Глава X ПОСЛЕ 19 ФЕВРАЛЯ

Глава X

ПОСЛЕ 19 ФЕВРАЛЯ

За нами, как за прибрежной волной, чувствуется напор

целого океана — всемирной истории; мысль всех веков,

на сию минуту, в нашем мозгу.

А. И. Герцен «Полярная звезда». Книга VI

«Полярная звезда» и события: взаимное притяжение. «Здесь все перессорились». 1861–1863 — жестокий экзамен. Гербель, Якушкин, Ефремов и Семевский продолжают посылать. «Полярная звезда» должна и как будто может выходить чаще.

Сопоставим события, непосредственно относящиеся к истории «Полярной звезды». (они выделены курсивом), с другими крупными событиями 1861–1863 гг.

1961

3 марта (19 февраля) Отмена крепостного права в России. Ок. 15 марта Выход VI книги «Полярной звезды». Апрель Расправа с крестьянами в Казанской и Пензенской губерниях (Бездна, Кандеевка и др.) Июнь-август «Колокол» резко критикует реформу и ее проведение в жизнь (15 мая статья Герцена «Русская кровь льется», 15 июня — 1 сентября статья Огарева «Разбор нового крепостного права», 15 августа статья Герцена «Ископаемый епископ, допотопное правительство и обманутый народ»). 1 июля (19 июня) Прокламация Н. П. Огарева «Что нужно народу». Июль М. Л. Михайлов и Н. В. Шелгунов печатают в Лондоне прокламацию «К молодому поколению». Июль-август Н. В. Гербель издает в Германии стихотворения Пушкина и Рылеева, запрещенные в России. Июль-октябрь Распространение в России прокламации «Великорусс». Вторая половина 1861 г. Начало оформления в России и за границей тайной революционной организации «Земля и Воля». 1 июля В «Колоколе» объявлено, что «Полярная звезда» будет отныне выходить «четырьмя или больше выпусками в неопределенное время, но так, чтоб последний выпуск вышел в марте 1862 г.» Ок. 1 сентября Выход «Полярной звезды». Книга VII, выпуск 1. Сентябрь Арест М. Л. Михайлова и В. Н. Обручева. Октябрь Выход в Лондоне сборника «Русская потаенная литература XIX века» с предисловием Н. П. Огарева. Сентябрь — ноябрь Студенческие волнения в Петербурге и Москве. Закрытие Петербургского университета. Ряд крупных либеральных профессоров, в том числе Б. Н. Чичерин, И. К. Бабст, С. М. Соловьев, отказываются от поддержки студенческого движения и в той или иной степени переходят на сторону правительства. 8 ноября (27 октября) Прокламация «Что надо делать войску?». 17 ноября Смерть Н. А. Добролюбова. Сентябрь-декабрь Бегство М. А. Бакунина из сибирской ссылки и прибытие его в Лондон.

1862

Февраль. Либеральная оппозиция тверского дворянского собрания. Апрель-май Петербургские пожары. Правительство обвиняет революционеров в поджогах и готовится к репрессиям. Май Прокламация «Молодая Россия». Ок. 1 июня Выход «Полярной звезды». Книга VII, выпуск 2. С июня Бывший либерал М. Н. Катков, а вслед за ним и другие журналисты с разрешения власти начинают открытую кампанию против Герцена и его печати в русской прессе. 3 июля Арест П. Ветошникова, ехавшего из Лондона в Россию с конспиративными письмами Герцена, Огарева и Бакунина. 7 июля Арест Н. Г. Чернышевского и Н. А. Серно-Соловьевича. Июль — сентябрь Арест или привлечение к следствию ряда общественных деятелей по обвинению в сотрудничестве с Герценом и Огаревым (среди них А. Н. Афанасьев, В. П. Гаевский, В. И. Касаткин). Начало процесса над 32 лицами, обвиненными в сношениях с лондонскими пропагандистами. 15 июля Начало издания «Общего вече», приложения к «Колоколу», рассчитанного на массового читателя. 1 сентября «Колокол» объявляет о получении и предстоящем опубликовании «Записок декабристов».

1863

Январь Начало восстания в Польше. Ок. 15 февраля Выход 1 выпуска «Записок декабристов». Ок. 1 мая Выход II–III выпусков «Записок декабристов». В течение года Большинство либеральных деятелей испугано размахом событий и окончательно прерывает связи с Герценом и Огаревым. Спад общественного движения в России. К концу года тираж «Колокола» сокращается; издание «Полярной звезды» прерывается почти на семь лет.

