Заключение

Заключение

С середины 30-х годов обстановка в Разведупре была сложной. После прихода Артура Артузова с группой руководящих сотрудников ИНО ОГПУ и коренной перестройкой центрального аппарата разведки (по предложению Артузова) антагонизм между старыми кадрами и «пришельцами» возник сразу же. И не только потому, что в военном ведомстве не жаловали чекистов, попадавших в их среду. На взаимоотношения в руководстве Управления оказало влияние и то, что вся стратегическая разведка (первый и второй отделы) была отдана под руководство Федора Карина и Отто Штейнбрюка. Асы Управления: Александр Никонов, Оскар Стигга, Василий Давыдов, отдавшие военной разведке годы и годы работы, были отодвинуты на задний план. Борис Мельников, недавний помощник Берзина, вообще ушел из разведки и возглавил службу связи Исполкома Коминтерна. Конечно, он ушел не по своей воле, а по решению высших партийных органов, но это сути дела не меняло. Интересно отметить, что человек, которого он сменил в Коминтерне — Александр Абрамов, — перешел в Разведупр и, в свою очередь, получил пост помощника начальника, курировавшего, правда, не восточное, как Мельников, а испанское направление.

Подлили масла в огонь и ноябрьские 1935 года присвоения персональных воинских званий. «Пришельцы»: Артузов, Карин, Штейнбрюк, Захаров-Мейер — получили звания корпусных комиссаров, а Никонов и Стигга — только комдивов. Возникновение недовольства со стороны «коренных» разведупровцев в этой обстановке было неизбежным.

Новый начальник — комкор Урицкий, встал на сторону сотрудников Управления, недовольных засильем чекистов. Как кадровый военный, прослуживший в РККА 19 лет, он не мог встать на сторону сотрудников другого наркомата. Так что противостояние в руководстве Разведупра было неизбежным. Надо отметить, что Урицкий и по интеллекту, и по характеру, и по стилю поведения с подчиненными значительно отличался от своего предшественника. Участник мировой и Гражданской, проведший почти всю войну в кавалерийском седле, он воспринял характерный для некоторой части высшего комсостава РККА грубый и пренебрежительный стиль отношения к подчиненным. И если после прихода в Управление в мае 1935 года он как-то сдерживался, войдя в новую для себя атмосферу уважения, такта, внимательного отношения к сослуживцам, то через полтора года все недостатки его характера и поведения стали видны всем сотрудникам. Тактичный и сдержанный Артузов отметил в своем письме Урицкому в декабре 1936 года этот его недостаток: «исключительная усиливающаяся резкость с Вашей стороны в отношении бывших чекистов». Карину и Штейнбрюку доставалось в первую очередь. Урицкий прекратил обсуждение оперативных вопросов с начальниками двух ведущих отделов. Все руководство с его стороны свелось к писанию резких и обидных резолюций по каждому мелкому упущению и вызовов в свой кабинет для надраивания и угроз снятия с должности. Конечно, подобные меры руководства в разведке явно не годились, и Артузов, хорошо понимая это, писал в своем письме: «Лично я считаю, что меры взыскания и внушения необходимы для поднятия нашей работы. Однако без чередования со спокойной, воспитательной, подбадривающей работой они цели не достигают, особенно в разведке (полагаю также и в строевых частях)». Намек на грубость и нетактичность нового начальника был достаточно ясным.

Изменилось отношение Урицкого не только к начальникам первого и второго отделов, но и к Артузову. Как первый зам, он руководил стратегической разведкой, курируя основные отделы Управления. Но все указания и распоряжения этим отделам давались через его голову, превращая этого аса разведки в заместителя без определенных занятий. Артузов понимал, что тучи над ним и пришедшими с ним людьми сгущаются, и старался взять под защиту людей ИНО в Разведупре. До Ворошилова он добраться не мог, нарком никогда не вызывал его, предпочитая получать всю информацию о работе Управления от Урицкого. Поэтому Артузов и писал подробное письмо комкору. Конечно, Урицкий знал, почему и по чьему приказу появился в Разведупре начальник ИНО. С группой сотрудников. Наверняка он был знаком и с постановлением Политбюро от 26 мая 1934 года. И все-таки Артузов еще раз подчеркивает в письме, кем он был послан в военную разведку и под чьим покровительством находится. Вот отрывок из письма: «Не для того, чтобы искать положения, популярности, выдвижения или еще чего-либо пошли эти товарищи со мной работать в Разведупр. Вот слова тов. Сталина, которые он счел нужным сказать мне, когда посылал меня в Разведупр: «Еще при Ленине в нашей партии завелся порядок, в силу которого коммунист не должен отказываться работать на том посту, который ему предлагается». Я хорошо помню, что это означало, конечно, не только то, что как невоенный человек я не могу занимать Вашей должности, но также и то, что я не являюсь Вашим аппаратным замом, а обязан все, что я знаю полезного по работе в ОГПУ, полностью передать военной разведке, дополняя, а иногда и поправляя Вас». И упрекая Урицкого в плохом отношении к нему, Артузов опять упоминает о том, что Сталин хотел видеть его в Разведупре: «Простите меня, но и лично Ваше отношение ко мне не свидетельствует о том, что Вы имеете во мне ближайшего сотрудника, советчика и товарища, каким, я в этом не сомневаюсь, хотел меня видеть в Разведупре тов. Сталин». Намеки на покровительство Сталина были достаточно прозрачны и красноречивы.

