ЭПИЛОГ. ЗАКАТ НАД БАМБУКОВОЙ РОЩЕЙ

ЭПИЛОГ. ЗАКАТ НАД БАМБУКОВОЙ РОЩЕЙ

В предыдущих главах были описаны обычаи, верования и факторы, игравшие наибольшую роль в сексуальной деятельности китайцев.

Инь и Ян существуют тысячелетиями; необходимость достижения гармонии, объединения в Высшем Блаженстве Завершения в наше время столь же насущны и важны для человеческого счастья, как были тогда. Древняя терминология может измениться или пребывать в процессе изменения, но многие из традиций будут по-прежнему сопротивляться тому, что в современном мире считается прогрессом.

Нигде это не проявляется с такой очевидностью, как во врожденном восприятии китайцами иностранцев. То, что континентальный Китай с его четвертью населения Земли принял идеологию всечеловеческого братства и равенства, мало сказалось, как представляется, на свойственном китайцам чувстве особенности и даже превосходства.

Иностранцы делятся на Сырых варваров (белые) и Испеченных варваров (цветные), кажутся призрачными из-за своей белизны, дикими из-за волосатости и устрашающими из-за своих размеров. В какие бы контакты с этими варварами Китай ни вступал в прошлом, это неизменно заканчивалось мучениями, унижениями и предательством. Предрассудки насчет характера и нравов жителей Запада порождались всей историей Китая, богатой событиями.

Для подавляющего большинства китайцев, не исключая и тех, кто живет за рубежом, их культура, общество и нравственный облик — это то, что они создали для самих себя и поэтому наиболее для них подходящее. Пища, воспитание, язык, искусство, сколь бы сложными и архаичными они ни казались со стороны, все это оправдано хотя бы тем, что люди предпочитают их до сих пор. И многое из этого сохраняется вопреки действию революционных сил в их собственной стране и несмотря на соблазнительный материализм западного мира.

Если утверждение о целостности китайцев как народа справедливо, то это не обязательно относится к их общественным институтам. Приведем в качестве примера, быть может самого распространенного, один такой институт — брак. В традиционном браке двое людей, которых он лично касался в первую очередь, были практически отстранены как от выбора себе пары, так и от самой подготовительной процедуры. Родители, родственники и свахи устраивали все вплоть до того момента, когда чету провожали в спальню. Советовались с предсказателями судьбы, изучали знаки и календарные даты, которые могли благоприятствовать браку либо разрушить его, жена могла быть одной из многих супруг, и никогда другим она не представлялась большим, чем воспитательницей детей и женщиной, которая ведает домашними делами мужа. По существу и по закону она являлась собственностью своего мужа, и хотя сама она никогда не имела права развестись с ним, существовало семь причин[69], по которым тот мог выгнать ее из дома или отправить обратно к родителям.

Новые законы о браке, принятые в континентальном Китае, полностью изменили этот порядок. В «Законе о браке» (Пекин, 1950) необходимость покончить с феодальной системой прошлого воплощена в формулировках самого закона: «Новая система открывает путь для становления всеобъемлющих новых отношений, основанных на свободном выборе вступающих в брак, единобрачии, равных правах мужчин и женщин и охране законных интересов женщин и детей. Старые феодальные традиции запрещали вдовам вновь выходить замуж. Многие молодые вдовы принимали смерть от рук своих братьев и родителей, потому что опасались опозорить свои семьи повторным браком».

Статьи закона начинаются так: «Уничтожается феодальная система брака, основывавшаяся на господстве мужчины над женщиной, запрещается двоеженство, взятие наложниц, принятие в семью девочек в качестве невест для сыновей, вымогательство денег или подарков в связи с вступлением в брак; запрещается также препятствовать вдовам свободно вступать в брак, вступление в брак разрешается мужчинам по достижении 20-летнего, женщинам — 18-летнего возраста»[70].

