АГОНИЯ

АГОНИЯ

О последних днях Гитлера в бункере написано немало, но, по-моему, гораздо меньше известно о том, что агония фюрера началась намного раньше и продлилась целый год. Началась она 20 июля 1944 года, когда на него было совершено покушение. Заговорщики, генералы и офицеры, понимавшие, что в то время Германия под руководством фюрера была уже обречена, решили от него избавиться и тщательно разработали свой план. Фюрер спасся случайно. Подложенная под него бомба должна была взорваться во время очередного совещания в его ставке «Волчье логово» в Растенбурге. Но фюрер неожиданно, перед самым совещанием, перенес место и время традиционного обсуждения положения на фронтах, поэтому заговорщикам пришлось срочно перестраиваться. В результате от взрыва погибло и было ранено несколько человек, а фюрер отделался легкими ранениями и ожогами, на некоторое время потерял слух, и у него была парализована одна рука.

Сначала казалось, что он спокойно перенес случившееся. В тот же день он заявил: «После моего сегодняшнего спасения от верной смерти я более чем когда-либо убежден в том, что смогу довести до счастливого конца наше общее великое дело». В этом заявлении был все тот же прежний фюрер, который обожал такого рода пророчества, несмотря на то, что они далеко не всегда сбывались. Но, похоже, покушение, устроенное людьми из самого близкого окружения, сильно потрясло его. Он быстро и жестоко расправился с заговорщиками. Истязания, которым они были подвергнуты, не поддаются описанию, но о них известно достоверно: все допросы, пытки и казни снимались на кинопленку, и фюрер каждый вечер смотрел эту страшную хронику с невероятным удовольствием. Вот тогда, можно сказать, и началась его предсмертная агония. Будучи по натуре человеконенавистником, он никогда не задумывался о том, что нес гибель миллионам людей, но в таком вот наслаждении при виде мучений своих врагов раньше замечен не был. Потрясенный покушением Гитлер стал еще больше походить на Сталина, который отличался редким садизмом по отношению к своим жертвам из числа близких ему людей, в том числе даже родственников.

После покушения Гитлер быстро слабел физически, но с еще большим ожесточением сеял смерть вокруг себя. В сентябре 1944 года он издал приказ об образовании «фольксштурма» — ополчения (вспомним о нашем ополчении 1941 года, в рядах которого погибло несметное число совершенно необученных и не подготовленных к войне людей, в основном зрелого и пожилого возраста). В «фолькс- штурме» были собраны старики, инвалиды и подростки, конечно, необученные и плохо вооруженные. Был издан приказ, который будто у самого Сталина был списан: «Ответственность ва служащих вермахта, которые, сдавшись в плен, изменяют родине и которых немецкий суд приговорил к смертной казни, несут родственники: они должны поплатиться либо своим имуществом, либо свободой, либо жизнью». Были созданы так называемые полевые суды (как у нас военные трибуналы), каждый из трех человек (как наши печально известные «тройки»), они выносили, как правило, только смертные приговоры, по которым были расстреляны тысячи и тысячи «изменников родины». В приказе о создании полевых судов говорилось: «Смертный приговор приводить в исполнение через расстрел поблизости от места суда. А если дело идет об особенно бесчестных подлецах, то — вздергивать их на виселицу».

В начале 1945 года фюрер решил срочно уничтожить миллионы узников фашистских концентрационных лагерей. Он передал это распоряжение одному из руководителей СС, Г. Бергеру, который так вспоминает об этой встрече с фюрером: «Рука у него дрожала, нога тоже, голова дергалась, и он, не переставая, выкрикивал: “Всех расстрелять! Всех расстрелять!”» В приказе, разосланном комендантам концлагерей, требовалось применять «упрощенную обработку ликвидированных особей» (то есть жертв массового террора, казней). При оформлении этих преступлений рекомендовалось «экономить бумагу и время» и «тщательно устранять следы обезвреживания» (то есть массовых убийств узников). Существует много свидетельств, что точно так же поступали наши карательные органы с заключенными советских тюрем и концлагерей при повальном отступлении Красной Армии в 1941 году. Затянувшаяся предсмертная агония фюрера отличалась, как всегда у него это бывало, самыми неожиданными поворотами изощренного рассудка. Так, стоя уже одной ногой в могиле, он забеспокоился по поводу возрождения и обновления «биологического потенциала Германии».

Фюрер изложил свои соображения на эту тему М. Борману, который их записал, и текст сохранился. Оказывается, Гитлер был обеспокоен тем, что после окончания войны в Германии останется несколько миллионов женщин без мужей, собирался решить эту проблему таким образом: «Мы должны стремиться к тому, чтобы женщины, которые после войны не смогут выйти замуж, вступали бы в длительные связи с женатыми мужчинами, для того чтобы производить на свет как можно больше детей». Фюрер далее заявлял, что такие связи должны будут официально приравниваться к браку, то есть фактически ратовал за многоженство, вторая жена, по его проекту, должна была носить фамилию этого «мужа». Он призвал также вообще расширять внебрачные отношения. И, как обычно, одновременно со всеми этими предложениями фюрер требовал строго наказывать тех, кто не согласится с такими начинаниями. Он патетически восклицал: «Представьте себе только, какая это будет потеря в дивизиях через 20–45 лет». Вот где, оказывается, была собака зарыта! Фюрер до конца оставался верен себе…