Пришлось Артузову защищать в письме и своего товарища по ИНО Штейнбрюка. Очевидно, на одном из совещаний Урицкий намекнул о якобы имевшихся политических подозрениях против корпусного комиссара. Ничего конкретного сказано не было, но в тяжелой обстановке 1936 года, когда шли аресты иностранных коммунистов, находившихся в СССР, таких намеков со стороны начальника Управления по отношению к начальнику отдела, ведущего агентурную разведку против стран Европы, оказалось достаточно, чтобы попасть под подозрение.

После зловещего февральско-мартовского пленума ЦК наступило временное затишье. В НКВД готовились, собирая «компромат» на военных, в военном ведомстве, сжавшись и втянув голову в плечи, ждали очередного удара «карающего меча» пролетариата. Ждали и в Разведупре, отлично понимая, что выгнанные Артузов и Штейнбрюк — это первые ласточки, за которыми последуют многие другие. Очень неуютно чувствовал себя и начальник Разведупра Урицкий, понимая, что и он ближайший кандидат на вылет из разведки со всеми вытекающими отсюда последствиями. И старался как-то оправдаться, выгородить себя.

2 апреля 1937 года он написал доклад наркому о состоянии дел в Управлении. Положение в центральном аппарате военной разведки было очень тяжелым. Достаточно прочная конструкция, после того как из нее выдернули два основных блока (уволили Артузова и Штейнбрюка), дала трещины и начала постепенно разваливаться. Урицкий в своем докладе говорил о нехватке опытных командных кадров, понимая, что все подобные назначения вне сферы его компетенции. Он писал, что третий месяц нет начальника первого отдела. Этим отделом руководил заместитель Штейнбрюка полковник Стефан Узданский. Отмечал также, что начальники основных немецкого и польского отделений отдела «молодые, неопытные люди».

Анализируя обстановку во 2-м (восточном) отделе, Урицкий писал, что начальник отдела корпусный комиссар Карин тяжело болеет и требует освобождения от должности. В отделе не было также обоих заместителей — по агентуре и информации. Урицкий писал, что «т. Борович сейчас за рубежом, подлежит откомандированию из Разведупра — слишком тесно был связан с Радеком». Он также писал, что врид начальника отдела внешних сношений комбриг Мацейлик не справляется с работой и его необходимо заменить. Общий вывод в докладе был неутешительный: «В результате работа 1 и 2-го отделов разваливается. Я работаю третий год без отпуска, систематически недосыпаю, начинаю определенно выдыхаться, а условия работы все больше усложняются. Прошу Вашей помощи». В конце доклада Урицкий предлагал наркому получить санкцию ЦК на возвращение из Наркоминдела полкового комиссара Аскова — «НКИД за него цепляется, отдавать не хочет. Нужна санкция ЦК. Прошу подписать проект письма т. Андрееву». На должность начальника первого отдела Урицкий предлагал назначить комдива Горева, возвратив его из Испании, а на должность начальника отдела внешних сношений — комбрига Орлова, военного атташе в Германии. Из этих предложений ничего не вышло. Нарком отклонил все кандидатуры. Горев, Мацейлик и Орлов до осени 1937 года продолжали работать на своих постах.

В конце апреля была решена судьба еще одного крупного разведчика бывшего начальника агентурного отдела и помощника Берзина Бориса Мельникова. После года работы в Разведупре он был переведен в ИККИ на должность заведующего службой связи. Вполне естественно, что когда весной 37-го начался разгром руководства Коминтерна, то под удар в первую очередь попали сотрудники именно этой службы во главе со своим руководителем. 28 апреля нарком Ежов направил Сталину спецсообщение о Мельникове. В этом документе была собрана вся информация, которую удалось накопать о нем и тех сотрудниках, с которыми Мельников работал. Ему вменялось в вину то, что во время двукратного пребывания в японском плену он якобы выдал коммунистов, находившихся в Китае, а с приходом на работу в ИККИ окружил себя эмигрантами, вернувшимися в Союз из Харбина, которых хорошо знал по своей работе на КВЖД в 20-е годы и которых в НКВД считали «подозрительными по шпионажу». Приписали ему и то, что в 1924 году он примыкал к троцкистской оппозиции, а также моральное разложение в виде дорогостоящих попоек с женщинами. Собрав такой «букет» обвинений, Ежов просил разрешения у Сталина на арест Мельникова.

