ТРОЦКИЙ И ЕГО ПРОЕКТ «КРАСНОГО КАПИТАЛИЗМА»

ТРОЦКИЙ И ЕГО ПРОЕКТ «КРАСНОГО КАПИТАЛИЗМА»

Но вот отгремели бои Гражданской войны, и в стране началась новая экономическая политика (нэп). Продразверстку заменили более мягким продналогом, а в городе допустили частную инициативу. Товарно-денежные отношения оказались реабилитированными, что вызвало небывалый энтузиазм у частников. Общество все больше коммерциализировалось, причем это касалось и партийной среды.

Михаил Антонов в своей замечательной книге «Капитализму в России не быть!» характеризует нэп как «первую попытку перестройки». Причем Ленин здесь рассматривается как тогдашний «Горбачев». «…Государство в последних работах Ленина почти отождествляется с бюрократизмом, с которым надо вести решительную борьбу. И в качестве одного из средств этой борьбы Ленин называет стачки, которые профсоюзы должны проводить, чтобы защитить интересы рабочих, ущемляемые бюрократами из государственных органов. Все это походило на план осуществляемого „сверху“ демонтажа Советского государства».

Сказано сильно, но все же тут имеет место быть некоторое преувеличение. «Поздний» Ленин вовсе не противопоставляет рабочий класс советской власти. Напротив, он предлагает включить в ЦК несколько десятков рабочих, чтобы они укрепили там пролетарский дух. В сущности, Ленин оставался верен своей утопии, которую он описал еще в работе «Государство и революция» (1917 год). Пролетарское государство там рисуется в виде коммуны, где абсолютно все чиновники избираются народом и полностью ему подотчетны.

Гражданская война и сопутствующая ей практика государственного строительства нанесли по этой утопии сильнейший удар, но Ленина это не смутило. Он просто подкорректировал свои взгляды. По его мысли, если советская власть не смогла стать подлинно пролетарской (он характеризовал новую Россию как «рабочее государство с бюрократическими извращениями»), то ее нужно таковой сделать. Причем довольно-таки простым способом — включить в высшие партийные органы рабочих от станка.

Что же до нэпа, то Ильич считал его «временным отступлением», которое непременно закончится (назывались и сроки — «пять-десять лет»). И тогда пролетарская демократия станет жить строем «цивилизованных кооператоров».

Забавно, что в перестройку под этими самыми кооператорами понимали возникшие тогда спекулятивные лавочки, которые покупали товары у государства и перепродавали его населению. Но Ленин-то, конечно, имел в виду совсем другую кооперацию — высшего типа. Он мечтал о производственной кооперации.

Нет уж, если кто и задумывал перестройку (то бишь капитализацию), так это не Ленин. Как ни странно, но на эту роль больше подходит Троцкий. Почему? Зайдем издалека.

В 1923 году в Кремле серьезно готовились к началу революционной войны против Германии. Нэп был нэпом, а мировая революция продолжала оставаться «священной коровой». Подготовка велась по всем направлениям. Троцкий готовил марш 200 тысяч красных конников через Виленский (отнятая у Литвы территория) коридор на Восточную Пруссию, а дальше — на Берлин. Коминтерн срочно мобилизовывал 50 тысяч немцев-интернационалистов, которым было суждено принять активное участие в уличных боях в Германии. На нужды германской революции отвалили нешуточную сумму в 300 миллионов золотых рублей. Естественно, все делалось в обстановке строжайшей секретности.

Это было в августе. Но уже в сентябре того же года Москва дала задний ход. Разведка донесла, что Антанта каким-то образом узнала о решениях советских вождей. В результате были приняты срочные меры по предотвращению агрессии: усиление французского корпуса в Руре, переброска белогвардейских частей в Польшу, срочные инженерные работы в Виленском коридоре. Момент внезапности был упущен, и теперь только и оставалось, что трубить отбой.

