойном обруче. По форме она, возможно, напоминала венгерскую корону XI в. и, наверное, корону Отгона Великого, которая в наши дни находится среди императорских сокровищ в Вене. В ней можно увидеть сознательное подражание Вильгельма величию германских императоров. Он укреплял свои собственные сомнительные притязания, еще больше усиливая внешнее великолепие королевской власти.

Очень трудно воссоздавать дворцы первых нормандских королей. В настоящее время не сохранилось ничего от первых дворцов в Вестминстере или Винчестере, самых основательных из всех их дворцов. Возможно, Чеддар, которым еще пользовались до времен правления короля Иоанна, покажет, изменили ли нормандцы в корне стиль жизни своих предшественников. Насколько нам известно, сначала их дворцы не отличались чем-то особенным: это был большой комплекс построек с огромным пиршественным залом посредине. У нормандцев была страсть к возведению больших построек из камня, и с течением времени огромный зал с пристройками из бревен заменил зал из камня, подобно прекрасному огромному залу Винчестерского замка. Но он относится к XIII в. и находится на месте замка, а не старого дворца.

Каменный замок был характерным новшеством нормандцев. В каждом большом городе нормандцы строили замок — многие из них от имени короля. И каждый нормандский барон имел свою резиденцию в одном или иногда нескольких замках. Сначала они не всегда строились из камня. Но сам Завоеватель завел моду, которой с все возрастающим рвением следовали в XII и XIII вв. крупные бароны, — строить большие каменные замки, которые могли служить и крепостью, и жилищем. В большинстве больших замков, как и в королевских дворцах, главные постройки домашнего назначения не были частью укреплений, хотя они могли примыкать к замковым стенам с внутренней стороны. Но в огромной главной башне лондонского Тауэра (см. вклейку), построенной самим Завоевателем, главные жилые комнаты были включены в состав центральных оборонительных сооружений замка. Помимо погребов, комнат для стражи и небольших домашних служб в этих огромных каменных башнях обычно находились два помещения общего пользования, расположенные либо рядом друг с другом, либо одно над другим, и часовня. В часовне король или крупный феодальный сеньор каждое утро слушал мессу, а если он был особенно благочестивым, то посещал и другие службы тоже. В большом зале жили, ели и спали его домочадцы; в другом зале, который представлял собой помещение, обычно такое же или почти такое же большое, как и зал, король собирал совет и жил, удалившись от толпы, со своей семьей и ближайшими советниками и слугами. Здесь же находились его драгоценности и та часть его казны, которую он возил с собой. Этот зал, возможно, в каком-то смысле исполнял функцию личных покоев короля, но ему очень редко удавалось в нем побыть одному или вообще не удавалось. Вполне возможно, что король с королевой имели больше возможностей побыть наедине в своих дворцах больших размеров. И в конце Средневековья в больших домах стало появляться больше личных покоев. Время, когда люди, занимавшие и менее заметное положение в обществе, стали иметь личные покои, когда любой человек мог надеяться провести в одиночестве хотя бы самые интимные моменты своей жизни, было в далеком будущем. Залы и замки были предназначены для демонстрации богатства, а не для удобства. По праздникам Хеорот увешивали «золотыми гобеленами» и другими украшениями, как и многие нормандские замки. Но их прочная мебель состояла лишь из лавок и столов. Когда наступала ночь, лавки убирали, а «на полу расстилали постельные принадлежности и подушки». Вероятно, и в нормандском замке было не иначе. Стену украшали гобелены, но на полу, вероятно, не было ковров, на стульях не было обивки, а в окнах — стекол. Стекло стало входить в моду в XII в., но на протяжении Средневековья оно оставалось редкостью и роскошью, а знатный человек, имевший оконные стекла, возил их с собой из дома в дом. Так как зал обычно освещал и согревал огромный открытый очаг, расположенный посередине, то открытые окна имели свои преимущества, но нормандцы никогда не жили без сквозняка.

Подобно Эдуарду Исповеднику, нормандские короли были страстными любителями охоты. Они многое добавили к понятию «лес», которое означало не местность, покрытую деревьями, а пространство, на котором действовали особые законы, приводились в исполнение особые наказания, предназначенные для обеспечения сохранности дичи, особенно оленей и кабанов. В таких местах звери были ценнее, чем люди. Хорошо известно, что первые нормандцы создали или, скорее, расширили Нью-Форест (в переводе с английского «Новый Лес». — Пер.). Менее известно, что они могли проехать верхом из Виндзора через Нью-Форест к морю, не покидая территорию, на которой действовали лесные законы, что все графство Эссекс было «лесом», что лишь три английских графства были полностью независимы от лесного закона и что, вероятно, не было в Англии уголка, удаленного от леса более чем на пятьдесят миль. Вильгельм I, пишет английский летописец, любил крупных оленей так, будто был их отцом.

Жизнь Эдуарда Исповедника на склоне дней, по-видимому, была относительно спокойной. Нормандские короли редко жили в мире с соседями и никогда—с самими собой. Их жизнь представляла собой активную и лихорадочную деятельность: они охотились, сражались, занимались зачатием детей, ведением переговоров для заключения выгодных браков своих детей, принимали прошения, определяли размер налогов для баронов, выносили приговоры, боролись за поддержание элементарного порядка и благосостояние страны, основывали монастыри, предавались традиционному, иногда сенсационному благочестию и совершали обычные преступления.