Три встречи с генералом Власовым

Три встречи с генералом Власовым

В контексте нашего исследования отдельного внимания заслуживает вопрос об отношении Б. А. Смысловского к Главнокомандующему ВС КОНР генерал-лейтенанту A. A. Власову. Этот вопрос неоднократно рассматривался специалистами и тем не менее, не получил, по мнению авторов, объективного освещения.

Во время войны Смысловский трижды встречался с Власовым. Окончательную оценку бывшему советскому военачальнику Борис Алексеевич сделал уже в эмиграции, в Аргентине, где в серии статей, опубликованных на страницах газеты «Суворовец», нарисовал интеллектуальный и психологический портрет генерала Власова[465]. В этих очерках, не претендовавших на полноту, Смысловский видел «небольшое повествование», рассказывающее, почему он, идя параллельно с Власовым к одной и той же цели, «не соединился с ним, а пошел отдельно»[466].

Первая встреча Бориса Алексеевича с пленным советским генералом произошла в «конце 1942 года в Охотничьем домике вблизи города Н. в Восточной Пруссии», по поручению ОКХ. Встреча проходила недалеко от города Николайкен (Nikolaiken; после войны город вошел в состав Польши и получил название Mikolajki). В ноябре 1942 г. в город из поселка Вороновица (находившегося в 15 км от Винницы, где располагалась Ставка Гитлера «Вервольф») переехал I отдел штаба «Валли», которому, как известно, подчинялся Зондерштаб «Р»[467].

В Вороновице (в бывшей усадьбе брата русского конструктора и изобретателя самолета А. Можайского) также размещался III отдел ОКХ («Иностранные армии Востока») полковника Р. Гелена. Гелен являлся одним из создателей и кураторов особого лагеря ОКХ в Виннице, где содержались взятые в плен советские генералы и полковники, и в том числе A. A. Власов. Смысловский в 1942 г. неоднократно бывал в Виннице, куда он приезжал для отчета о проделанной работе. Скорее всего, встречу с Власовым санкционировало руководство III отдела ОКХ и I отдела штаба «Валли» (причем, как замечает историк С. Г. Чуев, «Валли-I» всегда располагался в непосредственной близости от III отдела ОКХ)[468].

Как вспоминал Борис Алексеевич, встреча с Власовым носила исключительно «секретный и военный характер». Возможно, перед Смысловским ставилась задача еще раз «прощупать» бывшего командующего 2-й Ударной армией на предмет получения дополнительных сведений об РККА. Власов оказался немногословен. Он говорил сухо, кратко, старался больше слушать. Борис Алексеевич так и не нашел с ним общего языка. «Мне чрезвычайно трудно было, — признавался он, — перейти Рубикон не столько русско-немецкий, сколько бело-красный[469].

Давая оценку Власову, Смысловский, конечно, был необъективен, но, вместе с тем, его позиция была обоснованной. Перед ним сидел человек, половину жизни отдавший службе большевистскому режиму. Власов честно отдавал свои знания и навыки советской власти, и она немало ему дала. Каковы были истинные взгляды генерала, Борис Алексеевич мог только предполагать. Поэтому Смысловский серьезно задавался вопросом: «как глубоко сидит во Власове пройденная им коммунистическая школа, и где же начинается его русская душа?»[470]

27 декабря 1942 г. Власов подписал «Смоленское воззвание» — «Обращение Русского комитета к бойцам и командирам Красной армии, ко всему русскому народу и другим народам Советского Союза». Ряд специалистов высказывает мнение, что отказ Смысловского подписаться под этим, а также другими власовскими документами явился предлогом, позволившим гестапо арестовать Регенау в декабре 1943 г. Однако возникает вопрос, почему Борис Алексеевич должен был подписываться под воззванием Власова? Смысловский был полковником вермахта, начальником Зондерштаба «Р» — разведывательной структуры в составе абвера, а Власов — военнопленным, которого долгое время всего лишь использовали органы немецкой пропаганды.

К слову сказать, «Смоленское воззвание» не подписали обер-бургомистр Локотского округа Б. В. Каминский, редактор орловской газеты «Речь» М. Октан, а также другие видные фигуры русского коллаборационизма.

Вторая встреча с Власовым произошла в апреле — мае 1943 г., когда Андрей Андреевич совершил поездку в тыловой район группы армий «Север». На этот раз разговор получился неофициальным и долгим (до четырех часов утра). Власов оказался интересным собеседником, хотя его речь не отличалась изысканностью. «Там, где он не чувствовал себя компетентным, — отмечал Смысловский, — он избегал задерживаться и переходил на другую тему. Зато там, где он считал себя специалистом, он говорил весьма интересно, авторитетно и с большим знанием дела. Чувствовалась хорошая военная и политическая школа, а также навык разбираться в крупных вопросах, в особенности в вопросах организационного характера»[471].