Разумеется, невозможно охватить в этой книге всю многосложную обстановку самых горячих месяцев первой революционной ситуации в России. Конечно, «Колокол», который часто выходил сдвоенными номерами или раз в неделю вместе с приложениями «Под суд» и «Общее вече», был основным изданием Вольной типографий (с 1 января 1862 г. он стал выходить без подзаголовка «Прибавочные листы к „Полярной звезде“»). Но те же вопросы, которые заставляли «Колокол» сильнее «звонить», приводили в движение и «Полярную звезду». Решение выпускать ее чаще, оперативнее созревает у издателей в одно время с началом прокламаций и с переговорами относительно образования тайного общества.

Первый выпуск VII книги попадает в Россию в те месяцы, когда закрываются университеты, власти охотятся за авторами и распространителями прокламаций. Второй выпуск — современник решающих и трагических событий 1862 г. (пожары, аресты, начало спада).

«Записки декабристов», своего рода приложение к «Полярной звезде», появляются вместе с польским восстанием под аккомпанемент яростной антигерценовской кампании в России.

Неудача польского восстания, расправа над решительными, страх и уход нерешительных — все это вызвало замедление, ослабление «Колокола». «Полярная звезда» разделила его судьбу. Выше уже говорилось, для чего Герцен и Огарев стремились познакомить читателей 60-х годов с мыслями и людьми 20–40-х годов. По мнению редакторов «Полярной звезды», декабристы, Пушкин, «лишние люди», «былое и думы» — тем важнее для освободительного движения, чем сильнее и горячее это движение. Иначе — отказ от наследства, опыта, многих благородных духовных ценностей, без которых революционер либо перестает быть революционером, либо перестает соразмерять цели и средства и, идя «слишком далеко», не приходит никуда.

Этот взгляд Герцена и Огарева разделяет в целом круг тех корреспондентов и сотрудников, которые поставляли материалы для «Полярной звезды». Если мы проследим за этими людьми в 1861–1863 гг., то увидим, что они, с одной стороны, активно участвуют в нелегальной революционной работе, с другой — полемизируют и порою отделяют себя от круга самых решительных революционеров — Чернышевского, Добролюбова и их последователей.

Первым серьезным испытанием для многих помощников и почитателей Герцена были события, последовавшие сразу после реформы: крестьянские и особенно студенческие волнения, первые прокламации.

Логика таких людей, как, например, Н. А. Мельгунов, была примерно такова: крепостное право отменено. Крестьянам и студентам следует не волноваться, а удовольствоваться полученным. В целом все хорошо.

Прочитав статьи Мельгунова «Письма с дороги», Герцен писал Огареву:

«Его <Мельгунова> письма делаются плантаторской клеветой русского народа. Можно быть дураком, кривым, блудить<…>, но мужика не тронь <…>. Я его в гроб е.м. Демосфена заколочу» (XXVII, 184).

Каждое крупное событие 1861–1863 гг. заставляло каждого общественного деятеля четко определять свою позицию — «за» и «против».

«Здесь все перессорились», — констатирует академик П. П. Пекарский в письме к Афанасьеву из Петербурга 11 сентября 1861 г.1

В этой ссоре Афанасьев и его друзья заняли весьма достойную позицию.

Среди благонамеренных профессоров было много их старых друзей, но к чести сотрудников «Полярной звезды» надо сказать, что они ради дружбы не покривили душой. 16 сентября 1861 г. А. Н. Афанасьев в письме к Е. И. Якушкину осуждает либеральных профессоров, которые толкуют о «необходимости промолчать на этот раз, чтобы после иметь возможность действовать». В этом же письме Афанасьев замечает, что «помещики (так красноречиво защищаемые Анненковым) остаются старыми остолопами. Последнее словечко само выпросилось на бумагу вследствие недавнего чтения официальных известий о поручике Остолопове, вашем ярославском помещике. Вот привлекательная личность и какая дерзость! А таких не мало! Земля наша велика и обильна…»2

Проходит несколько недель, и А. Н. Афанасьев делает следующую запись в дневнике: «Профессора ведут себя отвратительно, и нравственная их связь со студентами, кажется, надолго порвана». Когда старые друзья и почитатели Грановского в годовщину его смерти собрались у Кетчера на обед, то Афанасьев с друзьями «пропели gaudeamus, нарочно опустив куплет: „vivat academia, vivat proffessores“; профессорство (особенно в лице благоразумного Чичерина) обиделось. Кроме тостов в память Грановского, Кудрявцева и Белинского был предложен Борисом Чичериным такой: „За сохранение московского университета“, а Афанасьевым — „Да возобновится та нравственная связь между профессорами и студентами, которая теперь порвана“, что было встречено общими рукоплесканиями»3.