Возникает резонный вопрос — кто же «сдал»? Кто информировал Антанту? Историк В. Сироткин, уделивший много внимания эпопее 1923 года, сообщает весьма любопытные сведения о связях Троцкого. Оказывается, «еще в 1921 г. он получает весточку из Парижа не от кого-нибудь, а от самого бывшего военного министра „временных“ Александра Гучкова… „Кружок Гучкова“ объединял военных, политиков и философов… которые пытаются „навести мосты“ прежде всего с „военспецами“ из РККА „Брусиловского призыва“ 1920 года. Троцкий втайне (выделено мной. — А?) от Политбюро и ИККИ направляет к Гучкову своего доверенного порученца Евгения Беренса… но не для обсуждения теоретических вопросов „сменовеховства“, а для совершения конкретной задачи: использовать связи Гучкова в русских эмигрантских кругах Литвы и Польши для „броска“ 200-тысячного корпуса красных через Литву и польский „Виленский коридор“».

Удивительно, почему Сироткин, накопавший столь любопытный материал, не удосужился свести концы с концами и ответить на вопрос — кто же выдал революционные планы Москвы. Ответ здесь прямо-таки лежит на поверхности. Очевидно, что это сделал сам же Троцкий — по каналам Гучкова, которые вели к руководящим центрам западных демократий.

Еще до Февральского переворота Гучков, будучи одним из вожаков либеральной оппозиции, всемерно ориентировался на Англию и Францию, ожидая от них помощи в политической борьбе. И ожидания эти вовсе не были напрасными. Во время конференции союзных держав в Санкт-Петербурге (январь-февраль 1917 года) глава французской делегации Р. Думерг желал видеть Гучкова в числе ее участников. И не случайно, что этот деятель станет военным министром во Временном правительстве.

Именно Гучков был деятельным организатором военного заговора против Николая II, о чем есть множество свидетельств (в частности, и показания самого обер-либерала, данные Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства). Так, масон А. В. Оболенский вспоминает о своей беседе с Гучковым, имевшей место в 1916 году: «Гучков вдруг начал меня посвящать во все детали заговора и называть главных его участников… Я понял, что попал в самое гнездо заговора. Председатель Думы Родзянко, Гучков и Алексеев были во главе его. Принимали участие в нем и другие лица, как генерал Рузский, и даже знал о нем А. А. Столыпин (брат Петра Аркадьевича). Англия была вместе с заговорщиками. Английский посол Бьюкенен принимал участие в этом движении, многие совещания проходили у него».

Понятно, что такой деятель, как Гучков, просто обязан был иметь теснейшие связи с западными центрами. И также понятно, что Лев Давидович должен был об этом, как минимум, догадываться. Между тем «демон революции», ничтоже сумняшеся, оповещает этого прозападного либерала о наиважнейшей большевистской тайне. Да еще и делает это втайне от Политбюро. То есть тут налицо самый банальный слив информации. Троцкий попросту не хотел победы мировой революции. (Причем обращает на себя внимание, что слив произошел очень грамотно. Троцкий ведь не просто сообщает тайну, но просит помощи в интересах революции. Здесь все шито-крыто — и предательство осуществлено, и алиби обеспечено.)

Но ведь как же так? Зачем «демону революции» эту самую революцию предавать?

А это еще очень большой вопрос — какой революции служил этот «демон». Льва Давидовича у нас принято рисовать этаким отчаянным леваком и фанатиком мировой революции. На самом же деле это представление очень далеко от реальности. Безусловно, Троцкий неоднократно использовал как левацкую фразеологию, так и левацкие методы. Но этим грешили, пожалуй, все лидеры большевизма. В революции трудно быть умеренным. И казаться умеренным также опасно, это ни в коей мере не прибавит популярности, скорее ее отнимет. Поэтому любой вождь революции просто вынужден подбавлять в свою теорию и практику изрядный запас экстремизма — даже если он того и не очень-то желает.

Вспомним, что в Гражданскую войну именно Троцкий был одним из самых горячих сторонников привлечения в РККА военных специалистов. Ив этом он располагался даже правее эсеров и меньшевиков, которые любили покритиковать большевиков за возрождение царских порядков.