Как подчеркивал Смысловский, Власов был прекрасным знатоком военного дела, общевойсковой тактики и оперативного искусства. Однако ему, считал Борис Алексеевич, не хватало знаний в высшей области военного искусства — в стратегии, а также в вопросах государственного управления и геополитики, имеющих особое значение. Смысловский не раз возвращался к этой мысли в своих работах и остался верен себе до конца. В книге «На заколдованных путях» он сказал о Власове лаконично: «Он был, конечно, хороший солдат, но до своей новой военной и политической роли никак не дорос» (Er war zweifellos ein sehr guter Soldat, aber seiner neuen milit?rischen und politischen Rolle keinesfalls gewachsen)[472].

Одновременно с этим Борис Алексеевич отмечал во Власове «чисто русскую способность» к глубокому анализу, огромный жизненный опыт, потрясающие знания человеческой психологии, позволявшие ему «разгрызать» людей, проникать в их души и чувствовать то, чем они живут. Власов не стеснялся указывать на недостатки тем, с кем ему приходилось общаться. Не миновал этого и Смысловский. Впоследствии, писал Борис Алексеевич, ему эта критика помогла, особенно при формировании 1-й Русской национальной армии[473].

Власов, по воспоминаниям Смысловского, критиковал его и за взгляды, касавшиеся места и роли военной службы в человеческой жизни. В этом пункте Власов и Смысловский кардинально расходились. Они стояли на разных позициях. Власов нападал на классическое понимание воинской традиции, считал неприемлемым кастовый подход в формировании современной армии. Прусский милитаризм Смысловского казался ему «развращением», неспособностью почувствовать жизнь, всегда пребывающую за пределами абстрактных формул.

Борис Алексеевич не соглашался с оппонентом. Для него, человека, воспитанного на европейских военных традициях, «жизнь» и «армия» были равнозначными понятиями, диадой, повлиявшей на его кредо и бытие. Военное сословие являлось для Смысловского незыблемой основой. Полнота жизни, о которой говорил Власов, не была для Бориса Алексеевича положительной категорией, так как она таила в себе хаос, столь близкий толпе, не знающей сути настоящего порядка[474].

Разумеется, мысли Смысловского несли на себе отпечаток идеализма, некоторой архаичности в плане восприятия действительности. Но за фасадом этих, на первый взгляд, старых представлений лежал личный военный опыт Бориса Алексеевича, накопленный им за годы службы в русской и немецкой армиях. И это был реальный опыт, позволявший ему делать выводы, соответствовавшие настоящему положению вещей. Борис Алексеевич объективно оценивал ситуацию, сложившуюся на фронте. Иллюзий он не питал, но и не страдал латентной германофобией, свойственной Власову.

В ходе беседы Смысловский высказал прогноз, что немцам придется долго воевать против англо-саксонского мира. Время будет работать на русских антибольшевиков, чье значение как союзника будет возрастать с каждым днем, и Рейх предоставит России «свободу политического действия»[475]. При этом Смысловский понимал, что в войне против всего мира Германия победить не могла («Временные победы Германии на Востоке и Западе, — подчеркивал он, — не изменили бы общего хода военных действий. Силы были слишком неравны»).

Власов отстаивал идею организации широкомасштабной национальной революции и партизанского движения, второй гражданской войны, которая должна охватить весь Советский Союз. РОА он считал исходной точкой опоры русских сил сопротивления. Осуществить такой замысел при определенных условиях было возможно, но с помощью немцев, чей потенциал следовало адекватно использовать себе во благо, а потом, когда большевики будут повержены, повернуть оружие против Рейха. Народ, измученный коммунистами и немцами, откликнется на призыв РОА и поддержит ее в борьбе за свободу и независимость России. Людям будет предложена перспективная программа по возрождению страны[476].

Смысловский отнесся к данному плану скептически, хотя впоследствии, в Аргентине, и признал некоторую возможность его осуществления, если бы сложились подходящие условия и обстоятельства, а немцы отказались бы от своих расовых воззрений. В целом он не верил в такой поворот событий. Россия, по его мнению, устала от политических, социальных, интернациональных экспериментов. Даже с частичным ослаблением большевизма выход из войны для страны был практически невозможен. На народ Борис Алексеевич надежд не возлагал: народ духовно болел, а Сталин и кучка его подручных сидели в Москве и манипулировали «двухсотмиллионной массой»[477].