Еще больше обострила агонию Гитлера измена его ближайших сподвижников, о которой он успел узнать накануне своего конца, и это привело его в бешенство. Как-никак его довольно монолитная команда сложилась еще в 20-е годы, и вот эти самые верноподданные из верноподданных оказались способными на измену своему фюреру. Известно, что Геринг и Гиммлер пытались в конце войны договориться о сепаратном мире с Англией и США. Как бы в поддержку этого замысла немецкие части сражались в то время против западных союзников совсем не так упорно, как против советских войск, а в некоторых случаях даже сдавались в плен без боя американцам и англичанам. В самые последние дни войны, при сражении за Берлин, немцы отчаянно пытались удержать свои позиции против наших войск и открыть дорогу на город западным вооруженным силам. Гиммлер в те дни заявил графу Бернадотту, представителю шведского Красного Креста: «В том положении, какое сейчас создалось, у меня развязаны руки. Чтобы спасти возможно большие части Германии от русского вторжения, я готов капитулировать на западном фронте, с тем чтобы войска западных держав как можно скорее продвинулись на Востоке». Наш решительный штурм сорвал этот план, правда, он стоил нам последних тяжелых жертв завершавшейся на этом войны. Вообще наше наступление на Берлин в последние недели войны и само сражение за город до сих пор по-разному оцениваются историками, по мнению многих оно носило больше политический характер, нежели стратегический, это стоило нам очень больших жертв, хотя, конечно, и без них Берлин на неделю раньше, на неделю позже все равно бы пал. Но вопрос стоял так: чей флаг первым взовьется над поверженной германской столицей? С точки зрения исторической логики право на это было, конечно же, за нами.

Отношение многих ближайших соратников к своему фюреру начало меняться отнюдь не в огне берлинской битвы, а гораздо раньше. Еще в марте 1945 года Гитлер посетовал своей секретарше: «Я не могу положиться ни на одного человека, все меня предают. От этого я совершенно болен». А уже перед самым падением Берлина он кричал в своем бункере: «Все руководство авиации надо повесить без промедления!» Но не было уже места и времени для виселиц, и разбежались кто куда палачи. Узнав об измене Гиммлера, фюрер заплакал и заявил: «Никто меня не щадит. Мне пришлось испытать все — разочарование, предательство… А теперь еще и он. Все кончено. Нет такой несправедливости, какую бы мне не причинили». Даже в своем завещании он не забыл об «изменниках»! «Накануне моей смерти я изгоняю из партии бывшего рейхсмаршала Германа Геринга и лишаю всех прав… Я изгоняю из партии бывшего рейхсфюрера СС и имперского министра внутренних дел Генриха Гиммлера и лишаю его всех постов».

Более чем любопытно, что даже самые близкие к Гитлеру люди, Борман и Геббельс, еще задолго до его самоубийства задумывались о возможности переговоров с нами по поводу сепаратного мира. Этот, казалось бы, уже совсем безумный в то время план уходил своими корнями, конечно же, в их воспоминания о советско-германском сотрудничестве в 1939–1941 годах, о родстве двух идеологий, гитлеровской и сталинской, о сходстве и симпатиях между Гитлером и Сталиным. Вскоре после самоубийства фюрера, 1 мая, ранним утром, в расположение наших войск прибыл начальник генерального штаба германских сухопутных войск генерал Кребс и вручил нашему командованию письмо от Геббельса с предложением о «мирных переговорах между державами, у которых наибольшие потери в войне». Вот как заговорил самый главный нацистский идеолог! Утопающий пытался схватиться за соломинку. Узнав об отказе, он вместе с женой покончил жизнь самоубийством, отравив предварительно шестерых своих детей.

В свои последние дни фюрер не раз говорил о том, чего он больше всего боится: что его посадят в клетку и повезут показывать по разным странам. Он решил покончить жизнь самоубийством и объявил об этом приближенным. Перед Смертью он официально оформил брак с Евой Браун, которая много лет была его любовницей и всегда находилась при нем. Свадьба состоялась среди ночи, надо было успеть до захвата бункера нашими войсками. После свадьбы Гитлер продиктовал два завещания — политическое и личное.

30 апреля, среди дня, фюрер застрелился, а Ева Браун отравилась. Трупы надлежало сжечь, но в спешке сделать этого до конца не успели.

Среди наших военнослужащих в бункере фюрера одной из первых оказалась молодая переводчица штаба армии Елена Ржевская, прошедшая войну от Москвы до Берлина. Она официально участвовала в опознании тел Гитлера и Геббельса и в разборке всех захваченных в бункере документов.

Обо всем этом она подробно рассказала в своих воспоминаниях. Вот что она пишет о том, как на все случившееся отреагировал Сталин:

«19 мая прибыл из Москвы, из ставки, генерал, посланец Сталина, чтобы на месте все проверить и удостовериться в гибели нацистских лидеров. В Финове, где они были временно — от посторонних глаз — закопаны в землю и охранялись скрытым постом, мне пришлось — и повторно, и заново — переводить при опросах свидетелей опознания Гитлера и извлеченного из земли Геббельса с семьей.

В Финове майор Быстров провел дополнительно опознание Геббельса начальником его охраны Вильгельмом Эккольдом и другое — с участием Кеты Хойзерман, помощницы зубного врача Гитлера и нацистской элиты, чтобы еще и еще раз все задокументировать и сохранить.

Все проверивший, во всем удостоверившийся генерал, посланец Сталина, отбыл на доклад к нему. Вскоре нас известили: расследование считать завершенным.

Когда штаб нашей 3-й Ударной армии передислоцировался в Магдебург, там же, в Магдебурге, останки Гитлера и Геббельса были преданы земле».