«Слышу умолкнувший звук ученой чичеринской речи, / Старца Булгарина тень чую смущенной душой» — так перефразирует известное двустишие Пушкина А. Н. Афанасьев в письме к Е. И. Якушкину от 10 января 1862 г.4. Письмо это было передано через А. А. Слепцова. Слепцов захватил с собою в Ярославль также и письмо В. И. Касаткина к Якушкину от 11 января 1862 г., где, между прочим, сообщалось: «После вашего отъезда разрыв прежнего московского кружка стал еще глубже. Теперь уже не может быть и мысли о каких бы то ни было компромиссах с партией Чичерина и K°. Бабст и Соловьев вели себя в Петербурге, как писали оттуда, достойным московских ретроградов образом»5.

О переживаниях людей этого кружка под впечатлением крестьянской реформы и последовавших событий особенно ярко свидетельствует замечательное письмо Е. И. Якушкина к П. А. Ефремову от 24 февраля 1862 г., которое приводится с незначительными сокращениями:

«Как вам не стыдно делать какие-то предположения о причинах, по которым я не писал так давно. Причины эти, вероятно, те же самые, по которым не писали и вы. После нашего последнего свидания на душе накопилось много, о чем писать не совсем удобно и о чем поговорить здесь в настоящее время не с кем. Писать про пустяки не поднимается рука. Вот вам и объяснение моего молчания… Жить стало так тяжело, что в каторге было бы, право, легче. С тех пор как я с вами виделся, у меня исчезли последние надежды на то, чтобы крестьянское дело могло окончиться хорошо для крестьян. Мировые учреждения принимают характер полицейский в самом скверном его смысле. Дворянство толкует по-прежнему про земский собор, не желая, впрочем, ничего, кроме своих собственных выгод <…>. Народ выказывает в некоторых случаях упорство — и только, между тем народ этот терпит во многих отношениях больше прежнего. Откуда и какого ждать выхода? Конечно, не от дворянства <…>. Дворянские либералы мне совершенно опротивели с тех пор, как я познакомился с ними короче <…>. Злость берет на этих господ, потому что за либеральными фразами скрывается такая мерзость, что остается только на них плюнуть. В их руках еще, может быть, будет власть, вы увидите тогда, что они будут делать».

Далее Якушкин сообщает подробности о злоупотреблениях мировых посредников, о преследованиях раскольников и останавливается на том размежевании различных общественных течений, которое полным ходом шло после реформы:

«Вы пишете, что начали называть вещи их собственными именами, — тем лучше; конечно, в моих глазах за это нельзя упрекать. Понимаю, что это не должно нравиться многим из наших знакомых, но, кажется, пора перестать дорожить очень знакомствами, требующими неточности в выражениях. Неужели вы в самом деле подумали, что меня сблизила с вами способность ваша молчать при случае и что мы должны прекратить всякие сношения, как скоро вы называете черное — черным, а не серым, — странный вы человек. Впрочем, полагаю, что вы этого даже и не думали, тем более что иначе вы и не стали писать ко мне».

Последние строки письма носят полуконспиративный характер: «Скажите серому <далее густо зачеркнуто и не поддается прочтению> (т. е. Шварцу), что по письму его нечего было делать, потому что все уже было сделано. Впрочем, я сам буду отвечать ему и объясню все подробности. Пускаю эту полуостроту для того, чтобы неприятнее было прочесть письмо тем чиновникам, через руки которых оно должно пройти, прежде чем попадет к Вам. Пускай их читают всякие глупости. Пишите же, ради бога, с Москвой я почти прекратил переписку по причинам, которые не хочу объявлять почтовому ведомству и всем трем отделениям»6.

Взгляд на крестьянский вопрос, на позицию дворянства и либералов, разрыв знакомств, «требующих неточности в выражениях», — все это характеризует твердые демократические убеждения Е. И. Якушкина и его друзей. Эти убеждения доказывались не только словом, но и делом. Афанасьев, Якушкин, Ефремов, Касаткин в 1861–1862 гг., несомненно, ведут довольно опасную конспиративную работу в России.

К сожалению, о многом мы должны только догадываться.

Почти полвека спустя историк русского общественного движения М. К. Лемке, собирая у престарелых ветеранов сведения о подполье 60-х годов, явно пользовался и какой-то информацией П. А. Ефремова. 11 февраля 1903 г. М. К. Лемке писал ему: «Я занят очень серьезной работой: исследование сатирической журналистики 1854–1864 годов — для „Мира божьего“. Если бы Вы были любезны принять меня и оказать мне возможное содействие к лучшему выполнению этой задачи, тема которой в России еще не затрагивалась почти, я был бы вам очень признателен. Ваша жизнь в затрагиваемый мною период, ваше участие в „Искре“, ваше знание тогдашних людей и общества — все это было бы для меня весьма и весьма ценно»7. Посетив П. А. Ефремова 11 сентября 1905 г., М. К. Лемке сделал следующую запись в дневнике: «Ефремов <…> все еще молодцом. Вернул ему портреты декабристов. Он рассказывал, как посылал с В. П. Гаевским всякие материалы Герцену в Лондон…»8.