Смысловский соглашался с Власовым в том, что немцев нельзя слишком глубоко допускать в Россию (графиня Ирина Николаевна Хольмстон-Смысловская в интервью радио «Свобода» в 1999 г. привела слова своего мужа: «Там, в России, если дойдет до того, что немцы выиграют войну, там нельзя допустить, чтобы немцы поставили нам своих гаулейтеров, надо, чтобы это русские были, которые стопроцентно чистые…»). Смысловский придерживался идеи накопления русских сил, в том числе и внутри оккупационных органов, что в конечном итоге должно было привести к получению статуса союзника[478]. Отсюда становится понятным, почему Борис Алексеевич остался верен клятве, данной Германии. Только в рамках Рейха и следовало добиваться статуса союзника, считал Смысловский, поскольку в любом случае формированием и обеспечением добровольцев занимались бы немцы.

Андрей Андреевич не жаловал немцев, хотя в личном общении с ними был предельно корректен. Еще во время первой встречи Смысловский заметил, что у Власова «сказывалась привычка на многое смотреть сквозь очки советского воспитания, а на немцев — как на исторических врагов России»[479].

Хотя тогда, весной 1943 г., делать какие-либо окончательные выводы было еще рано, Борис Алексеевич сделал для себя вывод: «Андрей Андреевич Власов, безусловно, большой и умный человек»[480].

Третья встреча с Власовым, по словам Смысловского, состоялась в конце 1944 г. в одной из «пригородных вилл Берлина» (в Далеме). На наш взгляд, встреча происходила в конце января — феврале 1945 г., поскольку проблемы, затронутые в ее ходе, напрямую касались формирования РОА и 1-й РНА. Подготовкой встречи занимались генерал-майор Ф. И. Трухин и генерал-майор М. М. Шаповалов[481].

С генералом Ф. И. Трухиным Смысловский познакомился еще летом 1941 г. В начале войны Федор Иванович попал в плен, и первый, кто его допрашивал, был капитан вермахта фон Регенау. В последующем Смысловский, видимо, еще не раз встречался с Трухиным. По крайней мере, известно, что в июле 1942 г. Федор Иванович две недели находился в Варшавской разведывательной школе, где занимался подготовкой конспекта лекций по ведению войсковой разведки, причем выполнить эту работу его попросил бывший генерал-майор РККА Б. С. Рихтер, один из преподавателей разведшколы[482].

С генералом М. М. Шаповаловым Борис Алексеевич был знаком еще по совместной деятельности в Зондерштабе «Р». После долгих переговоров, в декабре 1944 г. Михаил Михайлович перешел на службу в ВС КОНР. Шаповалов на некоторое время сделался противником Бориса Алексеевича — из-за его отказа примкнуть к РОА. Но затем, как пишет Смысловский, Шаповалов «переложил гнев на милость и стал упорно проситься ко мне обратно, засыпая меня "политически-любовными" письмами»[483].

М. М. Шаповалов

Власов, по словам Смысловского, находился «в зените своей славы», являлся Главнокомандующим русскими вооруженными силами и всеми русскими вооруженными формированиями. Андрей Андреевич уже встречался с генералом от кавалерии П. Н. Красновым и начальником штаба Главного управления казачьих войск, генерал-майором С. Н. Красновым, чтобы найти общие точки для сотрудничества, а также с командиром Русского охранного корпуса (Russisches Schutzkorps) генерал-лейтенантом Б. А. Штейфоном, согласившимся перейти в подчинение командованию войск КОНР только по одной причине, — кадры РОКа несли очень большие потери, ведя боевые действия в горах Югославии. Чтобы совсем не потерять людей, Штейфон пошел на сближение с Власовым, надеясь тем самым вывести соединение из боев и предоставить личному составу необходимую передышку.

Беседа Бориса Алексеевича с Власовым длилась около четырех часов. Разговор шел о слиянии его формирований с РОА. Смысловскому предложили должность начальника штаба ВС КОНР (по версии С. И. Дробязко — должность начальника военной разведки РОА). Планировалось, писал Борис Алексеевич, что на базе его частей будет развернут 1-й корпус РОА под командованием генерала Трухина. В состав 2-го корпуса войдет личный состав 1-й и 2-й дивизий РОА (по немецкой номенклатуре — 600-я и 650-я), в состав 3-го корпуса — солдаты и офицеры Русского охранного корпуса и 3-й дивизии РОА (700-я)[484].

Однако конструктивного диалога не получилось. Борис Алексеевич вспоминал:

«Мы не сговорились и расстались очень сухо с оттенком неприязненности. Не сговорились мы по трем следующим вопросам.