Известно, что всю эту историю Сталин не сделал достоянием общественности, поэтому после войны долго ходило много разных слухов о конце фюрера. Сталин промолчал, наверное, потому, что очень хотел заполучить Гитлера живым…

Агония Сталина, как и в случае с Гитлером, тоже началась со взрыва бомбы, но не обычной, а американской, атомной. Выше об этом уже говорилось. Запад намного опередил Сталина (по его же вине, а не из-за отсутствия у нас светлых голов) в создании ядерного оружия. Ему, мечтавшему о мировом господстве (или — мировой революции), не оставалось ничего другого, как безраздельно царить только в СССР и так называемом социалистическом лагере, искусственно образованном после войны и придавленном нашим солдатским сапогом. Сталин, будучи уже не в силах идти военным походом на буржуазный Запад с его атомной бомбой, был вынужден ограничиться своим «социалистическим» миром, который он постарался отгородить от остального «железным занавесом». В таких условиях и протекала его агония, растянувшаяся на целых восемь лет. Мы даже не успели как следует отпраздновать нашу победу. Уже цитировавшийся выше наш поэт и большой умница Д. Самойлов писал: «Страшное восьмилетие было долгим. Вдвое дольше войны. Долгим, ибо в страхе отшелушивались от души фикции, ложная вера; медленно шло прозрение. Да и трудно было догадаться, что ты прозреваешь, ибо прозревшие глаза видели ту же тьму, что и незрячие». Так все и было. Вспомним об этом.

После войны почти вся самая обжитая часть нашей страны лежала в развалинах, были стерты с лица земли тысячи городов и деревень, промышленных предприятий. За четыре года войны по ним дважды прокатился фронт, протянувшийся от Баренцева до Черного моря. Все надо было строить заново — и промышленность, и жилье. Голод еще не один год угнетал жизнь победившего народа. Острейшая нехватка самых необходимых продуктов дополнялась постоянным и не менее острым дефицитом промышленных товаров. Очереди за продуктами и ширпотребом стали еще длиннее, чем до войны. Ко всему прочему советская власть никогда не радовала своих граждан хотя бы мало- мальски сносным жильем, которое в результате войны только резко ухудшилось. Подавляющее большинство горожан продолжало жить в так называемых «коммуналках», где в нескольких комнатах с одной общей кухней и одним общим туалетом ютилось несколько семей. Такую жизнь в XX веке можно назвать только свинской! Сельские жители обитали примерно в тех же условиях, в каких жили их отцы и деды еще до революции. Ко всему этому надо добавить, что по старой советской традиции любой труд в СССР (разумеется, кроме партийно-советской верхушки) оплачивался в 20–30 раз ниже той зарплаты, какую полагалось бы за него платить. Это соотношение легко устанавливалось при сравнении с зарплатами на Западе.

Как можно было выжить в таких условиях? Большинство населения страны спасалось от вымирания только за счет крохотных приусадебных участков на селе. Вот там производительность труда и урожайность во много раз превышали колхозные показатели. Частично за счет этих участков подкармливался и город на так называемых колхозных рынках. Люди еще выживали за счет так называемой теневой экономики, когда в условиях постоянного острейшего дефицита в государственной торговле многие спасались товарообменом и скрытой частной торговлей из-под полы и перепродажей. Процветало и массовое воровство в колхозах и на производстве. Разумеется, вся такого рода деятельность, не только воровство, была уголовно наказуема, но без нее выжить было просто невозможно. (Как только в страну в конце 80-х годов пришла гласность, то сразу обнаружилось, что в теневой экономике страны были заняты десятки миллионов граждан, то есть общество, основанное на тоталитаризме и абсурдной экономике, давно было беременно рыночными отношениями, из-за которых и разгорелся весь сыр-бор в ходе перестройки.)

И вот в такой тяжелейшей обстановке конца 40-х годов, точнее — с конца войны, казалось бы, только и беспокоиться о хлебе насущном и крыше над головой. Но нет! Тогда сложилась парадоксальная ситуация, а именно — во время войны в какой-то мере высвободилась душа народная из- под тяжкого пресса рабской диктатуры. В довоенное время люди работали, как правило, кое-как: власти делали вид, что платили им зарплату, а они, в свою очередь, делали вид, что работали. Воевать кое-как было нельзя. Над страной нависла смертельная угроза, и подавляющее большинство народа сплотилось в борьбе против нее. А это единое устремление требовало для своей реализации известной степени свободы, как крыльям нужен воздух для осуществления полета. Ольга Берггольц писала:

Я счастлива.

И все яснее мне,

Что я всегда жила для этих дней,

Для этого жестокого расцвета.

И гордости своей не утаю,

Что рядовым вошла в судьбу твою,

Мой город,

в званье твоего поэта.

Это пишет не только героиня обороны Ленинграда, но и жертва сталинского террора, она перенесла до войны страшные мучения, а вот война стала для нее избавлением от этого ужаса, он отошел на второй план перед необходимостью сражаться за спасение Родины. Под коммунистической диктатурой она не могла жить по велению души, а теперь оно даже поощрялось властью в столь экстремальной ситуации.

С пронзительной проницательностью пишет о том же самом Пастернак в романе «Доктор Живаго»:

«Удивительное дело. Не только перед лицом твоей каторжной доли, но по отношению ко всей предшествующей жизни тридцатых годов, даже на воле, даже в благополучии университетской деятельности, книг, денег, удобств, война явилась очистительной бурею, струей свежего воздуха, веянием избавления.

Я думаю, коллективизация была ложной, не- удавшейся мерою, и в ошибке нельзя было признаться. Чтобы скрыть неудачу, надо было всеми средствами устрашения отучить людей судить и думать и принудить их видеть несуществующее и доказывать обратное очевидности. Отсюда беспримерная жестокость ежовщины, обнародование не рассчитанной на применение Конституции, введение выборов, не основанных на выборном начале.