О содержании рассказов Ефремова свидетельствуют и некоторые сведения, которые Лемке опубликовал в 1906 г. (см. ниже), и отдельные места из вышедшей в 1908 г. (через год после смерти Ефремова) книги Лемке «Очерки освободительного движения шестидесятых годов». Впервые печатая подробное изложение «процесса 32-х» (1862–1864 гг.), Лемке, как видно, пользовался не только архивными материалами.

К сожалению, подготовительные материалы к трудам М. К. Лемке пропали, и мы не можем судить, что еще сообщил историку П. А. Ефремов.

Переписка и другие бумаги Якушкина, Афанасьева, Касаткина и Ефремова за 1861–1863 гг. также содержит-некоторые данные об их нелегальной работе. Довольно-быстро Афанасьев, Якушкин и их друзья узнают оj главных новостях, касающихся подпольной России. В дневнике Афанасьева много подробностей о появлении почти всех главных прокламаций 1861–1862 гг., об аресте Михайлова, предательстве Костомарова и пр. Характерно, что В. И. Касаткин рекомендует Е. И. Якушкину крупного деятеля «Земли и Воли» А. А. Слепцова как «одного из самых горячих участников образовавшегося в Петербурге общества для распространения нужных народу книг и учебных пособий <…>, который едет в Ярославль и Нижний Новгород со специальной целью найти дельных и нужных обществу комиссионеров и агентов». Касаткин полагает, что Е. И. Якушкин — это человек, могущий сообщить Слепцову «нужные сведения и указания относительно их дела в Ярославской губернии»9. Б. П. Козьмин, публикуя это письмо, справедливо отмечал, что «в целях конспирации Слепцов путешествовал под видом агента образовавшегося в Петербурге легального общества для распространения книг для народного чтения и учебных пособий <…>. Имеются некоторые основания предполагать, что Е. И. Якушкин отнесся сочувственно к миссии Слепцова и согласился примкнуть к „Земле и Воле9a“».

Контакты со Слепцовым, одним из организаторов тайного общества «Земля и Воля», в самый ответственный период истории этого общества были, конечно, не случайны. Активные деятели «Библиографических записок» и «Полярной звезды» имели, несомненно, какое-то отношение к тайному обществу, близко связанному с лондонским центром.

Практически эти люди действовали в 1861–1862 гг. заодно с петербургскими демократами из круга «Современника». Весьма показательно, что агент и ближайший сотрудник Герцена Василий Кельсиев, прибыв весной 1862 г. с чужим паспортом в Россию, останавливается в Петербурге у Николая Серно-Соловьевича — одного из создателей «Земли и Воли», друга и соратника Чернышевского, а в Москве — у А. Н. Афанасьева.

Однако единство практических действий не отменяло тех разногласий, которые были у кружка «Библиографических записок» с «Современником».

Выше уже отмечалось, что в немалой степени эти разногласия соответствовали расхождениям позиций Герцена и Чернышевского, причем корреспонденты «Полярной звезды» разделяли в целом точку зрения Герцена. Пожалуй, наиболее отчетливо эти расхождения сформулированы в следующей дневниковой записи Афанасьева, сделанной весной 1862 г. («на 6-й неделе поста»), т. е. примерно в то самое время, когда на квартире Афанасьева ночевал Кельсиев:

«Был с неделю в Петербурге, и город этот, хотя политически и значительно более развитый, чем Москва, произвел на меня не совсем отрадное впечатление, много шуму, много слов и мало дела. Журналисты ругаются и марают и себя и свое дело, если таковое у них есть. Слова „мошенник, подлец, Расплюев, раб“, etc. печатно и публично прикладываются друг к другу. Молодежь по преимуществу верует в Чернышевского, личность которого мне окончательно опротивела после последних его признаний („Я-де человек уклончивый, неискренний, etc.“)10, семинарского самохвальства, площадных ругательств и безграничного самолюбия, от которого едва ли не суждено ему свихнуться с ума. Все, что он проповедует, принимается за абсолютную истину. По моему мнению, проповедь этого человека в настоящее время более вредна, чем полезна, потому что смысл ее таков: „человечеству, а следовательно, и русскому народу нужен социальный переворот, полнейшее изменение имущественных отношений, и потому надо наперед расчистить почву, чтобы приступить к новой постройке общества на новых началах, при которых все были бы максимально удовлетворены и обеспечены и равно сыты; все же остальное: и представительное правление, и суд присяжных и гласность, и свобода совести — вздор, чепуха, бревна, которые только мешают идти прямо к цели!“ Так по крайней мере понимают его его же поклонники. Да оно и удобно: во-первых, прослывет самым крайним либералом, во-вторых, можно спокойно ничего не делать, отзываясь, что весь труд — вздор, из-за которого не стоит и рук марать. Сам Чернышевский именно так и держит себя и на дело не пойдет. Признаваясь в уклончивости своего характера, он сказал о себе великую истину»11.

