Война на Западе

Война на Западе

Отношения с Францией с самого начала складывалась совершенно иначе. Идеи и замыслы Гитлера представляли собой смесь «рациональных» соображений и чисто эмоциональных реакций.

«Рациональным» фактором служило его желание избежать необходимости второго фронта в случае восточного конфликта. Поэтому прежде всего следовало покорить Францию – наиболее слабое звено в цепочке франко-британского содружества. Возможно даже, полагал фюрер, поражение Франции заставит Великобританию запросить мира. С военной точки зрения для проникновения на территорию Франции требовалось быстрым маршем пройти через Голландию, Люксембург и Бельгию. Геринг настойчиво требовал размещения в этих странах баз Люфтваффе. Будут ли эти страны придерживаться нейтралитета или просто откажутся воевать, не имело значения. Планировалось применить уже опробованную схему: внезапность нападения и предъявление ультиматума в момент вступления войск на чужую территорию. О том, что Англия может расценить нарушение нейтралитета и захват этих стран как лишний повод игнорировать новые предложения о мире, которые Германия продолжала выдвигать, фюрер предпочитал не думать. Как мы уже показали, он был убежден, что единственным, что заботило Великобританию, было сохранение империи, следовательно, ее интересы лежали вне Европы. Гитлер настолько поддался логике собственных рассуждений, что не желал понимать: для Лондона существование дружественно настроенных стран по ту сторону Ла-Манша имеет огромное стратегическое значение. Перед угрозой в любую минуту оказаться объектом нападения или шантажа, Англия просто не имела иного выбора и вынуждена была продолжать войну до полного уничтожения столь опасного и непредсказуемого противника, как Третий рейх. Но Гитлер, несмотря на глубокую веру в свой талант стратега, мастера политического расчета и знатока вражеской психологии, никогда не задавался подобными вопросами.

Очевидно, это объясняется его германоцентризмом, с позиций которого он всегда рассматривал историю. Если бы не это, фюрер бы вспомнил, что англичане на протяжении четырех столетий отважно сражались, защищая устье Рейна и Шельды, с Филиппом II, Людовиком XIV, Наполеоном и Вильгельмом II. Но он всячески старался внушить себе, что за Ла-Маншем неверно понимают его намерения: ему (за исключением нескольких бывших немецких колоний) не нужна Британская империя, поскольку он не знает, что с ней делать, а выгоду от ее крушения получат только США и Япония.

Эмоциональной подоплекой враждебного отношения к Франции служило желание «отмыть» Германию от позора прошлого поражения и Версальского договора; Гитлер не раз повторял, что грядущий конфликт будет «вторым актом» мировой войны. Но, даже если забыть о Версале, оставался еще Вестфальский мир, превративший Францию в гегемона европейского континента, и Гитлер вынашивал утопическую мечту переделать историю на свой лад. Отныне роль гегемона должна принадлежать Германии, и мирный договор будет, как и в 1648 году, подписан в Мюнстере. Начиная с ноября 1939 года он мысленно делил французские провинции, например отдавал Бургундию южным тирольцам. «Как и всякий гений, – писал Геббельс, – он опережает время». Поэтому представляется крайне маловероятным, что Гитлер действительно рассматривал возможность мирного урегулирования разногласий с Францией, как того желали Штреземан, фон Папен и даже Риббентроп.

Упорство, с каким он вмешивался в разработку военных планов на западе, красноречиво свидетельствует о его решимости применить силу. Он лично занимался составлением планов некоторых «специальных операций», например взятия бельгийской крепости Эбен-Эмаэль к югу от Маастрихта или занятия стратегически важных мостов через Маас и канал Альберта силами парашютных частей или с помощью планеров. Его не останавливал скептицизм Генерального штаба; 27 октября он принял у себя в канцелярии генерала Штудента, командовавшего парашютистами, и долго разъяснял ему значение бельгийского «чулана» в районе Гента, о котором в памяти немцев сохранились самые дурные воспоминания.