И когда возгорелась война, ее реальные ужасы, реальная опасность, угроза реальной смерти были благом по сравнению с бесчеловечным владычеством выдумки и несли облегчение, потому что ограничивали колдовскую силу мертвой буквы.

Люди не только в твоем положении, на каторге, но все решительно в тылу и на фронте, вздохнули свободнее, всей грудью, и упоенно, с чувством истинного счастья бросились в горнило грозной борьбы, смертельной и спасительной».

Эти мудрые слова о духовном состоянии народа в годы войны и сразу после нее стоят сотен томов ура-патриотической прозы, разоблачают ее заказной казенный пафос и позволяют понять истоки народного подвига.

Примерно те же мысли высказал о том времени и А. Твардовский:

Грянул год, пришел черед,

Нынче мы в ответе За Россию, за народ И за все на свете.

Да, так уж получилось, что только в военные годы советские люди смогли сами быть за что-то в ответе. Всегда предполагалась единственная модель их поведения — выполнять указания свыше. От них решительно ничего не зависело, и вдруг пришла пора, когда только от них стало зависеть — быть или не быть нам всем и нашей стране.

Уж кто-кто, а Сталин не мог не ошущать атмосферы всеобщей надежды и ожидания перемен. Он испугался, что победа пробудит у победившего народа чувство собственного достоинства и свободомыслие. А это никак не соответствовало его программе обожествления собственной персоны, в ходе войны и особенно после нее этот процесс приобрел совершенно фантасмагорические формы. Сразу после окончания войны началось беспощадное наступление на права и духовную жизнь народа, чтобы поставить все на свои довоенные места. Уже в июне 1945 года «Правда» печатает статью сталинского «агронома» и палача одновременно Т. Лысенко, направленную против «менделизма-морганизма — ложного учения генетики». Да, да! Не статью о хлебе насущном, какую можно было бы ждать в то тяжкое голодное время, а малограмотный бред, но зато нацеленный против буржуазной науки. Разворачивается наступление мракобесия. Как из рога изобилия посыпались постановления партии по идеологии, сталинские пропагандисты-недоучки громили философию, политэкономию, историю, биологию, кибернетику, генетику… Изничтожали не только целые отрасли науки и культуры, но и лучших их представителей. Этот процесс шел все годы сталинского правления, а после войны вспыхнул с новой силой, что, несомненно, свидетельствовало об одном — агонии режима и его вождя.

Еще в 1941 году наш великий соотечественник Вернадский отмечал: «Невольно мысль направляется на ближайшее будущее. Крупные неудачи нашей власти — результат ослабления ее культурности… Мысль направляется к необходимости свободы мысли…» Примерно то же выразил в 1944 году В. Катаев (разумеется, ни эти его стихи, ни мысли Вернадского тогда не могли быть доступны читателям):

Уже давно, не год, не два,

Моя душа полужива,

Но сердце ходит, дни кружатся,

Томя страданием двойным, —

Что невозможно быть живым И трудно мертвым притворяться.

Война на полях сражений закончилась. Война против народа, справедливости и здравого смысла продолжалась с новой силой. Каленым железом выжигалось все решительно, что могло хотя бы каким-то косвенным образом встать на пути тирании, на пути оболванивания народа. Недаром при Сталине в такой немилости был Достоевский. В те послевоенные годы как бы ожила, обрела страшную реальную силу бесовская программа, разоблаченная писателем: «Первым делом понижается уровень образования, науки, талантов». Достоевского приводило в ужас общество, где «горы сравнены с долинами» и все приведены к одному знаменателю, где «Цицерону обрезывается язык, Копернику выкалывают глаза, Шекспир побивается камнями». Достаточно вспомнить, что в 1943 году в саратовской тюрьме погиб от истязаний и голода великий русский ученый Н. Вавилов, гордость мировой генетики, запрещенной у нас Сталиным. С резким падением науки и культуры в то время замедлилось все наше развитие, и мы до сих пор страдаем от этого. С компьютеризацией мы вообще, благодаря лично товарищу Сталину, попали просто в трагическое положение на фоне всемирной компьютерной революции. Мало кто, наверное, помнит, что до войны у нас, в СССР, жили и работали самые выдающиеся в мире специалисты по этой отрасли науки, все они стали жертвами сталинского террора…

Можно было бы ожидать, что после Великой Победы пойдет на спад массовый террор карательных органов против собственного народа. Наоборот! Он лишь усиливался и обрушился не только на военнопленных, возвращавшихся из немецкой неволи, не только на тех, кто находился в оккупации, но буквально, как и раньше, на все слои населения. На этот раз карательные органы особенно развили свою страшную деятельность среди молодежи, в том числе среди студентов и старшеклассников. Это трагически затронуло много семей, приобрело такой размах, что об этом нельзя было не знать. Так, мой близкий друг М. Кудинов, известный поэт и переводчик, вскоре после войны, будучи студентом Московского университета, был арестован и приговорен к 25 годам заключения «за организацию покушения на товарища Сталина» — самая стандартная для того времени формула обвинения. На самом деле причина ареста была в том, что его отец, известный экономист, был расстрелян еще в 30-е годы как «враг народа». В конце 50-х годов и Миша, и его отец были, разумеется, реабилитированы. А тогда таких несчастных жертв — родственников «врагов народа», каким оказался

Кудинов-младший, бросали в тюрьмы и концлагеря просто так, на всякий случай, можно сказать, превентивно.