В этом отзыве мы видим определенную предвзятость Афанасьева — явное упрощение позиции Чернышевского, недооценка и непонимание его практической деятельности — и в то же время серьезные возражения против последовательно революционной позиции «Современника» (слова «весь труд — вздор, из-за которого не стоит и рук марать» в искаженном виде представляют отклик на дискуссию «Современника» с так называемой обличительной литературой12, спор, нужны ли «малые, постепенные дела», или же они только создают иллюзию борьбы, не затрагивая самодержавной системы в целом).

Конфликт Афанасьева, Ефремова и других людей их круга с «Современником» может показаться не слишком существенной деталью тогдашних русских событий; читателю, естественно, придет в голову мысль, что фигура Чернышевского слишком крупна, чтобы сравнивать ее с деятелями «Библиографических записок». Однако нельзя забывать, что позицию Афанасьева надо рассматривать в связи с теми дискуссиями «среди своих», которые вели крупнейшие демократические деятели — Герцен и Огарев с Добролюбовым и Чернышевским. Мнения Афанасьева и других разделяли во многом и некоторые из возвратившихся декабристов. Наконец, полемические, несправедливые строки Афанасьева и его единомышленников против Чернышевского нельзя смешивать с теми выпадами, которые отпускали по адресу «Современника» многие тогдашние литераторы. Эти последние летом 1862 г. сильно поправели) верили, что петербургские пожары (стихийное бедствие или правительственная провокация) — дело рук революционеров, признавали «законными» аресты Чернышевского, Серно-Соловьевича… Именно в эту пору Герцен решительно порывает со многими друзьями, нехорошо думавшими и писавшими в 1862 г. 7 июня он пишет К. Д. Кавелину: «Я схоронил Грановского — материально, я схоронил Кетчера, Корша — психически <…>. Тургенев дышит на ладан, и ко всему этому должен прихоронить тебя. Но этого я не сделаю молча» (XXVII, 226–227).

Многим из тех немногих, которые в 1862 г. выдержали испытания «пожарами и арестами», не под силу оказалось «испытание Польшей».

Когда в 1863 г. началось восстание в Польше и Литве, а Муравьев-вешатель принялся за расправу, почти все представители так называемого общества встали за власть, поддались шовинистическому дурману. «Патриотическое остервенение, — писал Герцен, — вывело наружу все татарское, помещичье, сержантское, что сонно и полузабыто бродило в нас; мы знаем теперь, сколько у нас Аракчеева в жилах и Николая в мозгу» (XVII, 236).

Немного оставалось общественных деятелей (из числа неарестованных и несосланных), которые в 1863 и 1864 гг., подобно Герцену и Огареву, не дали себя одурманить и одурачить. И для понимания, что такое был круг Афанасьева и его друзей, необходимо подчеркнуть, что Афанасьев, Якушкин, Касаткин и другие не поддались ни в 1862, ни в 1863 гг. Вот доказательства:

Авгуcт 1862 г. Из дневника Афанасьева:

«Пошли писать против Герцена и Катков и Павлов; а увлеченный этим М. С. Щепкин изъявил желание напечатать свое письмо, которое писал к Герцену, кажется, в 49 году, с наставлениями, как ему вести себя. Странный человек. Артист, и талантливый, сердце у него доброе, но ведь образования, а особенно политического, у него никогда не бывало. К чему же соваться туда, где едва ли что понимаешь?»13

29 июня 1863 г. В письме П. А. Ефремову Е. И. Якушкин описывает впечатления от своей встречи с прежним другом профессором Бабстом, который в 1862–1863 гг. находится вполне на уровне распространенных мнений о поляках, студентах-поджигателях, крамольниках и т. п.14: «Видел <…>Бабста. Дикий стал человек; такой дикий, что его можно показывать за деньги. Чтобы публика не заподозрила обмана, можно его одеть диким, по разговорам же с ним никогда не догадается, что он не островитянин».

П. А. Ефремов, видимо, прежде несколько идеализировал своего прямого начальника М. Н. Муравьева («вешателя»). «Перестали ли Вы хвалить Мишеля, — спрашивал Якушкин, явно намекая на подавление Польши, — или продолжаете к нему чувствовать нежность?»15.

Членов кружка не миновали правительственные репрессии. Афанасьев побывал под арестом и лишился службы. Касаткин, снова уехавший в 1862 г. за границу, был заочно осужден, сделался эмигрантом и долгое время был одним из главных сотрудников и эмиссаров Герцена и Огарева. К Якушкину, Н. М. Щепкину и другим власти в 1862–1863 гг. также пытались подобраться16.