С целью дискредитации британского союзника и деморализации французов велась широковещательная пропагандистская кампания. Радио Штутгарта вело передачи на французском языке, использовались секретные передатчики «Конкордия» и «Гуманист», специальные агенты распространяли порнографические открытки и листовки с надписями: «А где же Томми?» Геббельс организовал распространение самых безумных слухов о существовании «пятой колонны» и пророчеств Нострадамуса, адепты которого получили имя «шестой колонны». Один из секретных передатчиков вел коммунистическую пропаганду в надежде вызвать во Франции революционные беспорядки. В этой работе участвовали бывшие немецкие коммунисты, например Торглер.

Начало операции по «Желтому плану» переносили 30 раз, большей частью по той причине, что зима выдалась необычайно суровая – пришлось даже закрыть школы, театры и некоторые мастерские. Геббельс, как и многие другие, работавший укрывшись пледом, говорил о «сибирском морозе». За время этого долгого ожидания случилось несколько неприятностей. Например, вышла книга бывшего президента сената Данцига Раушнинга, в которой пересказывались его беседы с Гитлером. Геббельс всегда считал Раушнинга самым умным и опасным противником, которого стоило немалых трудов нейтрализовать, поскольку тот как никто владел искусством «смешивать правду и вымысел». В довершение несчастий «толстушка Вагнер» – сестра Виланда Фридлинда – начала публиковать в английской прессе свои «откровения» по поводу фюрера, в том числе его отзывы о Муссолини. Наконец, трибунал НСДАП завел дело против одного из самых старых и верных соратников Гитлера гауляйтера Франконии Юлиуса Штрейхера по обвинению в сексуальных преступлениях. Его осудили и исключили из партии, но позволили продолжать издание гнусной антисемитской газеты «Штюрмер».

Отношения с Италией также оставляли желать лучшего, и Гитлеру пришлось писать дуче письмо с объяснением того, что в СССР произошли капитальные изменения в сторону укрепления националистической идеологии. 18 марта состоялась встреча в Бреннере, после которой итальянский диктатор вернулся на прямой путь, нужный оси: он пообещал отказаться от общения с Полем Рено, поскольку не желал обсуждать с ним фашизм.

В начале мая погода улучшилась. В результате мер по усилению голландской армии выяснилось, что имеются весьма серьезные основания опасаться массового дезертирства, и было решено назначить операцию на 10 мая. Накануне Гитлер покинул Берлин – официально было объявлено, что он едет в Скандинавию, – чтобы посетить свою новую штаб-квартиру возле Мюнстера – «гнездо на скале». В этом бункере вместе с ним поселились Шауб, Кейтель и слуга; во втором бункере разместились Йодль, три адъютанта фюрера и адъютант Кейтеля, а также доктор Брандт. Третий бункер служил столовой и залом для совещаний. Оставшаяся часть свиты фюрера поселилась в близлежащей деревне.

По мнению военного историка, потенциал вермахта к моменту нападения был примерно равен потенциалу его противников, немного уступая в численности войск, но превосходя по технической оснащенности. Танки противников Германии превосходили немецкие, но противотанковое и противовоздушное вооружение было у них значительно хуже. У французов было недостаточно истребителей и бомбардировщиков, зато английская авиация была лучше немецкой. Главной слабостью союзников стала плохая поддержка сухопутных сил авиацией, а также отсутствие отлаженной связи. Они не поняли, что использование танков означало настоящую революцию в искусстве войны, и были буквально раздавлены механической силой.

Несмотря на все военные хитрости Гитлера, голландцев и бельгийцев не удалось застать врасплох. Два моста через Маас – к югу и к северу от Маастрихта – были заранее взорваны. Немецкий батальон, которому отводилась роль «троянского коня» и которого ради этого переодели в голландскую форму, понес тяжелые потери. Но вот на канале Альберта до высадки парашютистов успели взорвать всего один мост. Уже на первые сутки нападения, в 16 часов 30 минут, Гитлеру доложили, что 4-я танковая дивизия переправилась через Маас. Форт Эбен-Эмаэль капитулировал к полудню следующего дня. Сражение продолжалось четыре дня. Роттердам подвергся массированной бомбардировке, в результате которой погибло 800 человек из гражданского населения (великий скульптор Цадкин увековечил память этих людей в своем выдающемся творении). Голландская армия капитулировала 15 мая 1940 года. Гитлер отдал приказ о триумфальном вступлении в Амстердам его личной гвардии СС и 9-й бронетанковой дивизии. Королева Вильгельмина и правительство укрылись в Лондоне.

