Глава 14 ШВЕЙЦАРСКИЙ АНТРАКТ

Глава 14

ШВЕЙЦАРСКИЙ АНТРАКТ

Вечером 28 апреля 1944 года легкий весенний ветерок гулял над аэродромом Гагенау. Из-за весны или из-за перемены обстановки мы так расслабились? В любом случае экипажи пребывали в отличном настроении. Может быть, причиной того был сам городок Гагенау? Все здесь было другим, более беззаботным и очаровательным. Что-то приятное витало в воздухе. В таком приподнятом настроении мы и встретились на инструктаже на командном пункте в 21.00. Командир тоже выглядел веселым. Можно подумать, что в штабе 3-й эскадрильи 6-го крыла ночных истребителей готовятся к дружеской пирушке, а не к боевой операции. На самом деле мы не ждали, что нас пошлют на задание: слишком ясной была погода. Несколько пушистых облаков на высоте в 6000 футов не могли затмить серебристый свет луны. Такая погода слишком невыгодна для томми, и мы начали планировать, как проведем неожиданный ночной выходной. Наш адъютант обнаружил в Гагенау прелестный ночной кабачок «У Ивонны» с музыкой, вином и всем, что только может пожелать ночной летчик-истребитель. Встречу назначили на 02.00. Поздновато, конечно, сейчас было только 22.00. А как говорит старая пословица, многое может случиться в чудесную весеннюю ночь.

На летном поле стоял новенький самолет, который я пригнал из Пархима: мой личный С9-ES, оборудованный по последнему слову техники. Снаружи он казался почти безобидным, так как от носа до хвоста был выкрашен белой краской, однако стволы пушек выглядели совсем не игрушечными. Новое оборудование включало усовершенствованную радиолокационную аппаратуру «Наксос». Если в кромешной тьме британский ночной истребитель пытался подкрасться сзади, этот прибор издавал сигнал предупреждения на дистанции 500 ярдов. Немедленная смена курса, и преследователь с преследуемым менялись местами. К тому же альтиметр был электрическим – тоже прекрасное изобретение. И радар первоклассный. Он неизменно обнаруживал бомбардировщик на расстоянии 6000 ярдов и вел истребитель к добыче, как нить Ариадны. И наконец, вооружение: впереди две пушки и четыре пулемета; еще две пушки нацелены вверх – новинка, введенная моими экипажами, а теперь производимая на заводах Мессершмитта. Я искренне гордился своим C9-ES и сожалел, что вряд ли в эту ночь выпадет шанс проверить его в деле.

Прошло десять минут. Никто не думал о сне. В ту ночь Бринос, наш офицер разведки, должен был лететь со мной радистом, так как мой постоянный радист Грасхоф находился в четырехдневном отпуске.

Еще через десять минут поступил приказ: «Всем самолетам лететь в сектор „Нанси“. Группа британских бомбардировщиков направляется к Южной Германии».

– Какая жалость. Я так хотел повеселиться «У Ивонны», – сказал я экипажу.

– Не переживайте, – отозвался Кампрат. – Сегодня вечером я собью своего первого томми.

Стрелок, обер-фельдфебель Мале, ничего не сказал и, как обычно, занялся пушкой и пулеметом. Мою офицерскую фуражку он из суеверия оставил на складе боеприпасов. В 00.48 мы взлетели против юго-западного ветра и направились к сектору «Нанси». На высоте 6000 футов, пролетев сквозь перистые, похожие на вату облака, мы вынырнули в прекрасное чистое небо. При такой видимости можно было обнаружить врага на расстоянии 1000 ярдов. Ровно в 01.10 мы набрали боевую высоту в 15 000 футов. Бринос настроился на волну наземного поста наведения и узнал, что авангард британских бомбардировщиков летит к западу от «Нанси» курсом юго-юго-восток. Через несколько секунд мы должны были увидеть первый пик на нашем радаре. Я кружил к западу от «Нанси», прощупывая ночное небо своим SN-2. Раздался спокойный голос Бриноса:

– Внимание. Появились первые зигзаги. Поверните чуть левее.

Я повернул. Стрелка гирокомпаса сместилась со 160 градусов к 130.

– Цель примерно в двух с половиной милях по курсу. Полный газ, – доложил Бринос.