У тех зарубежных китайцев, что уверенно приспосабливаются к обществу, в котором они поселились, институты могут существенно отличаться от тех, что были им свойственны в прежние годы. Но все же многое из того, что характерно только для них — система поведения, прочные семейные связи, расовые черты сходства, — остается неизменным. Иные обстоятельства, в которых оказались зарубежные китайцы, способствовали увеличению межнациональных браков, хотя и в несравненно меньшей степени, чем между другими расовыми группами, а также некоторой социальной ассимиляции. Подобное смешение с варварами сопровождается определенным ощущением снисходительности со стороны части китайцев, а нижеследующие заметки из «Дневника Цзэн Година» (Пекин, 1932) иллюстрируют отношение Господина Ян к Госпожам Инь с Запада:

«Нам, китайским мужчинам, западная женщина кажется чрезвычайно сладострастной. У нее крупные конечности и большая грудь, ее глаза бывают разного цвета, круглые. Смеется она открыто и свободно. Всякий раз, когда западная женщина начинает смеяться, мне кажется, что это приглашение в спальню. Но наиболее заметно она отличается от наших женщин своим крепким телосложением. С ней не нужно обращаться с излишней деликатностью, не нужно держать ее в руках, словно хрупкую куклу. Когда европейская женщина манит к себе своими большими глазами, когда выражение ее лица становится столь развязным, что лицо китайской женщины просто не может с ним сравниться, кто из нас, мужчин, сможет остаться равнодушным к такой вопиющей сексуальности? Есть еще и такое чудо, как ее волосы. Это вся гамма цветов и форм: прямые и кудрявые, волнистые и пушистые. Крайне возбуждающая особенность.

Но есть у западных женщин две черты, которые вряд ли понравятся китайскому мужчине. Естественность ее запаха — это как раз то, чего следует ожидать от Сырых Варваров, и никакое количество мыла или духов не может перевить его.

Во-вторых, лобковые волосы многих западных женщин кажутся весьма грубыми по сравнению с волосами китаянок. Это напоминает езду на голой спине верблюда или осла, жесткой и шершавой. А иногда отдельные волоски простираются вверх до пупка, а вниз до колен».

Все же, несмотря на чувствительность к определенным физическим особенностям западной женщины и деликатность, которую китаец во многих случаях проявлял к своим соотечественницам, Господин Ян и прочие любовники — драконы прошлого вели себя в спальне, как представляется, с такой прямотой, которую можно расценить лишь как эгоизм. В сексуальных пособиях и «подушечных книгах», придворных и простонародных сочинениях во все века Гармония между Инь и Ян, связанные с ней приемы и обычаи изображаются как действия, допускавшие и освящавшие господство мужчины над своей партнершей.

Это в наибольшей степени проявляется в относительном недостатке описаний любовной игры. Упор делался на скорейшем штурме и занятии Яшмового Павильона. Отождествление секса со сражениями, мужского члена — с «оружием», «копьем» или «дубинкой», установка на «тысячу толчков, быстро следующих один за другим» — все эти и другие особенности традиционного китайского «искусства любви» заставляют полагать, что социальные роли партнеров попросту воспроизводились во время занятий любовью, а женщина воспринимала «нападение на Яшмовый Павильон» как еще один знак ее неизменной униженности.

Стихотворение из «Книги Песен» гласит:

Коль сыновья народятся, то спать

Пусть их с почетом кладут на кровать,

Каждого в пышный оденут наряд,

Яшмовый жезл как игрушку дарят.

Громок их плач… Заблестит наконец

Их наконечников яркий багрец —

Примут уделы и царский дворец.

Если ж тебе народят дочерей,

Спать на земле уложи их скорей,

Пусть их в пеленки закутает мать,

В руки им дай черепицу играть,

Зла и добра им вершить не дано,

Пищу варить им да квасить вино,

Мать и отца не заставить страдать[71].

Столь же велики были, думается, различия и в спальне. Мужчина предполагал, что восполняет постоянную утрату семени тем, что впитывает женскую сущность Инь — секрецию, которую, как считалось, источает первичная жизненная сила Великой Матери, или Земли-Матки. При том количестве существенных соображений и верований, сопряженных с половым сношением, неудивительно, что романтические и эстетические чувства должны были считаться гораздо менее важными.

Если попытаться подытожить те черты сексуального поведения, которые были наиболее характерны для китайца, на первое место следует поставить отождествление полового акта с высшим строем великих космических сил. В момент оргазма мужчина и женщина вливались во всеобщий Космос и достигали кратковременного соединения с великой общностью природы и бытия. Это, в свою очередь, стимулировало увлеченность физическими свойствами половых органов и выделявшимися из них секретами, поскольку существовала необходимость понять, освоить и оценить их в космических терминах. На этой почве выросла богатая традиция сексуальных пособий и «подушечных книг» вместе с замечательным разнообразием афродизиаков, приспособлений и упражнений, а также эротическая литература, которая неминуемо кажется одной большой хвалебной песнью размерам и мощи Нефритового Стебля, радостям и гостеприимству Павильона Удовольствий.