Бельгийская армия продолжала доблестно сражаться до 28 мая, вызвав даже восхищение Гитлера. Король Леопольд III оставался в стране, хотя правительство чуть позже перебралось в Лондон.

Гитлер постоянно звонил Геббельсу, информируя его о ходе сражения и интересуясь, как ведется пропаганда. Ему удалось захватить бельгийские и голландские передатчики и с их помощью развернуть целую сеть радиовещания для деморализации Франции. 16 мая он записал: то, что сейчас происходит, это «история, написанная кровью и железом», – пример одного из героических стереотипов, которыми питался его режим. Один из «придворных поэтов» рейха Анакер сочинил песню антифранцузского содержания, положенную на музыку авторов многих нацистских гимнов Гермсом Нилом.

Между тем 19-й армейский корпус Гудериана, входивший в бронетанковую группу генерала Клейста, перешел Масс к северу и к югу от Седана. К 16 мая здесь образовалась широкая брешь, в которую хлынули танки, достигшие Лаона. Французская столица оставалась в двух днях перехода. Командующий парижским гарнизоном посоветовал правительству покинуть город. На лужайках возле набережной Орсэ горели костры – жгли архивы. В тот же день в Париж прибыл Черчилль, 10 мая занявший пост премьер-министра правительства национального согласия, для организации нового Высшего союзнического совета. Его поставили в известность о том, что Франция не располагает никакими стратегическими ресурсами. 17 мая Поль Рено связался по телефону с генералом Вейганом и потребовал смещения Гамелена и введения в правительство «победителя при Вердене» маршала Петена. Внутри немецкого командования в этот момент разгорелись споры между «сторонниками прогресса» и представителями «старой школы». Гитлер осторожничал: он не собирался недооценивать способности французской армии. Гальдер предлагал устроить прорыв бронетанковой техники на юго-западе, минуя Эну, но фюрер, которого поддержал Рундштедт, 16 мая приказал временно остановить продвижение 41-го и 19-го армейских корпусов, как только они достигнут Уазы. В ОКГ волновались значительно меньше; отсюда пришел приказ, в соответствии с которым подхода пехоты следовало ждать только уязвимым поездам, тогда как танки могли продолжать наступление. Клейст, следовавший указаниям Гитлера, схлестнулся с Гудерианом, которому не терпелось продолжать наступление. Разъяренный, Гудериан потребовал отставки, однако тут вмешался генерал Лист, предложивший компромисс: пусть движение вперед по направлению к побережью продолжается, но только силами отрядов, ведущих разведку боем.

20 мая немецкие танки, не заботясь об охране тылов, ворвались в Амьен и Аббевиль. «Взмах серпа» почти завершился. Соединения Клейста двинулись к Булони и Кале, грозя отрезать от побережья союзнические силы, сосредоточенные возле Валансьена. Прорыв к Сомме, на котором настаивал Гамелен и который в общих чертах был повторен планом Вейгана, в конце концов оказался химерой. О том, что сражение уже проиграно, первыми сообразили англичане; они начали отводить британский экспедиционный корпус для погрузки на суда. 26 мая из Лондона, где решили, что положение слишком опасно, пришел приказ об отступлении (операция «Динамо»).

Если ситуация усугубится, возможно, придется пойти на капитуляцию. Французская сторона не была вовремя проинформирована об этом решении. Вейган приказал своим частям любой ценой удерживать мосты возле Дюнкерка и Кале. Об отплытии британского экспедиционного корпуса он узнал только 28 мая. 29-го генерал Жорж обратился к англичанам с просьбой об эвакуации французов. 31 мая на совещании Высшего союзнического совета в Париже, на котором Черчилль предостерег участников от взаимных упреков как «товарищей по несчастью», было решено защищать плацдармы перед мостами до последней капли крови. 4 июня удалось эвакуировать 330 тыс. человек (200 тыс. английских солдат и 130 тыс. французских, не считая небольшого числа бельгийских). Это стало возможным благодаря героизму пяти французских дивизий, но также тому факту, что немецкие танки на 48 часов приостановили наступление.