Арест молодого Кудинова мог еще иметь и другую подоплеку. Злобствуя в своей затянувшейся агонии, одряхлевший тиран, похоже, видел в молодом поколении возможную угрозу для своего владычества, особенно от тех, кто имел репрессированных родных. Кстати, тогда же загоняли в концлагеря и тех, кто уже отсидел свое в качестве «политических заключенных» еще до войны и вышел на волю…

Как и в 30-е годы, после войны властями и КГБ стали создаваться новые громкие судебные дела против уже новых «врагов народа». Крупнейшим из них стало «Ленинградское дело», по которому было расстреляно, брошено в тюрьмы и концлагеря много ленинградцев и москвичей. Руководители Ленинграда обвинялись в том, что хотели якобы больше самостоятельности от центральной власти. Для тех времен совершенно абсурдное обвинение! Но агонизировавший диктатор уже всюду видел угрозу и заговор против своей безраздельной власти. В результате было осуждено много известнейших в то время государственных и партийных деятелей, их страшную участь можно сравнить с судьбой заговорщиков, организовавших покушение на Гитлера в 1944 году. Но те были хотя бы и на самом деле виновны! А все обвинявшиеся по «Ленинградскому делу» после смерти Сталина были реабилитированы. Точно так же было тогда состряпано и громкое «Мингрельское дело» с обвинением, схожим с ленинградским, но еще с националистическим привкусом. Оно тоже, разумеется, впоследствии оказалось дутым. Характерно, что вечно всех подозревавший вождь напоследок выбрал в качестве своих жертв Ленинград и Грузию: он не раз уже «чистил» колыбель революции, потому что терпеть не мог действительных руководителей Октября 1917 года; что же касается Грузии, то он, наверное, по-прежнему опасался оттуда разоблачений своих прежних дел в молодые годы. Так матерый хищник пытался зализывать разболевшиеся под старость, казалось бы, забытые раны…

Необходимо в плане нашего разговора вспомнить также, что в конце войны Сталин взял новый разбег в организации массовых репрессий, доведя их до масштабов геноцида. Первой его жертвой стали калмыки. НКВД осуществил «операцию» по переселению «лиц калмыцкой национальности» с их исторической родины, лишив при этом права на государственность. Всего было выселено около 100 тысяч человек. Всех, включая стариков, женщин и детей, загоняли в товарные вагоны, времени на сборы не отводилось, несчастные брали с собой то, что могли унести на руках. Точно так же было выселено около 70 тысяч карачаевцев, полмиллиона чеченцев и ингушей, около 40 тысяч балкарцев, около 200 тысяч крымских татар, около 100 тысяч турок, курдов и хемшилов. Выселяли на совершенно неподготовленные для этого места в Сибирь, Среднюю Азию и Казахстан. Десятки тысяч людей при этом погибли (их выселяли сплошь и рядом в зимние холода).

Огромная машина репрессий, отлаженная, наверное, лучше всех других систем в государстве, работала беспрерывно. Чем ближе шло дело к смерти Сталина, тем интенсивнее она действовала. Такой страшной агонии, наверное, не было еще ни у одного человека за всю человеческую историю. Машина террора уже не могла не крутиться, она требовала, словно молох, все новых и новых жертв, а обслуживавший ее огромный аппарат сталинских опричников (сотни тысяч? миллионы?) был кровно заинтересован в ней, потому что просто стал бы пустым местом при ее остановке. Многие до сих пор спрашивают: почему все-таки развалилась советская держава? Ответ лежит на поверхности словно два гигантских солитера ее высосали изнутри КГБ и ВПК (военно-промышленный комплекс), без которых сталинская тирания не могла бы существовать.

Беспредел в стране нарастал и после войны только потому, что завоеванную великой кровью победу Сталин украл у народа и присвоил ее себе, воспользовался ее плодами. Сам факт победы был выдвинут как главное и неопровержимое доказательство прочности и, более того, справедливости деспотического строя. Спекуляция на этом «доказательстве» продлила существование так называемой командно-административной системы еще на лишние десятилетия и после смерти Сталина, последствия этой спекуляции не изжиты даже при переходе страны из XX в XXI век. Наум Коржа- вин написал:

Не от побед бывают беды,

От поражений… Мысль проста.

Но их бедой была победа —

За ней открылась пустота.

Конечно, победил не вождь. Он только мешал победить. Из-за него мы пролили столько крови и понесли столько потерь. «Мы просто не умели воевать, — пишет В. Астафьев, прошедший солдатом всю войну. — Мы и закончили войну, не умея воевать. Мы залили своей кровью, завалили врага своими трупами. Вы посмотрите на любую из карт 1941 года и даже 1944 года: там обязательно 9 красных стрелок против 2–3 синих. Это девять наших армий воюют против 2–3 армий противника. И так все время, на протяжении всей войны».

Вспомним еще раз о самой позорной странице истории той великой войны. Сталин объявил, что мы потеряли в ней шесть миллионов.

Он все что угодно умел считать по-своему. Хрущев назвал другую цифру — 20 миллионов, Горбачев — 27 миллионов. А вот совместная американороссийская комиссия по оценке потерь во время Великой Отечественной войны подсчитала в 1994 году, что мы потеряли 40 миллионов человек. То есть на одного убитого немца 7–9 наших бойцов. Думается, что предстоит еще более точный подсчет. Настоящую цену нашей победы назовут еще не скоро. Только после того, как вымрет мое поколение свидетелей и участников войны. Человечество не знало таких кровопролитных войн, как Великая Отечественная. И не знало таких пирровых побед, как наша. Мало этого! После победы мы уже более полувека живем настолько хуже, чем побежденные нами немцы и японцы, что сравнивать просто страшно. Сегодня это известно каждому, а вот поэт М. Исаковский предчувствовал такую нашу судьбу еще в далеком 1945-м в своем стихотворении «Враги сожгли родную хату…». О той войне у нас много написано, больше лжи, чем правды, но в этом одном стихотворении выражено все то, что составляет самую суть нашей горькой победы «со слезами пополам». По-моему, никакие цифровые и фактические выкладки не донесут эту мысль до любого нормального человека лучше, чем строки поэта:

Враги сожгли родную хату,

Сгубили всю его семью.