Через несколько секунд мой высокоскоростной C9-ES сократил дистанцию до 1000 ярдов. Вражеский бомбардировщик мог появиться в любую секунду. Я продолжал сближение, пока не увидел черный силуэт противника. Британский самолет мирно летел, слегка виляя, чтобы избежать атаки. По крыльям я узнал четырехмоторный «ланкастер». Бринос выключил свой SN-2, готовясь к воздушному бою. Оставив луну за спиной, мы медленно подкрадывались к бомбардировщику. Британский пилот, должно быть, заметил нас, так как повернул вправо и взмыл вверх, создавая более выгодную позицию для своего хвостового стрелка. Я не отставал. «Перспекс» стрелковой башни мерцал в лунном свете. В тот момент, как я поймал хвост британца в перекрестие своего прицела, он открыл огонь из всех своих орудий. Стая светлячков слегка задела мой самолет, но, чуть надавив на рукоятку, я выскользнул из опасной зоны. Теперь я летел ниже томми, приближаясь к нему на скорости «подъема». Так хвостовой стрелок не мог достать меня, но средний все еще представлял опасность. На этот раз я не сомневался, что должен стрелять первым. В тот момент, как показались сверкающие выхлопами патрубки, я выстрелил в точку между двумя моторами.

Должно быть, противник открыл огонь одновременно со мной, так как его трассирующие пули вонзились в мои крылья. Я увернулся.

– Томми горит! – закричал Бринос в радиотелефон, чуть не оглушив меня. Действительно, крыло британца горело, но он невозмутимо продолжал полет.

Дать по нему еще одну очередь, думал я, подбираясь ближе. Но вражеский самолет был сильно поврежден, и жадные языки пламени мрачно сияли в темноте, освещая красные, белые и синие круги. Мы продолжали преследование, наблюдая за происходящим. Один из членов экипажа выпрыгнул. Его тело сверкнуло на фоне пламени и исчезло из виду. Один за другим британцы покидали горящий самолет – всего восемь человек. Они выпрыгнули вовремя. Секунду спустя взорвался левый бензобак и самолет рухнул на землю, оставив за собой длинный огненный след. Зачарованный потрясающим зрелищем, я вошел в вираж. Яркая комета исчезла в облачной гряде. Через несколько секунд столб пламени пронзил тьму. Первая победа в ту ночь!

Мои товарищи наверняка были поблизости: через несколько секунд второй горящий бомбардировщик сорвался с небес. Я вызвал по радиотелефону своего радиста, но ответа не получил. Я крыльями подал сигнал, что хочу что-то сказать. Опять никакого ответа. Тогда я сильно лягнул рукоятку управления, и, наконец, Бринос откликнулся. По его голосу я заподозрил неладное. Но нет, он и стрелок были в восторге.

– Порядок, продолжайте, – сказал Бринос и отключился.

Надо будет запретить ему так неуважительно разговаривать со мной, раздраженно подумал я и потребовал нормального ответа.

– Продолжайте в том же духе, старина. У вас все отлично получается, – невозмутимо ответил Бринос. Тишина в наушниках, отрыжка.

Ну и ну! Они пьют коньяк! Ладно, парни, я вам это припомню…

Я заложил крутой левый вираж, дернул ручку управления и услышал жуткое ругательство. Резкий звук удара. Треск стекла. И запах коньяка заполнил кабину. Видимо, мне придется довольствоваться запахом. Я выровнял самолет и опустил нос. В результате стрелок и Бринос треснулись головой о крышку.

– Достаточно, – послышалось сзади. Мне удалось привести их в чувство.

– Добавлю на земле, – коротко заявил я и запросил новый курс.

Строй бомбардировщиков приближался к Фридрихсхафену. Бринос подвел меня к следующему противнику. В разгар операции он сказал:

– Не волнуйтесь так, старина. Я только что заработал Железный крест. Нельзя же было это не отметить. Главное – вы молодчина.

Я не ответил. Всего через двадцать минут наш второй бомбардировщик пылающим факелом упал в Констанцское озеро. Но теперь бомбовый ковер накрывал город Цеппелин. Целью были заводы Дорнье компании «Цеппелин», заводы Майбаха и фабрика, выпускающая шестерни. 40 000 зажигательных и 4700 фугасных бомб упали в ту ночь на Фридрихсхафен, уничтожив две трети города. Завершив свое жуткое дело, бомбардировщики полетели на запад над Констанцским озером к Швейцарии. Я еще раз взглянул на горящий город и кроваво-красные воды озера. Нельзя было терять ни минуты. Томми набирали высоту и, опустошив бомбовые отсеки, летели очень быстро.

– Шкипер, летать над Швейцарией строго запрещено, – подал голос Бринос. – Швейцарские зенитчики получили приказ стрелять по любой цели, английской, американской или немецкой.

– Иди к черту, – прервал Мале. – Если британцы там летают, значит, можем и мы. Пошлем швейцарцам подарочек – отличный жирный бомбардировщик.