В данном вопросе и Сталин занимал гораздо более левацкую позицию, будучи покровителем «военной оппозиции» К. Е. Ворошилова. Оппозиция эта, как известно, выступала против использования спецов. Между тем, Сталина сложно отнести к политикам левацкого типа. А здесь, как говорится, «попутал нечистый».

В 1920 году, еще за год до ленинского нэпа, Троцкий выступил за то, чтобы заменить продналог продразверсткой. Это, конечно, также говорит о некоторой умеренности, о прагматизме.

Не обойти и вопроса о «национал-нигилизме» Троцкого, которым его так любят шпынять многие наши не в меру горячие русофилы. Бесспорно, Лев Давидович был самым что ни на есть убежденным «красным глобалистом». Это проявилось хотя бы уже в том, что он не видел никаких перспектив строительства социализма в рамках «одной, отдельно взятой страны». И слова «национальная ограниченность» было едва ли не самым его любимым ругательством. Можно вспомнить и его рассуждения о бедности и безвкусии русской истории, которая не знала рыцарства и т. д.

Это все так. Но при всем том Троцкий вполне прагматично и дальновидно заигрывал с русскими националистами и патриотами. Он понимал, что эта сила, которую можно очень даже неплохо использовать в политической борьбе. А это невозможно без некоторых серьезных уступок, точнее «подачек» национальному самолюбию. У него можно найти фразы, которые польстят некоторым русофилам: «Октябрьская революция глубоко национальна, но это не только стихия, это также и академия нации… Варвар Петр был национальнее всего бородатого и разузоренного прошлого». Это, безусловно, на любителя, но также безусловно, что это и некоторый реверанс в сторону русского патриотизма.

Некоторое время Троцкий возился с национал-государственниками из движения сменовеховцев, пытаясь использовать их для своего пиара. И они на первых порах действительно воспевали его как «вождя русской армии». Потом, правда, этот «вождь» на них осерчал, ибо Устрялов сотоварищи взяли сторону его оппонента — Сталина.

Троцкий же покровительствовал русскому философу П. А. Флоренскому. Преподаватель Московской духовной семинарии Сергей Волков вспоминает: «По людной московской улице марширует комсомольский отряд. Движение экипажей приостановилось. В открытом автомобиле, тоже остановившемся, сидят Троцкий и Флоренский — по своему обыкновению, в рясе, скуфье и с наперстным крестом; они беседуют, не обращая внимания на окружающих. Комсомольцы, поглядывая на них, угрюмо ворчат: „Видно, нами скоро попы командовать будут“».

«Демон революции» пытался заигрывать и с национальным гением России поэтом Есениным.

Кстати говоря, указанные и некоторые другие факты побудили М. Агурского записать Троцкого в идеологи «национал-большевизма». Это, само собой, перебор, но на фоне таких суперинтернационалистов, как «правый» Бухарин и «левый» Зиновьев, Троцкий выглядел едва ли не как славянофил.

Теперь о том, с чего мы начали разговор о специфическом поведении Троцкого — о «мировой революции». Как видно, Лев Давидович допускал тайный саботаж этого «священного» для большевиков процесса. Но можно найти и примеры его открытого «оппортунизма». Так, он согласился «сдать» советскую республику в Персии (1920 год), хотя вождь Коминтерна Зиновьев призывал идти до конца. Обоснование этого было достаточно циничным, в письме к Чичерину Троцкий написал: «Потенциальная советская революция на Востоке для нас сейчас выгодна главным образом как важнейший предмет дипломатического товарообмена с Англией». Нет, как хотите, но на фанатика «мировой революции» это не тянет.

Судя по всему, Троцкий отнюдь не торопился с ликвидацией капитализма во всемирном или общеевропейском масштабе, хотя на публике он, понятное дело, говорил обратное. Более того, некоторые данные говорят о том, что «демон революции» был бы не прочь капитализировать (до известного предела) сам СССР.