Эта неожиданная передышка послужила основой множеству разнообразных комментариев. Так, кое-кто утверждал, что Гитлер намеренно позволил англичанам эвакуироваться, не желая причинять им вреда. Разумеется, подобные предположения далеки от истины. Фюрер просто неверно оценил ситуацию. Его уже давно мучило беспокойство по поводу левого фланга, и он не соглашался с ОКГ, предлагавшим, в соответствии со старым планом Шлиффена, повернуть часть войск группы армий «А» к западу и тем самым помешать противнику соединиться для создания новой линии обороны. Гитлер считал, что осторожность требует вначале объединить все моторизованные соединения между Аррасом и Этаплем и здесь ждать подхода пехоты. В отличие от Гальдера, Гитлер хотел сделать паузу между двумя фазами кампании. Поэтому он запретил быстроходным отрядам прорываться к северо-востоку, где часть группы армий «А» могла бы послужить «молотом», а часть группы армий «В» – «наковальней». Таким образом, его решение было в основном продиктовано желанием сохранить танки. Немцы, в частности Гитлер, так и не поняли, что упустили чрезвычайно благоприятную ситуацию, и предпочли доверить завершение операции пехотным соединениям. Для окончательного уничтожения противника фюрер намеревался использовать авиацию, и Геринг предоставил ему достаточное количество самолетов.

Однако немецкая авиация к этому времени уже была достаточно ослаблена; самолетам зачастую приходилось взлетать с баз, расположенных далеко от линии фронта; к тому же они подвергались атакам английским «спитфайров» и французских «ДСА» и не смогли выполнить задачу, возложенную на них маршалом. Свою роль сыграла и ухудшившаяся погода. 3 июня авиация получила приказ бомбить самолетостроительные заводы и военно-воздушные базы в окрестностях Парижа.

Поэтому успех операции «Динамо» обеспечила не «забота» фюрера о британцах, а тот факт, что Гитлер и Рундштедт слишком поздно оценили реальную обстановку. Для историка эти тактические и оперативные детали имеют меньшее значение, чем признание того, что Гитлер постоянно поддерживал Рундштедта и заставил Браухича отменить уже отданный приказ. Как заметил генерал Клюге, обстановка, сложившаяся в результате этих шагов, весьма напоминала лоскутное одеяло.

Перед началом второй фазы кампании Гитлер в окружении толпы партийных функционеров посетил Брюссель, побывал на полях сражений во Фландрии, заехал в Лилль и спустился в старые окопы, в которых сам сидел в годы прошлой войны. Кроме того, он принял у себя шефа контрразведки адмирала Канариса и Геббельса. На словах сокрушаясь о несчастной судьбе беженцев, на деле фюрер чувствовал себя прекрасно – лучше, чем когда-либо с начала западной кампании. Недовольство у него вызывал только собственный непомерный аппетит. Похоже, что битвы, кровь и разрушения действительно позволяли ему окунуться в родную стихию.

Мысленно Гитлер уже строил планы на послевоенный период. Голландией, как и Норвегией, будет управлять комиссар рейха австриец Артур Зейсс-Инкварт. Бельгия, по примеру Дании, получит военного коменданта генерала фон Фалькенхаузена, который станет сотрудничать с королем Леопольдом III. Фламандских военнопленных – как лиц «германской крови» – распустили по домам, тогда как валлонцы остались в плену как заложники. Была также освобождена большая часть голландских военнопленных. Фюрер перенес свою штаб-квартиру на юг Бельгии, в местечко, выбранное его адъютантом Шмундтом и Фрицем Тодтом, который с 7 марта был назначен министром вооружений. Именно здесь, в Брюли-де-Пеш, он принимал Браухича и ждал, когда ему сообщат новость о поражении французов.