Куда ж теперь идти солдату,

Кому нести печаль свою?

Пошел солдат в глубоком горе На перекресток двух дорог,

Нашел солдат в широком поле Травой заросший бугорок.

Стоит солдат — и словно комья Застряли в горле у него.

Сказал солдат: «Встречай, Прасковья,

Героя — мужа своего.

Готовь для гостя угощенье,

Накрой в избе широкий стол, —

Свой день, свой праздник возвращенья К тебе я праздновать пришел…»

Никто солдату не ответил,

Никто его не повстречал.

И только теплый летний ветер Траву могильную качал.

Вздохнул солдат, ремень поправил,

Раскрыл мешок походный свой,

Бутылку горькую поставил На серый камень гробовой.

«Не осуждай меня, Прасковья,

Что я пришел к тебе такой:

Хотел я выпить за здоровье,

А должен пить за упокой.

Сойдутся вновь друзья, подружки,

Но не сойтись вовеки нам…»

И пил солдат из медной кружки Вино с печалью пополам.

Он пил — солдат, слуга народа —

И с болью в сердце говорил:

«Я шел к тебе четыре года,

Я три державы покорил…»

Хмелел солдат, слеза катилась,

Слеза несбывшихся надежд.

И на груди его светилась Медаль за город Будапешт.

Написанное в 1945 году стихотворение как бы подводит итог военному лихолетью, в то же время оно окрашено предчувствием грядущих лет, не обещающих никакой радости.

Тяжко и нескладно пошла у народа жизнь после войны. Но официально все было прекрасно. После Парада Победы Сталин был награжден вторым орденом Победы, ему было присвоено звание Героя Советского Союза и, наконец, стал он генералиссимусом. Сотворение легенды было с точки зрения протокольной завершено. Дальше ее предстояло оснащать историкам и писателям. Недаром после войны поэт-фронтовик Ю. Белаш писал:

Он стал богом. Предшественники — святыми.

Портреты — иконами. Лозунги — хоругвями.

«Краткий курс» — священным писанием.

Коммунизм — царством небесным.

В связи с победой Сталин догадался провозгласить тост за многотерпеливый русский народ, но уже через месяц, в День Парада Победы (24 июня 1945 года), поспешил внести поправку: назвал народ-победитель… винтиком! А гайка была та же — его система, и закручивалась она все туже.

Сталин с его обостренным политическим чутьем понимал, что после войны ему придется иметь дело уже не совсем с тем народом, к которому он привык, о чем выше уже говорилось. К сказанному надо добавить, что в результате войны народ просто стал больше знать.

Мое поколение, вернее, та небольшая его часть, которая не погибла и пережила войну, испытало на себе колоссальное воздействие так называемого взрыва информации, причем у нас, в СССР, он потряс людей и все основы с удесятеренной силой. Ведь в довоенные годы все сто процентов информации о мире, окружающем нашу страну, исходили из наших же источников. Во время войны это железное правило оказалось нарушенным, когда мы, преследуя немцев, вступили на их территорию и в страны Восточной Европы и увидели неведомый нам мир.

В ходе войны, особенно в ее конце, устанавливались кое-какие контакты с западными союзниками, они тоже обрушили на нас немало неожиданной информации. Мне, например, запомнились встречи с американскими и английскими моряками на Северном флоте. Большие морские караваны доставляли на наши базы не только оружие, военное снаряжение и продукты, но и тысячи чужеземных моряков. Знакомство с ними, с их образом жизни, так отличавшимся от нашего, вызывало удивление, порождало необычные мысли. Бросалась в глаза их демократичность, раскованность. Не могла не поражать их более чем солидная материальная обеспеченность, которая на фоне нашего жалкого существования выглядела прямо-таки богатством, роскошью. А широта и разнообразие взглядов и свобода их выражения!..

Наши солдаты и офицеры, которые пришли в страны Восточной Европы, вообще столкнулись с лавиной неожиданных впечатлений. Со мной в военно-морском госпитале на соседней койке лежал молоденький десантник из морской пехоты, бравший Германию с моря, простой деревенский паренек. Я как-то спросил его, какое впечатление на него произвели немецкие деревни, он ответил: «Ты знаешь, мы все время шли почему-то через города». Сельские каменные дома со всеми удобствами он никак не мог принять за крестьянские дома. Даже молодые немки, поразившие его воображение, не так потрясли его, как эти сельские дома, ведь он даже не мог себе представить, что деревня может быть такой! Тогда я с высоты моего столичного и флотского воспитания снисходительно отнесся к такой наивности этого милого парня, но потом увидел его в ином свете: с его так неожиданно расширившимся кругозором, новыми знаниями и впечатлениями, озаренными войной. Такую же революцию информации пережила тогда вся страна.