Особую роль в этом отводилась Западу. В 1925 году Троцкий, неожиданно для многих, предложил весьма любопытный план индустриализации страны. Согласно этому плану, промышленная модернизация СССР должна была основываться на долгосрочном импорте западного оборудования, составляющем от 40 до 50 % всех мощностей. Импорт сей следовало осуществлять за счет экспорта сельскохозяйственной продукции. Кроме того, предполагалось активно задействовать иностранные кредиты. Обращает на себя внимание то, что Троцкий предлагал наращивать советский экспорт за счет развития фермерских капиталистических (!) хозяйств. То есть в данном вопросе он встал на одну линию с Бухариным, который бросил призыв: «Обогащайтесь!» (Несколько раньше, в 1923–1924 годах, четыре видных деятеля «левой оппозиции», близкие к Троцкому, — В. В. Осинский, Ю. Л. Пятаков, Е. А. Преображенский, И. Н. Смирнов — потребовали развернуть «широкую товарную интервенцию» с Запада.)

Но, может быть, это была досадная слабость вождя, этакая «отрыжка нэпа»? Нет, тут все гораздо серьезнее — Троцкий будет писать примерно то же и в эмиграции. Так, в 1932 году «Бюллетень» оппозиции опубликовал его статью «Советское хозяйство в опасности» (1932). Там можно прочитать такие «шокирующие» строки: «Импортный товар в один червонец может вывести из мертвого состояния отечественную продукцию на сотни и на тысячи червонцев. Общий рост хозяйства, с одной стороны, возникновение новых потребностей и новых диспропорций, с другой, неизменно повышают нужду в связях с мировым хозяйством. Программа „независимости“, т. е. самодовлеющего характера советского хозяйства, все больше раскрывает свой реакционно-утопический характер. Автаркия — идеал Гитлера, не Маркса и не Ленина».

Здесь Троцкий предстает самым настоящим рыночником, утверждая: «План проверяется и, в значительной мере, осуществляется через рынок. Регулирование самого рынка должно опираться на обнаруживаемые через его посредство тенденции… Система переходного хозяйства немыслима без контроля рублем».

Вот так. Оказывается, «демон революции» был убежденным и последовательным сторонником интеграции советской экономики в систему международного капиталистического хозяйства. Причем сама экономика должна быть рыночной, а план использоваться всего лишь как регулятор рынка. (В этот период все ведущие капиталистические страны уже использовали плановый механизм.)

При этом Троцкий вовсе не собирался демонтировать советскую власть, точнее прикрываемую ею диктатуру компартии. Он был совершенно и весьма искреннее непримирим в отношении контрреволюции. Реставрация капитализма допускалась им только в экономической сфере, тогда как в политике власть должна была оставаться у партии большевиков. Примерно то же самое мы видим на примере Китая — с той только разницей, что китайцы используют этот дуализм на благо своей нации. Троцкий же исходит из интересов Запада, искренним и горячим поклонником которого он всегда выступал.

Вне всякого сомнения, Троцкий был марксистом, выступающим за победу социализма и коммунизма во всемирном масштабе. Но он пытался ортодоксально следовать за Марксом, который считал, что социалистическая революция возможна лишь в условиях развитого капитализма. Старый, капиталистический строй должен был достичь своей вершины, исчерпать все свои возможности, и лишь после этого он подлежал социалистической ликвидации. Понятно, что Россия начала XX века этим условиям не отвечала. Поэтому правые социал-демократы — меньшевики— как раз и не советовали мечтать о скорой социалистической революции. Они считали, что на повестке дня стоят задачи буржуазной революции, период которой должен продлиться достаточно длительный период. Но все вышло совсем не так, как замышляли «правильные» марксисты.

Да, капитализм у нас развивался бурно, промышленность росла как на дрожжах, но до Запада было еще очень далеко. И, что характерно, Россия вовсе не хотела пройти путь капитализации до самого его конца. Ее неудержимо влекло к социализму. А буржуазия, которая должна была играть роль проводника к светлому капиталистическому будущему, была в России очень и очень слаба. После свержения монархии она продержалась у власти всего несколько месяцев, после чего уступила место большевикам, выступающим от имени пролетариата и беднейшего крестьянства.