Утром 5 июня группа армий «В» начала продвижение на юг. 4-й армии удалось расширить плацдарм на другом берегу Соммы, хотя на Эне вначале возникли непредвиденные трудности. Однако несколько дней спустя 15-й корпус 4-й армии вышел к берегам Сены близ Руана и надвое разрезал 10-ю французскую армию. Было осуществлено несколько успешных вылазок в расположение французских частей. Пришло время бросить в бой группы армий «А» и «С». Верховное главнокомандование предпочитало двигаться к юго-западу, Гитлер и Генштаб – к юго-востоку, но и те и другие сходились во мнении, что необходим тактический прорыв по всей линии французского фронта. Это задание было поручено группе армий «А» 9 июня. В тот же день ей удалось, правда с большими потерями, сразу в нескольких местах переправиться через Эну. Теперь стало возможным предпринять более широкое наступление в направлении Марны. ОКГ собрал войска, однако оставалось неизвестным, сможет ли противник построить непрерывную линию обороны от Эльзас-Лотарингии до Парижа. В любом случае, главной целью оставался прорыв этого фронта и последующая переброска быстроходных частей, чтобы отрезать французским войскам, сосредоточенным на востоке, дорогу на запад.

Французские солдаты сражались с ожесточением, однако фронт был прорван на многих участках. 10 июня Вейган был вынужден информировать Поля Рено, что армия близка к полному уничтожению. Правительство и Генеральный штаб укрылись в замках на Луаре. Не только армия была раздроблена, но и само государство разваливалось на глазах. От идеи создания «бретонского чулана» быстро отказались.

10 июня Италия объявила войну Франции. Гитлер еще 30 мая знал, что Италия откажется от нейтралитета; знал он и то, что вступление в войну было предусмотрено на 5 июня. Однако, не желая посвящать Муссолини в детали второй фазы кампании, он посоветовал тому повременить несколько дней – под тем предлогом, что намерен нанести решающий удар по французской авиации. По существу, Германия предпочла бы, чтобы Италия вообще не вмешивалась в войну, хотя и так боевые действия, проводимые ею, носили весьма ограниченный характер. В окружении Гитлера, в министерстве иностранных дел и среди населения отношение к итальянцам было заметно окрашено иронией: их называли «помощникам в сборе урожая». Германские войска подходили к Марне, и 11 июня высшее французское командование приказало двигаться, по возможности сохраняя порядки, к юго-западу, дабы избежать окружения на востоке страны. Но события пошли ускоренными темпами. Группа бронетанковой техники Гудериана перешла в наступление на Верден и на Лангр.

Страх перед немцами был так велик, что Вейган решился объявить Париж открытым городом. Среди политических и военных лидеров не было единогласия. Следовало ли положить конец кровопролитию? Или слово, данное Англии, не позволяло подписать с немцами ни мирный договор, ни даже перемирие? Черчилль приезжал на заседания союзнического совета 11 и 13 июня – в Бриар, Орлеан и Тур, – но никакого решения так и не было принято. 14 июня французские войска покинули Париж, и генералы Бок и Кюхлер провели часть своих войск под Триумфальной аркой – по мнению Гитлера, это шествие было организовано недостаточно торжественно. В тот же день французское правительство перебралось в Бордо. Здесь со всей остротой встал вопрос: что делать? Подписывать перемирие или продолжать борьбу из Северной Африки?

15 и 16 июня военная обстановка ухудшилась настолько, что 16-го в 23 часа президент республики Альбер Лебрен назначил 84-летнего Петена главой правительства. Это означало победу тех, кто предпочитал остаться в родной стране, над теми, кто считал, что правительству следует укрыться в Северной Африке. Одновременно это означало, что Франция готова обсуждать с Германией и Италией условия заключения мира. Просьба о мире была передана через испанское правительство и папского нунция. В Берлин она пришла 17 июня в 9 часов 15 минут. Французское правительство просило прекращения военных действий, но также спрашивало, какими будут условия мира – весьма необычная процедура. Немецкий посол в Мадриде прислал телеграмму, в которой подчеркивал, что Франция не согласится ни на одну статью мирного договора, «несовместимую с ее честью и достоинством».

Получив это известие, Гитлер, обычно сдержанный в присутствии военных, запрыгал от радости, хлопая себя по ляжкам. Прежде чем дать ответ, от хотел захватить бывшие «имперские земли» до линии «Верден – Туль – Бельфор», порты Шербур и Брест, а также военные заводы в Крезо. Кроме того, он хотел встретиться с дуче и обсудить этот вопрос с ним.