Немалый вклад в такое своеобразное просвещение и образование нашего народа внесли западные союзники и тем, что поставляли нам вооружение и продовольствие. Уже вскоре после окончания войны этот факт у нас замалчивался, ибо упоминание об этой помощи как бы умаляло вклад нашей страны в общую победу и, главное, как бы принижало роль в ней нашего генералиссимуса. Но, как говорится, из песни слова не выкинешь. Летом 1944 года у нас в печати (значит, не без ведома самого Сталина) было опубликовано официальное сообщение «О поставках Советскому Союзу вооружения, строительного сырья, промышленного оборудования, продовольствия Соединенными Штатами Америки, Великобританией и Канадой». В нем говорится, что с октября 1941 по апрель 1944 года из США было поставлено (уже поставлено! Оставался еще год войны. — В.Н.) в СССР 8,5 миллиона тонн вооружения, строительного сырья, промышленного оборудования и продовольствия. Из США и Англии мы получили более 12 тысяч самолетов. Из США, Англии и Канады к нам поступило более

9 тысяч танков, из США — более 200 тысяч грузовиков. Я сам читал заявления наших специалистов, что без этих мощных грузовиков нам в войну было бы очень трудно. В поставки входили артиллерийские орудия, военные корабли, заводское оборудование, авиационное горючее, алюминий и дюралюминий, медь, цинк, никель, сталь, кобальт… Кто пережил войну, не могут не помнить огромные по тем временам американские грузовики, необычные по своей форме американские и английские танки, а банки свиной тушенки, консервированного мяса и яичный порошок так или иначе в те годы побывали, наверное, в каждом нашем доме.

Все это доставлялось к нам, главным образом, морскими конвоями. Это были опаснейшие морские операции, потери были тяжелыми, потому что приходилось с севера огибать побережье Скандинавии, где базировались немецкие самолеты, корабли и подводные лодки. Около ста кораблей с бесценным в то время грузом ушло на дно. Эта страница истории той войны еще не написана. При Сталине это вообще было невозможно.

Свое негодование по поводу неудавшегося после окончания войны похода на Запад Сталин с лихвой выместил на покоренных им в результате войны странах. Его полубезумная предсмертная агония сотрясала не только нашу страну. В число этих несчастных попало тогда несколько восточноевропейских стран от Балтийского до Черного моря, а также Югославия и Албания. Едва-едва освободившись от нацистского ига, они тут же оказались фактически оккупированными нашими войсками. А название им Сталин придумал прямо-таки издевательское (он был горазд на такие выдумки!) — страны народной демократии, затем их также окрестили социалистическими. В их число еще вошли Монголия, Вьетнам, Куба, Северная Корея и отчасти — Китай.

В Восточной Европе Сталина решительно не устраивало то, что в бывших до войны независимыми государствах все еще сохранились кое-какие остатки либерально-буржуазного порядка. Через своих марионеток, лидеров так называемых коммунистических и рабочих партий в этих странах, наш вождь спешил насадить там наши порядки, прежде всего был раздут до советских масштабов его культ. В 1948 году против сталинской диктатуры восстала Югославия во главе со своим лидером маршалом Тито. У югославов был опыт героической борьбы против нацистской оккупации, и они не хотели мириться с новой разновидностью фюрера. Можно себе представить, как был перепуган и разгневан Сталин этим бунтом внутри его же собственного социалистического лагеря! Это же был пример для других покоренных стран. Никакие происки наших властей и КГБ не смогли ничего поделать с Тито. И тут по Восточной Европе прокатилась такая страшная волна массового террора, какого мир не знал с 30-х годов, когда была залита кровью наша страна. В государства Восточной Европы, официально самостоятельные, независимые, были посланы бригады следователей и палачей из КГБ, и они, опираясь на штыки наших армий, стоявших в этих странах, организовали преследование всех мыслимых и немыслимых сторонников либерального образа жизни и национальной независимости. По советскому образцу 30-х годов они организовали серию зловещих процессов — устрашающих спектаклей. Руководители этих стран были обвинены во всех смертных грехах (югославские агенты, предатели, агенты Запада и т. п.) И на сей раз их приговаривали не только к расстрелу, но многих — к повешению, что лишний раз говорило о том, в каком состоянии тогда находился наш вождь. Тысячи невинных людей были замучены и уничтожены, брошены в тюрьмы и концлагеря. «Братское» советское иго продлилось еще на десятилетия.

О том, в каком бешенстве пребывал тогда Сталин, свидетельствует много фактов. Вот только один из них — пример, о котором едва ли кто сегодня помнит.

Среди редких литераторов-любимчиков Сталина был поэт и прозаик К. Симонов. В те годы он по прямому заказу вождя часто выступал на международные темы как в прозе, так и в стихах. Так что строки, какие будут приведены ниже, написаны были Симоновым под диктовку самого вождя. Итак, в своем памфлете Симонов писал: «Когда ренегат, то есть отступник и предатель, приходит к власти, обманув народ явной демагогией и устранив опасных для себя честных людей тайными убийствами, — он стремится поскорее приобрести возможно более достойный и пышный, по его мнению, вид…» Далее Симонов сравнивает Тито с Герингом, ближайшим соратником Гитлера! И затем продолжает:

«Выясняется, что ренегат — не просто отступник с революционным прошлым, которое он предал. Выясняется, что у него никогда не было этого прошлого, что он просто — старый полицейский провокатор… Он оказывается еще и старым шпионом сначала одной державы, потом другой, потом третьей.

Клубок, в котором он, казалось бы, так тщательно обрезал все концы… начинает угрожающе разматываться в других странах, за пределами власти ренегата… Он начинает охранять свое «доброе» черное имя.

Тех, кто знает, — убить! Тех, кто, может быть, знает, — убить! Тех, кто может догадаться, — убить! Тех, кто может услышать и поверить, — за решетку!.. (Неужели Симонов, человек все же талантливый, не замечает, что словно про сталинские времена пишет, в которые и сам живет?! — В.Н.)