Тем не менее зафиксированная китайскими учеными и писателями история сексуальных обычаев содержит лишь те аспекты, которые соответствуют традиционным представлениям о многозначительности и достоинстве, а более заурядные и менее красочные настроения и моменты любви не заслуживали, очевидно, внимания потомков. Разумеется, в эротических романах сугубо романтическим и более человеческим чувствам любовников Инь и Ян вряд ли позволяли портить жадный аппетит читателя, предвкушающего смакование более крутых поворотов повествования.

Позвольте поэтому завершить рассказ о сексе в Китае на высокой романтической ноте, а именно — поэмой Г. Картера Стента «Обмахивание могилы» (1871). В основе ее сюжета — похороны, а строчки ее можно вообразить своего рода венком из добрых и простых чувств, возложенным на могилы Господина Ян и Госпожи Инь, навечно упокоившихся друг с другом в Бамбуковой Роще.

Весна царила в воздухе, объятом

Сладчайшим и целебным ароматом.

Цвели, обнявшись, персики со сливами,

Как женихи с невестами счастливыми.

Жасмина пена, ивы трепетанье

Прекрасны были в солнечном сиянье.

Однажды мистер Ван в начале мая

Прогуливался садом, размышляя

О пробудившихся деревьях и цветах,

Вдаль с ветром уносясь в своих мечтах,

Встречал в саду он близких и друзей,

Что к предкам шли с поклажею своей,

И каждый путник нужный нес предмет

Для тех, кто уж покинул этот свет[72].

Так Ван гулял, покуда не набрел

На скромный холм, где пышный мох расцвел..

И возле одинокой той могилы

Такая дума Вана посетила:

«Что жизни суета? — Все труд напрасный!

О одиночество, одно лишь ты прекрасно!»

Но вдруг услышал он печальные рыданья,

И вздохи, и глухие причитанья.

Хотел он удалиться быстро прочь,

Но передумал и решил помочь.

Пробрался потихоньку Ван поближе

И вдруг воскликнул: «Боже, что я вижу!»

Молоденькая дама близ могилы

Стояла на коленях в позе милой.

Две «золотые лилии» прелестных

И траур на красотке неизвестной,

А веер быстро вьется над могилой, —

Такая странность Вана удивила.

К чему старается с усердием рабыни

Над холмиком прекрасная богиня?

Ван тихо кашлянул и голову склонил,

Такой вопрос он к даме обратил:

«О, госпожа! Мне это очень странно,

К чему Вы машете над мертвым беспрестанно?»

С испугом вскинула на Вана дама взгляд,

Лишь на минуту прекратив чудной обряд.

Поклоном низким Вану отвечала

И над могилой снова замахала.

Но внешность Вана ей была приятна,

Он был одет красиво и опрятно.

И сердце милой женщины смягчилось,

Учтиво к незнакомцу обратилась:

«Мой господин, пока Вы не уйдете,

Послушайте меня — вы все поймете».

Мой муж, увы, покинул этот свет,

Но перед смертью взял с меня обет —

Я обвенчаться не могу ни с кем,

Пока земля ни высохнет совсем

На одинокой мужниной могиле —

Недавно мы его похоронили.

И каждый день рыдаю здесь одна,

Ведь клятве, данной мужу, я верна.

Но я так одинока. Может быть,

Смогу я веером могилу осушить.

«О, госпожа! — ответил Ван.

— И у меня есть веер!

Я вам помочь решительно намерен.

Покойных уважать — наш долг святой,

Хоть мы не властны над своей судьбой».

Ван в магии немного понимал

И шутку простенькую с веером сыграл.

Минуты не прошло, как холм иссох —

У дамы вырвался восторга робкий вздох.

И молвил Ван: «Исполнена причуда

Супруга Вашего, уйдем теперь отсюда!»

Деревья вешние над кладбищем склонились,

Вдвоем они с могилы удалились.