15 июня фюрер поручил Кейтелю заняться подготовкой проекта договора о перемирии, взяв за образец текст 1918 года, подразумевавший тотальную оккупацию всей страны. Проект, выдвинутый ОКГ, отличался большей умеренностью и требовал лишь земли в долине Роны, отказываясь от территорий Центрального массива. 17 июня в спор вступил Гитлер; как выяснилось, он просил еще меньше. Затем к работе подключилось министерство иностранных дел. Наконец, все проекты были представлены фюреру.

18 июня во время аудиенции в Мюнхене дуче потребовал для себя территории к востоку от Роны, Корсику, Тунис, Французский берег Сомали, а также ряд стратегических пунктов – Алжир, Тунис и Касабланку. Кроме того, он желал, чтобы ему были переданы французский флот и авиация. Гитлеру стоило немалых трудов убедить его отказаться от этих непомерных требований, которые сделали бы заключение перемирия невозможным. Между тем он по многим причинам горячо желал этого договора. Главным образом, он стремился помешать правительству Петена продолжать войну за пределами Франции на стороне Великобритании. Кроме того, он боялся, что французский флот, укрытый в портах Мер-эль-Кабир, Бизерта, Александрия, Портсмут и Плимут и совершенно не пострадавший, попадет в руки к англичанам и усилит их способность к сопротивлению. Он надеялся, что, лишенная своего «континентального меча», Англия согласится на «почетный мир» и пойдет с ним на переговоры.

После аудиенции состоялась дискуссия, в которой приняли участие министры иностранных дел обеих диктатур, начальник Генштаба, Кейтель и заместитель командующего итальянской сухопутной армией генерал Марио Роатта. Обсуждались все те же темы: необходимость переговоров с правительством на месте и нейтрализация французского флота. Согласно последним исследованиям, поднимался также вопрос о полном окружении Швейцарии, что не исключало, в случае трудностей с перемирием, ее оккупацию летом 1940 года. С этой целью были предприняты некоторые меры.

По возвращении в Бельгию Гитлер встретился с представителями различных служб. Шеф контрразведки Канарис потребовал освобождения своих агентов, Гиммлер – экстрадиции немецких беженцев. Окончательный текст договора о перемирии был принят Гитлером вечером 20 июня. Пауль Шмидт провел ночь, трудясь над его переводом на французский язык. Все это время французам сообщали, что немецкое правительство готовит условия, необходимые для прекращения военных действий и встречи с их полномочными представителями.

Если Гитлер из соображений государственного интереса вначале и был склонен к известной умеренности, то это не значит, что он намеревался отказаться от реванша за 1918 год. «Он подробно изучил церемонию заключения Версальского мира, – пишет Геббельс. – Она послужит нам образцом». Переговоры должны были состояться в том же месте, где проходили переговоры 11 ноября 1918 года – в вагоне-салоне маршала Фоша, специально доставленном в Ретонд близ Компьеня.

Во французскую делегацию, возглавляемую генералом Гунтцигером и сопровождаемую послом Ноэлем, вошли два представителя армии – от военно-морских сил и от авиации, эксперты и секретари. Встреча была назначена неподалеку от Тура, возле моста через Луару. Затем их путаными путями провезли в Париж, в отель «Рояль-Монсо» для короткого отдыха, после чего, к их неприятному удивлению, повезли дальше, в Компьень. Памятник мирному договору 1918 года был накрыт знаменем со свастикой, однако статуя Фоша оставалась незакрытой. Вокруг стоял караул из личной гвардии Гитлера.

Первый акт драмы начался, когда в вагон вошел Гитлер в окружении Кейтеля, Браухича, Геринга, Редера, Гесса, Риббентропа и переводчика Шмидта. Гунтцигер сидел напротив фюрера, который не произносил ни слова. Кейтель зачитал политическое заявление – нечто вроде «преамбулы», не входившей в текст договора и предназначенной исключительно для того, чтобы напомнить присутствующим о «глубочайшем позоре всех времен», который сейчас предстояло смыть. Немецкий маршал воздал должное отваге французских солдат и заявил, что не имеет намерения унижать побежденного врага (этот текст был составлен лично Гитлером). Затем каждому из делегатов вручили экземпляр с условиями договора, после чего Гитлер со свитой покинули вагон. Первое рабочее заседание началось только в 16 часов. Кейтель настаивал на немедленном подписании документа, однако Гунтцигер возразил, что не имеет на то полномочий. Тогда шеф военного штаба сообщил, что боевые действия будут вестись до подписания обоих договоров, немецкого и итальянского. Чтобы дать французам возможность обсуждения, для них натянули палатку и провели телефонную линию для связи с Бордо.