Троцкий, который был хитрее меньшевиков, предвидел это еще задолго до 1917 года. Уже в 1906 году он предсказывал, что «в стране экономически отсталой пролетариат может оказаться у власти раньше, чем в стране капиталистически передовой… Русская революция создает, на наш взгляд, такие условия, при которых власть может (при победе революции — должна) перейти в руки пролетариата, прежде чем политики буржуазного либерализма получат возможность в полном виде развернуть государственный гений». Это и побудило Троцкого выдвинуть свой скандально известный лозунг «Без царя, а правительство рабочее». По сути, он предлагал осуществлять «антифеодальные», буржуазно-демократические преобразования руками «пролетарского», точнее говоря социалистического правительства. А преобразования социалистические планировалось отодвинуть до того момента, пока не придет помощь с Запада. Ведь «без прямой государственной поддержки европейского пролетариата рабочий класс России не сможет удержаться у власти и превратить свое временное государство в длительную социалистическую диктатуру».

Ленин подверг эту программу жесткой критике. Ему казалось, что Троцкий пытается перепрыгнуть через буржуазный этап революции. Хотя и сам Ильич допускал какую-то невнятную «революционно-демократическую диктатуру». Но позже, в 1917 году, Ленин как раз и заставил партию совершить такой прыжок, создав через несколько месяцев после падения монархии именно «рабочее» правительство. Оно и должно было доосуществить те буржуазные преобразования, с которыми не справилась буржуазия. Троцкий, собственно говоря, потому и вступил в большевистскую партию (август 1917 года), что сами большевики встали на его старинную платформу. Тут обнаружилось совпадение его позиции с позицией Ленина.

Дальше, однако, эти позиции уже расходились. Ленин считал, что Советское правительство очень скоро получит поддержку передового европейского пролетариата. Тогда все пойдет как по маслу, точнее по Марксу, — в авангарде социалистической революции встанет не отсталая Россия, но передовая, капиталистически развитая Европа. Этому надо было всемерно способствовать, поддерживая этот самый европейский пролетариат там, где это возможно. Поддерживая и подталкивая на революционные свершения. В этом его поддерживали такие титаны большевизма, как Свердлов, Зиновьев и др.

У Троцкого подход был иной. Он не верил, что Европа готова к революции, ибо она не исчерпала всех потенций капиталистического развития. Логика здесь, скорее всего, была такая. Капитализм не стал по-настоящему всемирной силой, он еще не объединился, хотя интернационализация и является одной из важнейших особенностей капитала. Лишь тогда, когда капиталистический мир станет единым, только тогда и будет возможной настоящая мировая революция. А до тех пор необходимо способствовать глобализации, поддерживая не только левые, но и любые «передовые» силы Запада. И в плане данной поддержки Россия, с ее огромными ресурсами, сплоченная железной большевистской диктатурой, могла бы сыграть роль революционного охранника и сырьевого поставщика демократической Европы.

Вот почему зимой — весной 1918 года Троцкий выступал за союз с Антантой, направленный против «реакционной» кайзеровской Германии. И надо думать, что, утвердись он у власти, данный союз был бы заключен в 30-е годы против уже немецкого национализма. И тогда русский народ стал бы пушечным мясом англо-французских демократий (показательно, что выученик Троцкого Тухачевский всегда был четко ориентирован именно на Антанту). Ну и, конечно же, Россия исправно гнала бы сырье за границу, получая оттуда второсортное оборудование.

Конечно, ничего этого Троцкий открыто не утверждал, иначе его бы погнали из партии большевиков поганой метлой. Но реконструировать эти взгляды достаточно легко — учитывая многие «буржуазные» странности в поведении «демона революции», речь о которых шла выше (сотрудничество с Локкартом, мурманский эпизод, продвижение чехословацких частей).