Еще раз я считаю нужным сказать, что среди различных течений революционно-демократического лагеря в России Афанасьев, Якушкин, Ефремов, Касаткин и их друзья были «партией Герцена и Огарева», действовавшей заодно с другими группами демократического лагеря. Кроме подпольной деятельности внутри России эти люди в 1861–1863 гг. продолжали снабжать важнейшими материалами Вольную русскую типографию. 06 этом сейчас речь и пойдет.

Весной 1861 г. из Петербурга за границу отправился Николай Васильевич Гербель. Ехал он вместе с М. Л. Михайловым и супругами Шелгуновыми17. За границей Гербель должен был сделать множество дел. Трудно проследить его маршрут во всех деталях; известно только, что в конце июня он находился в Германии, в то время как Михайлов и Шелгунов, не дождавшись его во Франкфурте, отправились в Лондон18. Гербель приехал в Лондон во второй половине июля. В рукописном отделе ленинградской публичной библиотеки имени Салтыкова-Щедрина хранится хорошо известный историкам толстый альбом в переплете с медными застежками. Сюда Гербель помещал письма, фотографии, рисунки и другие памятные документы тех литераторов, с которыми дружил, встречался или переписывался. В альбоме сохраняется прекрасный карандашный портрет Рылеева («сделан на память Н. Бестужевым в Петровском в Сибири»)19.

Под карточкой погибшего в польском восстании Сигизмунда Сераковского Гербель написал: «Виделся с ним в последний раз в январе 1862 года». Альбом открывает и время посещения Гербелем Герцена и Огарева. На одной странице сохранилась визитная карточка. «Alexander Herzen (lskander)», а под нею рукой Гербеля — «Лондон, 12/24 июля 1861 г.» (XXVII, 653 комм.).

В том же альбоме хранится письмо Герцена и Огарева от 25 июля 1861 г. Гербель написал под ним: «Письмо Герцена к… с припиской Н. П. Огарева». Фамилию адресата Гербель из предосторожности выскоблил. Ленинградская исследовательница Е. Н. Дрыжакова в комментариях к академическому собранию Герцена справедливо отмечает, что письмо было адресовано декабристу Н. Р. Цебрикову, но по назначению не дошло (см. XXVII, 653–654 комм.).

Наконец, в альбоме находится записка Огарева и Герцена к самому Гербелю, очевидно написанная тогда же, в двадцатых числах июля 1861 г. Рукою Н. П. Огарева:

«Поправьте на стр. 371.

Вронченко

Вам известно, что расход

Прибывает каждый год,

И недаром за ушами

Чешет бедный наш народ.

Тхоржевский, пожалуйста, сейчас попросите К…на поправить пьесу на стр. 355: Вера и любовь. Есть пропущенные стихи и пр. Потом доставьте Чернецкому».

Рукою А. И. Герцена:

«Я — proprietaire чернильницы, был у вас с просьбой поправить этот листок и отослать Тхуржевскому. Прощайте» (XXVII, 164). Смысл этого письма в целом ясен (см. комм. Е. Н. Дрыжаковой XXVII, 654): Герцен посетил Гербеля, его не застал, видимо, оставил сбою визитную карточку и записку. Н. В. Гербель имеет, очевидно, прямое отношение к тем текстам, которые Огарев предлагает поправить (анонимная сатира «Разговор в 1849 г.» и стихотворение «Вера и любовь» из Беранже, попавшие в сборник «Русская потаённая литература XIX века»).

Поправив «листок», Гербель должен отослать его к Тхоржевскому — ближайшему сотруднику Герцена и Огарева и владельцу книжной лавки в Лондоне. Но на этом путешествие листка еще не кончалось. Тхоржевскии должен тотчас засадить за работу некоего К…на, как-то причастного к пересылке стихов, чью фамилию Гербель также выскоблил. После К…на исправленные тексты поступят к Чернецкому, т. е. непосредственно в Вольную типографию.

Непонятно только, кто такой К…ин. Может быть — Касаткин, однако летом 1861 г. он как будто из России не выезжал. Неясен также намек Герцена «я — владелец чернильницы».

Однако в любом случае мы можем заключить, что Н. В. Гербель 24–25 июля 1861 г. привез в Лондон какие-то стихотворения, предназначенные для сборника «Русская потаенная литература XIX столетия» (вышедшего два месяца спустя).

Что Гербель привез стихи, нас не удивляет, он выехал из России с немалым их запасом. В то самое время, когда Гербель гостил в Лондоне, в берлинском издательстве Вагнера выходит целый том: «Стихотворения А. С. Пушкина, не вошедшие в последнее собрание его сочинений». Предисловие к этой книге было подписано так: «Русский. 30 июня 1861 года. Берлин»20.