Он лучше, чем всякий другой, заставит замолчать. Всех! Всех! Всех! Он сгноит в тюрьмах, если надо — сто тысяч, если надо — миллион. Он убьет столько, сколько нужно убить! Пятьдесят тысяч? Подумаешь! Он убьет сто, двести тысяч…

Он начинает засыпать… И видит сон, тяжелый, необыкновенный сон: на главной площади Белграда стоит виселица, на виселице болтается человек, похожий на Геринга, на столбе виселицы дощечка с надписью:

Иосип Броз Тито Предатель Провокатор Шпион».

И это все написано о самом, пожалуй, известном герое борьбы с гитлеровским фашизмом! Вот каково было служить лично товарищу Сталину, быть его голосом, его пером. Как известно, после смерти Сталина вся эта чудовищная клевета сразу испарилась. Остался только исторический факт, свидетельствующий, до какой степени был ослеплен ненавистью рассудок Сталина. Страшной была, повторим еще раз, его послевоенная агония…

Среди моих многих литературных знакомств особое место занимает очень интересный прозаик Илья Константиновский. К сожалению, он не так известен, как того заслуживает, так уж сложилась его жизнь, раздавленная неумолимым катком советской власти. Вспомнил я о нем именно в связи с разговором о так называемых социалистических странах при Сталине. Константиновский родился в Бессарабии и провел свою молодость в Румынии, увлекся там революционной борьбой. Судьба распорядилась так, что накануне Великой Отечественной войны он стал советским гражданином, осел в Москве, стал заниматься литературным трудом. Был полон энтузиазма, а столкнулся с нашей чудовищной действительностью. Он вспоминает:

«В какой-то из зимних вечеров того самого года, когда началась кампания против Тито (то есть в 1948 году. — В.Я.), сопровождаемая борьбой с космополитизмом, сионизмом, вейсманизмом-морганизмом, я сел в троллейбус на пустой стоянке, но вдруг услышал позади себя тяжелое сопение. Обернувшись, увидел двух молодых людей, прибежавших откуда-то в последнее мгновение и втиснувшихся в троллейбус, придерживая руками дверь. Я взглянул на них, и меня словно током ударило, молодые, чернявые, как близнецы похожие на те фигуры, которые можно было увидеть в любой час дня и ночи на Арбате, на Манежной площади и других «режимных» площадях и улицах, где они стояли одиноко, усиленно наблюдая за прохожими и за проезжающим транспортом. Эти двое в троллейбусе следили, однако, не за улицей, а за мной. Я это понял сразу, я был подготовлен к этому всем тем, что видел, знал и уже понимал в московской жизни…

В том пестром, сложном, но совершенно понятном мире, в котором я провел свою молодость, за мной как за коммунистом тоже следила полиция. Ее политическое отделение в Румынии называлось сигуранца, что тоже означает «безопасность». Но это было не то, совсем не то. Там за мной ходил иногда один-единственный шпик. В Москве — «опергруппа» из трех человек со своей машиной и водителем. Удивительным было и то, что московские секретные работники носили совершенно одинаковые пальто, шапки и суконные боты, верно, полученные в одном распределителе… Тут есть какое-то сходство с «Процессом» Кафки. И все же это не то…»

Да, самые страшные художественные вымыслы — детский лепет по сравнению с массовым сталинским террором, агонию которого застал тогда в Москве Константиновский.

Похоже, что он так и останется единственным советским писателем, который нарисовал картину того, что мы натворили в Восточной Европе, в так называемых странах социалистического лагеря. После смерти Сталина он смог часто ездить в Румынию, где, как он убедился, сталинский террор наделал никак не меньше бед, чем у нас. А главное, что он там увидел, — это перерождение души его бывших товарищей по революционной борьбе. Те из них, кто все же уцелел в годы правления в Румынии сталинских наместников, стали совсем другими людьми, они заняли особняки богачей и скрылись за плотным кольцом охраны. Совсем как у нас! И при всем том они и после смерти Сталина по-прежнему дрожали от страха. Как известно, в Румынии сталинизм задержался надолго и дал страшные рецидивы. Чего стоил один только преступный режим Чаушеску! Нет, не только у нас дух Сталина пережил его физическую смерть… Кстати, Константиновский и в Румынии сразу обнаружил за собой слежку, как только прибыл туда из СССР. Он пишет: «Я не поверил своим глазам, увидев в Бухаресте начала 70-х годов то же самое, что видел в Москве в конце 40-х и начале 50-х. Я вернулся в прошлое?» На этот вопрос писателя можно с грустью ответить, что мы до конца из того прошлого так еще и не вышли…

Здесь, пожалуй, самое время вспомнить о самой большой заслуге Константиновского, о его, можно сказать, открытии. Он взялся за то, чтобы определить самую суть режима, созданного Лениным и доведенного до абсурдного совершенства Сталиным. По-моему, у него это получилось. Во всяком случае я ничего подобного ни от кого не слышал. Единственное, что в самом начале надо добавить к рассуждениям писателя, к которым мы ниже перейдем, это то, что они были сделаны им исходя только из советской действительности, но применимы и к рассматриваемой нами нацистской идеологии. Иначе и быть не может, это следует из всего сказанного выше. Так что вывод, сделанный писателем, является вполне закономерным итогом и наших наблюдений.

Итак, Константиновский пишет:

«Множество людей заняты поиском единого признака, который не только наилучшим образом характеризовал бы «социалистическую формацию», но и объяснил бы ее удивительные, небывалые особенности. Все искали слово, в котором заключался бы ответ на вопрос: почему он такой, почему оно такое, что делает его таким?..

В конце концов я тоже не выдержал. Хоть мне и стыдно в этом признаться, но я не могу умолчать о том, что было время, когда я тоже придумал объяснение и даже изобрел особое слово: глис- тократия.

А это еще что такое?

Данный текст является ознакомительным фрагментом.