Тут, кстати, было бы не лишним обратиться к воззрениям небезызвестного Парвуса, который был учителем Троцкого. Этот немецкий социал-демократ и, одновременно, удачный торговец зерном настойчиво требовал ликвидации всех таможенных барьеров, стирания национальных границ. «Таможенные барьеры стали препятствием для исторического процесса культурного объединения народов, — писал Парвус. — Они усилили политические конфликты между государствами». Здесь как бы представлен некий базис, необходимый для настоящей социалистической революции, — мир должен быть единым, что называется «без границ». Вот, кстати, почему Троцкий в свое время так настойчиво пропихивал тезис о Соединенных Штатах Европы — этот Паневропейский проект был одной из форм, переходных к мировой буржуазной республике (в будущем ее планировалось сделать республикой социалистической).

Собственно говоря, сам Троцкий всегда был очень близок к социал-демократии, меньшевизму. Еще в добольшевистский свой период он всячески настаивал на объединении большевиков и меньшевиков, во многом симпатизируя последним. Но при этом он отлично понимал, что меньшевики с их западническим либерализмом никогда не придут к власти в России. Поэтому он сделал ставку на брутальных большевиков Ленина.

Однако в 30-е годы, в эмиграции, изгнанный из Коминтерна, Троцкий уже попытался поставить на социал-демократию. Это вполне укладывалось в его стратегию сотрудничества с западными, буржуазными демократами (эсдеки были их левым крылом) против сталинского национал-большевизма. Длительное время «демон революции» проживал в Норвегии, будучи приглашенным тамошним социал-демократическим правительством. Тогда орган правящей Рабочей партии писал о восторге норвежского рабочего класса, который тот якобы испытывал в отношении Троцкого. Революционного коммуниста № 1 приветствовал сам лидер и основатель реформистской НРП Мартин Транмаль.

В 30-е годы Троцкий благословил своих французских сторонников вступить в тамошнюю социалистическую партию СФИО (Французская секция Социалистического Интернационала). Те послушались его и создали там свою фракцию — «Французский поворот». Через некоторое время после этого Троцкий рекомендовал поступить подобным образом всем своим симпатизантам.

Коммуно-капиталистическим планам Троцкого так и не было суждено осуществиться. Он проиграл во внутрипартийной борьбе 20-х годов. «Демон революции» поставил не на тех, на кого нужно, поддержав действительно фанатика мировой революции Зиновьева с его левой оппозицией. Как выяснилось, широкие партийные массы от этой мировой революции устали, как и от левацкой фразеологии. Вот почему они поддержали Сталина и Бухарина, которые предложили альтернативу партийному радикализму. Партия большевиков отвергла курс Зиновьева — Каменева, а вместе с ними сбросила с капитанского мостика и самого Троцкого.

А ведь «демон революции» вполне мог заключить союз со Сталиным (по некоторым данным, Иосиф Виссарионович предлагал ему «дружбу» в тактических целях). Кстати, такой союз настоятельно советовал Троцкому Радек, который многое понимал в партийных раскладах. Тогда, отстранив спайку Зиновьева и Каменева, Сталин и Троцкий зачистили бы слабого Бухарина. А дальше — началась бы схватка двух титанов, исход которой мог быть разным. Но история пошла по другому пути. Капитализм в России был реставрирован только спустя 60 лет. Заметим — усилиями тогдашней партийной верхушки, очарованной передовым Западом.

Между прочим, как и эта самая верхушка, Троцкий имел весьма сомнительные контакты с западными элитами. Очень любопытные данные, подтвержденные источниками, приводит американский историк Э. Саттон в книге «Уолл-стрит и большевистская революция». Согласно ему, Троцкий имел теснейшие контакты с банковскими кругами Америки. Связь осуществлялась посредством его родственника Абрама Животинского, некогда бывшего банкиром в Киеве, а потом эмигрировавшего в Стокгольм. Сам Животинский был настроен антисоветски, но охотно помогал «молодой советской республике» в заграничных операциях с валютой.