Давно известно, что за этим псевдонимом скрывался Н. В. Гербель.

Вскоре после отъезда из Лондона Гербель заканчивает свое третье крупное заграничное предприятие. В Лейпциге у издателя Брокгауза выходит «Полное собрание сочинений Рылеева». Под предисловием к книге издатель — Гербель на этот раз подписался: «Л. Л. Л. Лейпциг, 3 августа (22 июля) 1861 года»21.

Однако в то лето Гербель развозил по заграничным издательствам не только стихи: среди сочинений Рылеева были помещены также отрывки из писем и воспоминаний о поэте, как заимствованные из VI книги «Полярной звезды», так и публиковавшиеся впервые.

То, что публиковалось впервые (отрывки из воспоминаний М. Бестужева и Н. Греча), вскоре также попало в «Полярную звезду» (об этом ниже). Была, видимо, какая-то договоренность между Герценом, Огаревым и Гербелем; существовал обмен, круговорот материалов между «Полярной звездой» и «Русской потаённой литературой», с одной стороны, и теми изданиями, — которые Гербель предпринимал в Германии, — с другой.

Очевидно, Герцен, Огарев и Гербель действовали заодно, никто из них не считал себя исключительным собственником драгоценных нелегальных материалов и заботились только о том, как быстрее и лучше эти материалы издать за границей и переслать в Россию.

Примерно в это же время, 1 июля 1861 г., 105-й лист «Колокола» извещал читателей: «На днях начнется печатание первого выпуска <Vll книги>„Полярной звезды“, в нем будут помещены: отрывки из записок Якушкина, из Былого и Дум (круг Станкевича). „Полярная звезда“ будет выходить четырьмя или больше выпусками, в неопределенное время, но так, чтоб последний вышел в марте 1862» (XV, 228–229).

Через два месяца, 1 сентября 1861 г., первый выпуск VII книги уже вышел из типографии.

Вероятно, была связь между визитом Гербеля (а также Михайлова, который мог доставить посылку Гербеля еще в конце июня) и «Объявлением» о «Полярной звезде». По-видимому, Гербель вез кроме стихотворений для «Русской потаенной литературы» также материалы, попавшие в VII книгу «Полярной звезды». Какие-то размышления и беседы с Гербелем и другими приезжими из России (а их было немало летом 1861 г.), очевидно, вызвали у Герцена и Огарева мысль издавать «Полярную звезду» чаще и небольшими выпусками.

При этом думали, конечно, о большей доступности и легкости распространения частых небольших изданий, нежели редких и толстых книг. Однако не исключается, что Гербель и другие гости обнадеживали Герцена и Огарева насчет материалов, которые будут регулярно поступать и позволят выдать несколько «Полярных звезд» за год. Н. В. Гербель мог дать Герцену и Огареву такую информацию, потому что вез за границу не только и не столько свои, лично им собранные материалы, сколько те, что ему вручили несколько других лиц. Кого именно Гербель представлял в своих заграничных издательских делах, мы сейчас выясним. Нужно ли доказывать, что к истории VII «Полярной звезды» это имеет самое прямое отношение?

* * *

Сохранилось письмо П. А. Ефремова к Н. В. Гербелю от 31 марта 1861 г., в котором даются различные наставления отъезжающему. При атом Ефремов заверял Гербеля относительно неопубликованного Пушкина: «Могу вас положительно уверить, Николай Васильевич, что все, бывшее у Якушкина, было и у меня, и мои вписки все взяты от него. Говоря совершенно между нами, Анненков ему передавал далеко не все, что бы мог: он на эти вещи скупится. Притом все, что вы отметили, я уже прежде разыскивал и — увы! — тщетно. О большей части Анненков мне сказал, что точнее в рукописях, как, например, „Полководец“, „19 октября 1836 г.“ и др.»22

Далее Ефремов сообщает Гербелю различные подробности о ненапечатанных текстах Пушкина — явно для берлинского издания, о котором только что говорилось.

Таким образом, пушкинские материалы Гербель собирал не один: Ефремов передает ему и свои и Якушкина; Евгению Ивановичу же Анненков предоставлял для пробивания в печать те отрывки, которые не смог напечатать в своем издании Пушкина.

Понятно, мы имеем право даже на основании одного этого письма предположить, что через Якушкина — Ефремова — Гербеля проследовали за границу и другие материалы.

Открыв лейпцигское издание Рылеева, мы встречаемся с Евгением Ивановичем Якушкиным на каждом шагу. Наиболее значительное первое заграничное издание Рылеева, считавшееся целое столетие исключительно гербелевским, оказывается в первую очередь якушкинским.