По вопросу политическому — я не разделял его взглядов и выдвинутой им программы в так называемом Пражском манифесте. Мне казалось, что с этим идти в Россию нельзя. Она сильно устала от всяких социалистических экспериментов, и что лучше всего вести исключительно военную акцию, не предрешая никаких политических вопросов и не навязывая народу приготовленных в эмиграции программ и форм.

Второе. Я считал, что мы должны воевать только на Востоке. Беречь русскую кровь. Поэтому я был против того, чтобы генерал Власов написал воззвание, призывающее русских солдат бороться не только против коммунистического, но и против западно-капиталистического мира. Я считал, что этим он сжигал мосты к будущим разговорам с англо-саксонцами.

Третий вопрос, на котором мы кардинально расходились, — это было отношение РОА к Германии. Конечно, германская восточная политика была самоубийством. Это историческая правда, благодаря чему Германия проиграла войну. Наряду с этим я считал, что германская армия была нашим союзником, снабжавшим нас оружием, деньгами и военным снаряжением. Мне казалось, и я твердо стоял на той точке зрения, что мы, русские офицеры, должны быть лояльными по отношению к германской армии до конца. И вот тут наш разговор перешел в ту драматическую стадию, которая, как оказалось потом, сделалась "началом всех начал", то есть привела генерала к тем оперативным решениям, эпилогом коих был удар — совместно с чешскими партизанами — по отступающим немецким дивизиям и результат — освобождение Праги»[485].

Итак, ни о какой командной должности в составе РОА Борис Алексеевич не помышлял. Война была проиграна. Присоединение к Власову ничего бы ему не дало, кроме разрыва отношений с немцами, его личной гибели и гибели его подчиненных.

Во-вторых, Борис Алексеевич знал, благодаря кому Власов и его окружение сумели создать ВС КОНР (как он отмечал, «…я знаю закулисную сторону политического рождения генерала Власова»). За этими мероприятиями, позволившими бывшему советскому генералу обрести реальную власть и войсковые соединения, стояла тень рейхсфюрера СС. Смысловский не желал связывать себя какими-либо узами с ведомством Гиммлера. Он понимал, почему Власов пошел на контакт с «Черным орденом», но выбора его не одобрял.

В-третьих, Бориса Алексеевича раздражало окружение генерала, куда входили члены НТС (например, генерал-майор Ф. И. Трухин). В очередной раз бороться с «новопоколенцами», терять на это время ему не хотелось.

Наконец, Смысловскому не удалось преодолеть в отношениях с Власовым ряд «стереотипов», хотя, возможно, Борис Алексеевич и пытался от них освободиться. На страницах «Суворовца» он отчасти постарался рассказать о той непроходимой пропасти, отделявшей его от Власова: «Мы были разные люди и по характеру, и по воспитанию. Военное образование получили в диаметрально противоположных школах». Но разумеется, этим проблема не исчерпывается, и ее корни следует искать еще глубже. На этот аспект, в частности, указал лихтенштейнский публицист Хеннинг фон Фогельзанг, отметивший, что Смысловский и Власов представляли собой «два мира, которые тогда не могли найти друг друга»[486].

Следует добавить, что хотя количество российских эмигрантов, желающих вступить в ВС КОНР, было велико, они очень часто подвергались во власовской армии фактическому третированию со стороны бывших советских военнослужащих. «В политических и бытовых вопросах, — считает историк Е. Г. Кривошеева, — было слишком много разногласий, тем более что возрастные критерии в РОА были сильно размыты»[487].

Эмигранты обвиняли Власова в «советскости», считая генерала типичным представителем большевистской военно-государственной номенклатуры, который оказался на стороне Рейха лишь в силу сложившихся обстоятельств. Они не принимали политических установок власовского движения, отрицающих возможность восстановления дореволюционных порядков в России.

Сам Смысловский лишь много позже, в Аргентине, формально признал значение личности генерала Власова для русских борцов с большевизмом в годы Второй мировой войны. Он указал, что Андрей Андреевич, бывший для советский власти «свой, по плоти и крови», «явился продолжателем Белой Идеи в борьбе за национальную Россию!.. Сложись политическая обстановка иначе и пойми немцы Власова, РОА одним только своим появлением, одной пропагандой, без боя могла потрясти до самых основ всю сложную систему советского государственного аппарата»[488].

Трагедия Власова, полагал Смысловский, заключалась в том, что его личность возникла на политическом небосклоне слишком поздно и при неблагоприятных условиях, когда война была безнадежно проиграна. Отдавая дань уважения казненному генералу, Борис Алексеевич, тем не менее, оценивал его скорее критически.

Больше Смысловский с Власовым не встречался. Впрочем, в самом конце войны между ними состоялся еще один разговор по телефону.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.