На втором заседании председательствовал Йодль, который вел себя более вежливо, чем Кейтель, но ничуть не более уступчиво. Затем был объявлен перерыв, после чего снова появился Кейтель. Геббельс слушал, как идут переговоры, которые тайно записывались. Он считал, что Кейтель хорошо ведет дело, и добавлял, что было бы неплохо иметь такого «доблестного и верного союзника», как французы, которые бились до последней капли крови ради англичан. Эта ремарка явно метила в итальянцев.

22 июня Гунтцигеру удалось выбить две уступки: немцы отказались от притязаний на французскую авиацию при условии контроля над ее разоружением; кроме того, они дали обещание взять на себя заботу о жителях зоны, расположенной к югу от демаркационной линии, – после того, как будут приняты соответствующие меры в оккупированной зоне. 22 июня в 18 часов 50 минут, после ультимативного заявления Кейтеля, текст перемирия был подписан им и Гунтцигером. Перед этим Гунтцигер зачитал заранее составленное заявление, в котором говорилось о том, что Франция «вправе ожидать, что в ходе будущих переговоров Германия будет руководствоваться духом, позволяющим двум соседним народам мирно жить и трудиться». Затем, повернувшись к Кейтелю, он добавил: как солдат солдата, вы должны понимать, насколько мне тяжело делать то, что я сейчас делаю. И выразил надежду, что «в будущем нам, французским и немецким воинам, не придется раскаиваться в содеянном». «Для победителя честь чествовать побежденного», – отвечал Кейтель. Красивые слова. К сожалению, реальность для побежденных оказалась совсем не такой прекрасной, что стало очевидным очень скоро.

Статьи договора были намеренно составлены немецкой стороной довольно туманно. Они предусматривали прекращение боев во Франции и в колониях, а также оккупацию немецкой армией трех пятых французской территории (ст. 1 и 2). Между двумя зонами проходила демаркационная линия. Разделение на две зоны отвечало политическим, военным и экономическим стремлениям победителя: отрезать Францию от английского влияния, обеспечить сухопутную связь между Германией и Испанией, включить в зону оккупации индустриальную область Крезо, удерживать побережья Ла-Манша и Атлантики для продолжения войны против Великобритании (ст. 3).

С точки зрения немцев, это было преимущество, которое они собирались сохранить даже после окончания англо-немецкого конфликта. Французские военнопленные должны были сыграть роль заложников (ст. 20). Французское правительство обязалось выполнять указания оккупационной военной администрации и потребовать от местных властей сотрудничества с ней; все, кто будет продолжать борьбу, должны рассматриваться как партизаны. Обговаривались также финансовые стороны оккупации, возвращение на родину немецких военнопленных и экстрадиция немецких беженцев. Французские сухопутные, военно-морские и военно-воздушные силы должны были демобилизоваться и разоружиться, за исключением нескольких частей для поддержания внутреннего порядка. Наиболее мощным рычагом влияния оставалась для немцев статья 24, согласно которой условия перемирия продолжали действовать до подписания мирного договора. В случае если французская сторона не выполнит взятых на себя обязательств, немецкая сторона имеет право в любой момент денонсировать достигнутые договоренности.

Одним из немногих козырей, которые удалось сохранить французам, оставались колонии, протектораты и подмандатные территории, куда правительство могло переехать, если бы обстановка сделалась невыносимой. Поэтому в интересах Германии было не слишком давить на побежденного противника. Во Франции во многих кругах в этот момент еще питали надежду на заключение приемлемого мира в обозримом будущем. 25 июня состоялось подписание перемирия с Италией – «невероятно простое», – что подогрело эти надежды. «Мир не за горами», – высказался Хунтзигер. Однако изменение обстановки в Европе, опрокинувшее все расчеты Гитлера, и соперничество немецких служб, каждая из которых стремилась урвать свою часть пирога, очень скоро сделали полюбовное соглашение невозможным.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.