Даже предисловие Гербеля в основном написано Е. И. Якушкиным, как это видно из авторской рукописи, сохранившейся в архиве Якушкиных с поправками и подписью Е. И. Якушкина. Вот доказательства:

Предисловие к лейпцигскому изданию23 Автограф в архиве — Е. И. Якушкина24 «В бумагах, оставшихся после Рылеева и находящихся теперь у его дочери, сохранилось очень мало любопытного. Письма казненного поэта к жене из крепости представляют более интереса, чем все остальное, но и они понятны только в связи с сохранившимися преданиями, чрезвычайно отрывочными и неполными…» «В бумагах К. Ф. Рылеева, находящихся у его дочери, мало любопытного. Письма его к жене (1826 г.) представляют более интереса, чем все остальное, но и они почти все непонятны, ежели взять их отдельно. Только в связи с сохранившимися преданиями, чрезвычайно отрывочными и неполными, письма эти указывают на нравственную пытку, которой подвергался Рылеев в крепости, на упадок его духа и на те меры, которые употребляло правительство против заключенных (так, например, обещано было свидание с женой в самом начале заключения, позволено же оно было только по просьбе жены, поданой императрице не ранее чем за месяц до казни…)»

Таким образом, авторство Е. И. Якушкина несомненно25.

Основная масса стихотворений и отрывков из поэм Рылеева, напечатанных в лейпцигском издании, также, как видно из бумаг Е. И. Якушкина, находилась в начале 60-х годов в его распоряжении26.

Наконец, помещенные в лейпцигском издании Рылеева воспоминания Е. Оболенского тоже были переданы автором Е. И. Якушкину.

Вся эта история объясняется так. Еще в 1858–1859 гг. Е. И. Якушкин сделал попытку издать в России сочинения Рылеева. По его просьбе Иван Иванович Пущин списался тогда с Настасьей Кондратьевной Пущиной, дочерью казненного поэта. Присланные ею материалы о Рылееве Якушкин снабдил тем самым предисловием, которое потом было напечатано в Лейпциге и начиналось со слов: «В бумагах К. Ф. Рылеева, находящихся у его дочери, мало любопытного…» Когда же выяснилось, что русская цензура Рылеева не пропускает, Е. И. Якушкин стал думать о заграничной публикации. Как и для пушкинских материалов, он имел великолепного посредника в лице П. А. Ефремова. Видимо, в начале 1861 г. П. А. Ефремов получил от Якушкина копии тех материалов, что предназначались для несостоявшегося издания Рылеева. Тогда же П. А. Ефремов получил и список воспоминаний Е. П. Оболенского.

Любопытно, как П. А. Ефремов оправдывался перед Якушкиным (в письме от 22 мая 1861 г.) в связи с тем, что отрывки из воспоминаний Оболенского напечатал князь-эмигрант П. В. Долгоруков в своей газете «Будущность». «Вы мне дали записки Оболенского о Рылееве с запретом печатать, я, списав их, давал прочесть их только двоим <…> Константину Ивановичу27 и Семевскому. При этом передавал запрещение, чтоб никому не давать. Итак, даю честное слово, что не от меня вышло, что записки Оболенского напечатаны в № 9–11 апрельских „Будущности“ князя Долгорукова»28.

И в более поздние времена, в начале 70-х годов, предпринимая новую попытку издать в России сочинения Рылеева, Ефремов черпал материалы и сведения у Е. И. Якушкина29.

Михаил Иванович Семевский, судя по всему, был также представлен в гербелевских изданиях (впрочем, может быть, при посредничестве Ефремова, который был в неплохих отношениях с будущим издателем «Русской старины»). Иначе как от М. И. Семевского не могли попасть к Гербелю, например, отрывки из воспоминаний Михаила Бестужева, напечатанные в лейпцигском издании Рылеева. Надо сказать, что такие знатоки, как Якушкин, Семевский, Ефремов, вручали свои ценные материалы именно Гербелю не только потому, что он ехал за границу, а они не ехали: Гербель был больше других литераторов связан с немецкими книгоиздателями. Про это обстоятельство мы узнаем, между прочим, из одного позднего письма Ефремова к Афанасьеву (от 28 января 1865 года): «Заказ к Брокгаузу30 идет через Н. В. Гербеля, если надо, я в этом могу служить и уже говорил Гербелю. Он согласен принять всякое поручение. Можно послать оригинал <…> к Брокгаузу, но возьмет подороже, ибо Гербеля частые заказы и от того ему уступает»31.

Видимо, такие отношения были у Гербеля с Брокгаузом и несколькими годами прежде; и тогда, в 1861 г., Гербель также был согласен принять всякое поручение.

Итак, Е. И. Якушкин, П. А. Ефремов и М. И. Семевский — вот чьи находки, коллекции, исследования были вручены Гербелю перед отъездом из Петербурга, для того чтобы попасть в русскую заграничную печать Берлина, Лейпцига и Лондона.