Когда Троцкий снова оказался в эмиграции, на этот раз уже по воле «красного царя» Сталина, капиталисты не оставили в беде своего яростного обличителя. Буржуазная пресса охотно предоставила ему страницы своих изданий. «Демон революции» печатался даже в люто реакционной газете лорда Бивербрука, обосновывая это якобы тем, что у него нет денег. Однако биограф Троцкого и его искренний почитатель И. Дейчер признается, что бедность его кумиру никогда не грозила. Только проживая на Принцевых островах он имел доход 12–15 тысяч долларов в год. В 1932 году буржуазная газета «Сатердей ивнинг пост» заплатила ему 45 тысяч долларов за издание книги «История русской революции».

Лев Давидович тоже часто помогал представителям столь ненавистной ему «мировой буржуазии». Так, в 1923 году, будучи главой госкомитета по концессиям, он оказал весьма своевременное содействие семейной фирме американских предпринимателей Хаммеров «Эллайд америкэн», точнее ее московскому филиалу «Аламерико». Наркомат внешней торговли тогда склонялся к мысли аннулировать привилегии, которые Советское правительство дало этим предприимчивым буржуа. Инспекция наркомата после проверки счетов Арманда Хаммеpa установила, что «Аламерико» получает чрезмерные прибыли. Оказалось, что она списывает огромные суммы на личные расходы, предоставляет необоснованные скидки партнерам и перечисляет деньги третьим лицам. Договор компании с Фордом, по которому Хаммеры осуществляли посредничество в деле продажи тракторов в Советскую Россию, был признан «вредным» и «наносящим ущерб» нашей стране.

Был принят компромиссный вариант. «Аламерико» должна была сойти со сцены, но не сразу. Ей позволили торговать лицензиями, получая от этого повышенные комиссионные, но до тех пор, пока она не окупит расходы. Некоторое время фирма должна была сотрудничать с Фордом, но под строгим контролем особых советских организаций. Вскоре возникла одна из них, «Амторг», руководитель которой И. Хургин объявил о том, что берет на себя деловые связи Хаммеров с Фордом.

Отец знаменитого Арманда Хаммера, Джулиус, навестил всесильного в то время Троцкого. Они были хорошо знакомы по совместной подрывной деятельности, осуществляемой в Нью-Йорке в январе 1917 года. Тогда Троцкий еще не был большевиком, но многое сделал для активизации левого крыла Социалистической партии США, в которой состоял Джулиус Хаммер. Хаммер попросил вождя Красной Армии помочь поддержать его посреднические контакты с Фордом.

Троцкий сделал все от него зависящее, и Хургину приказали держаться подальше от Хаммеров. Наверное, тот проявил несговорчивость, поскольку через некоторое время его труп, обвешанный цепями, извлекли из озера Джордж (штат Нью-Йорк).

В 30-е годы Троцкий уже открыто стал сотрудничать с империалистическим Западом — против Коминтерна. В эмиграции он предавал своих вчерашних товарищей по борьбе, сообщая американской администрации информацию о секретных агентах Коминтерна и о сочувствующих «сталинистским» компартиям. В конце прошлого века были опубликованы рассекреченные (за сроком давности) материалы Госдепа, свидетельствующие о теснейшем сотрудничестве Троцкого с американцами.

Так, 13 июля 1940 года «демон революции» лично передал американскому консулу в Мехико список мексиканских общественно-политических деятелей и государственных служащих, связанных с местной промосковской компартией. К этому списку прилагался список агентов советских спецслужб. Через пять дней, уже через своего секретаря, Троцкий предоставил подробнейшее описание деятельности руководителя нью-йоркской агентуры НКВД Энрике Мартинеса Рики.

Помимо всего прочего, Лев Давидович тесно сотрудничал с пресловутой Комиссией по антиамериканской деятельности Палаты представителей США, всегда стоявшей в авангарде антикоммунизма и антисоветизма.

Судя по всему, «демон революции» был самым что ни на есть искренним стражем Капитала.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.