Я медленно сокращал дистанцию. 800 ярдов. Прожекторная зона была не очень далеко, и я узнал силуэт вражеского самолета. Снова четырехмоторный «ланкастер». Лучи прожекторов исчезли, но я видел британца, и скоро в моем прицеле появился его хвост. На дистанции 100 ярдов трассы наших снарядов перекрестились. Я услышал дробь пуль по обшивке своего самолета, а чуть позже почувствовал запах дыма.

– Горим! – завопил Мале. – Горит правый мотор.

Я подскочил, будто меня ужалил тарантул, и бросил машину в пике, закрыв пожарный кран. Затем я дал полный газ, чтобы сжечь остатки топлива, выключил зажигание и с тревогой уставился на горящий мотор. Если бы по соседству оказался британский ночной истребитель, нас можно было бы считать покойниками. Бомбардировщик же, кажется, обрадовался тому, что избавился от нас. Вдруг вспыхнули двадцать или тридцать прожекторов, и стало светло как днем. Ориентироваться стало невозможно. Войдя в штопор, я в ужасе таращился на грозный световой конус.

– Выпустите сигнал бедствия, или мы рухнем! – крикнул я экипажу, пытаясь подчинить себе самолет. Но это было невозможно. Только когда на земле увидели сигнал бедствия и выключили прожекторы, я сумел выровнять машину.

Мы потеряли 3000 футов высоты, и электрический альтиметр показывал всего 4500. Хорошенькое дело. Я мысленно проклинал швейцарцев. Пламя в моторе потухло, значит, все не так плохо. Однако не успел я на несколько секунд выровнять самолет, как швейцарцы снова включили свои прожекторы. Вероятно, мой белоснежный самолет служил им отличной тренировочной целью. Мале немедленно выстрелил еще одной ракетой: он с ужасом представил, как мы грохнемся на землю. Мы летели слишком низко. Швейцарцы наконец выключили прожекторы, выпустили зеленые ракеты и осветили летное поле: категорический приказ приземляться. Но мы не собирались сдаваться так легко.

Мы работали по плану. Мале стрелял зелеными ракетами, которые означали, что мы желаем совершить посадку. Снизу нам отвечали зелеными ракетами и мигали аэродромными огнями, подавая сигнал, что нас поняли. О, если бы работал второй мотор! Я резко спикировал, чуть не задев прожекторную батарею, и полетел на север над кронами деревьев. С двумя моторами все было бы просто, но лопасти левого винта замерли, и только чудом мой самолет еще болтался в воздухе.

Тем не менее, я пытался выбраться из прожекторной зоны. Швейцарцы заметили мой вираж, и прожекторы вспыхнули так ярко, что я перепугался. На этот раз Мале стрелял красными ракетами, пока ракетница не раскалилась, но швейцарцы упрямились. Я выжимал из самолета максимум возможного. Свет ослеплял меня, и через несколько минут я совсем растерялся. Мы снова спикировали и уперлись в зловещие глаза прожекторов.

– Красные ракеты, Мале, красные! Иначе нам конец.

Самолет угрожающе засвистел. Слава богу, швейцарцы выключили прожекторы. Секунду я еще ничего не видел, а потом заметил освещенный аэродром… позади. К счастью, мне удалось слегка набрать высоту, и вовремя! Альтиметр показывал 1000 футов. Теперь, если мы действительно хотим избежать крушения, придется забыть о цирковых трюках. Мале выпустил зеленую ракету, и удовлетворенные швейцарцы ответили тем же. Я сделал широкий круг. Впереди мелькали манящие огни взлетно-посадочной полосы. С одним мотором мне было не до шуток. Самолет опустился и коснулся идеального бетона возле первой белой лампы. Как чудесно снова оказаться на твердой земле, пусть даже и швейцарской. На данный момент мы в безопасности. Я выключил фары и в маячивших впереди силуэтах опознал американские «боинги». «Летающие крепости» стояли вплотную друг к другу. Швейцарцы направили луч прожектора прямо мне в лицо. Снова ослепнув, я, чтобы не вмазаться в «боинги», всей тяжестью навалился на тормоза. Вероятно, швейцарцы опасались, что в последний момент я снова попытаюсь взлететь, но на одном моторе это было невозможно. Мой С9-ES медленно, будто неохотно, остановился.

Вдруг рядом со мной на крыле появилась какая-то фигура. Я открыл фонарь кабины и уже собрался открыть рот, как мне в шею уперлось дуло револьвера. Я потерял дар речи.

– Вы находитесь на швейцарской земле! – крикнул парень мне в ухо. – Не пытайтесь бежать, или я применю оружие.

Какая жалость, что я выключил моторы, подумал я. С каким огромным удовольствием я дал бы полный газ и стряхнул этого парня с крыла вместе с его револьвером. Но в моем положении сопротивление было бессмысленным, так что я подчинился. Мы знали, что приземлились в Цюрих-Дюбендорфе. Несколько подавленные, мы вылезли из самолета. Наши секретные документы уже были распиханы по карманам, и мы ждали, когда представится шанс уничтожить их. Бринос наткнулся на швейцарского солдата, сжимавшего винтовку с примкнутым штыком, и ужаснулся.

– Убери этот жуткий ножик, – сказал он добросовестному служаке, и тот, уважив офицерскую фуражку, опустил винтовку.

Я и Мале не выдержали и рассмеялись, атмосфера разрядилась. Швейцарский офицер убрал револьвер и предложил нам сигареты.

На «мерседесе» нас отвезли в офицерский клуб-столовую. Похоже, там проходил торжественный прием. Несмотря на поздний час, нас встретила стюардесса в красном вечернем платье. Она позаботилась о том, чтобы мы поели. Еда была великолепной, но слишком жирной для наших желудков, измученных военным пайком. В соседних комнатах было очень оживленно, и я спросил швейцарского офицера, что там происходит.

– Ваши коллеги с другой стороны фронта совершили днем вынужденную посадку. Полагаю, вы слышали о крупномасштабном налете на шарикоподшипниковый завод во Швейнфурте. Союзникам там здорово потрепали хвостовое оперение. Немецкие истребители сбили больше сотни самолетов, а девять были вынуждены приземлиться здесь. Одни с простреленными моторами, другие с половиной хвоста, а третьи – с ранеными на борту. Теперь они отмечают свой личный конец войны. Швейцария их интернирует.

Горькие новости. Провести остаток войны в Швейцарии? Ни за что на свете. Для начала необходимо избавиться от секретных документов, а там посмотрим. Отлично поев, мы выразили непреодолимое желание посетить туалет, но швейцарский охранник не отставал ни на шаг и стоял за дверью, которую пришлось оставить открытой. Мы сидели в кабинках, размышляя о том, как избавиться от документов. Сидели мы долго, и охранник стал проявлять нетерпение. Улучив мгновение, я вытащил документы из наколенного кармана и бросил их в унитаз. Затем я дернул цепочку, и документы исчезли навсегда. Мои товарищи, должно быть, поступили так же: когда мы покинули туалет, они выглядели заметно спокойнее.

Американцы, успевшие узнать о нашем появлении, приветствовали нас с потрясающей вежливостью: похлопали нас по спинам, как закадычных друзей, и предложили шампанское.

– Дьяволы с «мессершмитта»! Почему вы деретесь за Гитлера? Гитлер капут! Германия капут! Все капут!

Мы не мешали американцам болтать, курили их «Честерфилд» и предлагали взамен наши немецкие сигареты. Они очень удивились, увидев, что у нас еще есть курево, и с радостью приняли сигареты, но после первых затяжек выбросили их и обозвали вонючей травой. От крепкого виргинского табака у меня закружилась голова. Я вытащил из пачки свою сигарету, отказавшись от американских.

– Сигареты нехорошие? – спросил один из капитанов.

– Сигареты хорошие, слишком хорошие, – со смехом ответил я.

Янки расхохотались. Швейцарские офицеры радовались, что пилоты двух воюющих стран так мило общаются.

Появившийся вскоре швейцарский полковник стал по очереди вызывать нас в свой кабинет на допрос. Возился он с нами недолго.

Меня он спросил:

– С какого аэродрома вы взлетели и к какой части принадлежите?

– Полковник, подобные вопросы бесполезны. Ни от меня, ни от моего экипажа вы не получите никакой информации. Мы хотим вернуться в Германию как можно быстрее. Пожалуйста, будьте добры известить нашего военного атташе.

Полковник, видимо, ожидал такой ответ, так как отпустил нас. С того момента нам не разрешали общаться друг с другом. Окна отведенных нам для сна комнатушек были зарешечены, а за дверью караулил швейцарский охранник. Совершенно измученный, я рухнул на свою койку и сразу крепко заснул. На следующее утро я не сразу понял, где нахожусь, а потом весь день не видел свой экипаж. Необходимые формальности были выполнены, и нас снова забрали на допрос. Швейцарец вел себя вполне корректно, но я ощущал смутное беспокойство. В бесконечном ожидании прошел второй день. Мои парни перестукивались через стены своих камер, а в моей голове зародился план побега. Я не собирался оставаться в Швейцарии, но на третий день нас под серьезной охраной на поезде перевезли в Берн.

Мы очень удивились, когда получили номера в отеле «Метрополь», а военных охранников сменил гражданский по фамилии Фукс. Нас посетил немецкий генеральный консул. Нам пришлось снять форму, так как в интернациональном Берне она могла вызвать нежелательные инциденты. Три немецких летчика в потрепанных мундирах люфтваффе вошли в магазин, а через полчаса на улицу вышли три гражданских франта. Немецкий консул заплатил за наши обновки и выдал значительную сумму на карманные расходы. Мы слонялись по городу, как обычные безобидные швейцарские граждане. В магазинах в изобилии было все, что давным-давно исчезло в Германии. Кинотеатры, кабаре, танцзалы и бани работали до поздней ночи. Освобожденные от напряжения военных будней, вдыхая теплый весенний воздух, мы наслаждались свободой на полную катушку.

Как только мы вошли во вкус, наш вежливый опекун Фукс сообщил, что в течение нескольких дней нас обменяют на трех британцев. Три британских офицера бежали из немецкого концлагеря в Италии и попросили убежище в Швейцарии. Ничто не могло помешать обмену трех немцев на трех наших врагов. В конце мая 1944 года наш отдых в золотой швейцарской клетке подошел к концу. Немецкий военный атташе, генеральный консул и несколько немецких семейств проводили нас на вокзал. Когда запыхтел паровоз, поезд тронулся, а наши друзья замахали на прощание, Мале высунулся из окна:

– Не занимайте наши номера. Мы скоро вернемся.

Даже швейцарские офицеры смеялись и махали нам вслед.

«Дома на родине начинается новая жизнь», как поется в песне. Да, жизнь с сиренами воздушной тревоги, со светомаскировкой поездов, направляющихся к Берлину. На границе мне вручили подарок немецкого консула – 10 000 швейцарских сигарет. То-то обрадуются парни нашей эскадрильи!

В Берлине мы в штатской одежде явились в генштаб. Дежурный офицер выслушал наш доклад и рассказал о том, что происходило в кулуарах во время нашего отсутствия.

Через девять часов после моей вынужденной посадки в Цюрихе к нашим родным в Хомберге, Альтенбурге и Бреслау явились гестаповцы. Они провели обыски, забрали фотографии и письма, дома опечатали, а наши семьи арестовали и отправили в гестапо. Гиммлер действовал быстро и эффективно. В тот же день двое мужчин в штатском с дипломатическими паспортами отправились из Берлина в Цюрих и Берн. Один из них получил задание взорвать мой самолет, а другой должен был застрелить меня. Наших родных непрерывно допрашивали. Поскольку ничего выудить из них не удалось, их просто оставили в тюрьме. Еда была отвратительной, камеры – грязными и вонючими. И никакой воды.

О происходящем вскоре узнали в штабе 1-й дивизии истребительной авиации. Геринг пришел в ярость. Гиммлера, главу тайной полиции, это не тронуло, но приказы об арестах родственников и моем уничтожении он все же отменил. Офицера СС, замаскированного под гражданское лицо, остановили на границе срочной телеграммой, но второй эсэсовец, который должен был взорвать мой самолет, границу уже пересек. На третий день нашего интернирования мой C9-ES взорвался на аэродроме Цюрих-Дюбендорф при таинственных обстоятельствах. На седьмой день моих родных освободили, предварительно взяв с них подписку, что они ни словом не обмолвятся о том, что с ними случилось.

Я был потрясен услышанным и немедленно позвонил домой успокоить родителей. На следующий день мы вылетели из Берлина в Гагенау, в Эльзас. Нас встречала вся эскадрилья. Все были счастливы, а когда я вытащил пачки сигарет и раздал их товарищам, счастью не было предела. Мы разговаривали до поздней ночи.

Я съездил в Хомберг навестить родных и нашел их в очень подавленном состоянии. Неожиданный арест и заключение в гестаповской тюрьме подорвали их нервную систему, ведь они даже не знали причин. Ни партия, ни правительство не сочли необходимым извиниться за допущенную ошибку. Только офицер генштаба выразил соболезнования по поводу действий гестапо. Вернувшись в Гагенау, я вновь приступил к своим обязанностям. Мой постоянный радист фельдфебель Грасхоф, отозванный из отпуска из-за нашего путешествия в Швейцарию, был счастлив видеть меня целым и невредимым. В тот же вечер мы атаковали британские бомбардировщики, совершавшие налет на Франкфурт.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.