Генсеку ареста только одного Мельникова показалось мало, и на первой странице спецсообщения он наложил резолюцию: «Т. Ежову. Мельникова и «окружение» надо арестовать. Ст.». Об этом тут же сообщили Ежову, и участь заведующего службой связи и его ближайших сотрудников была решена. Выбить из него «признательные» показания было уже делом техники. Через две недели после ареста он уже подписывал все то, что ему подсказывали следователи, признаваясь и в шпионаже в пользу Японии, и во всех остальных грехах. Очевидно, по такой же схеме собирался компромат и на таких крупных разведчиков, как Артузов, Штейнбрюк и Карин. Без санкции Сталина Ежов, конечно, не решился бы на их арест.

На партийном собрании Разведупра 19 мая 1937 года Урицкий жаловался, пытаясь оправдаться и как-то выгородить себя: «Я беру слово не для того, чтобы преуменьшать наши недочеты. Я беру слово для того, чтобы конкретно разобрать причины наших больших недостатков. Наша парторганизация очень много проморгала и пропустила как в изучении людей, так и в их использовании. Я хочу остановиться на некоторых причинах, мешающих нашей работе. Работавший у нас Артузов, который руководил специальной работой, допускал много безобразий, давал непартийные установки, мешал нам…» Попытка оправдать себя и свалить все на уже отсутствующего зама выглядела не очень убедительно, и он решил попробовать оправдаться: «Теперь дело не только в том, чтобы наказать виновных. Работаю я в разведке всего два года. Дело очень ответственное. Причины, почему я пришел в Управление, всем известны. Это были причины прорыва. И те люди, которые остались здесь, должны были мне помочь. Я пришел сюда, и здесь были люди, которые мне мало помогали. Разведчики мы все вместе с вами плоховатые…» Но весной этого страшного года такие самокритичные выступления уже не помогали. Тем более что на этом собрании начальника Управления вывели из состава партбюро. И это, очевидно, был первый случай в истории Управления. Добиваясь у Ворошилова, а через него и у Сталина изгнания Артузова из Управления, Урицкий рубил сук, на котором сидел. После ухода такого опытного и квалифицированного зама неопытность, некомпетентность и дилетантизм нового руководителя военной разведки выявились в полной мере. Новый зам, чекист Александровский, ничем не мог помочь своему начальнику, будучи таким же дилетантом в разведке, как и Урицкий, и, очевидно, это стало ясно Ворошилову, а через него и Сталину.

Хотя в архивах до сих пор не нашлось каких-либо документальных доказательств, но можно не сомневаться, что разговоры между членами Политбюро Сталиным и Ворошиловым о некомпетентности начальника Управления, конечно, были. Для Сталина в мае 37-го было уже очевидно, что он совершил ошибку, поменяв мастера разведки Берзина, несмотря на все его недостатки, на дилетанта Урицкого, фамилию которого ему наверняка и подсказал нарком обороны. А Сталин был из тех людей, которые, совершив ошибку, всегда старались ее исправить. Очевидно, для него в конце мая было уже ясно, что на посту начальника военной разведки может быть только Берзин. Возможно, свою роль сыграло и то, что в январе 1937 года он был награжден высшей наградой страны — орденом Ленина. Никакой другой подходящей кандидатуры в то время не было. Поэтому и была отправлена в Валенсию шифровка Берзину — немедленно сдать дела комдиву Штерну и выехать в Москву.

Репрессии в аппарате военной разведки начались в мае 37-го. По неполным данным, в основном по справочнику «ГРУ. Дела и люди» было арестовано 17 человек старшего и высшего командного состава. В этот список попали и те командиры, которые в свое время работали военными атташе в разных странах и состояли в кадрах Управления, но к моменту ареста занимали крупные посты в центральном аппарате Наркомата обороны. Это комкоры Восканов, Геккер, Левичев, Лонгва, Петренко-Лунев, корпусные комиссары Артузов и Карин и помощник Урицкого Абрамов-Миров, а также бывший заместитель Берзина Борис Мельников. Были также арестованы и военные разведчики рангом пониже: бригадные комиссары Семенов и Янель, комбриги Боговой и Клочко. Это немногие из печального списка отправленных на Лубянку. 21 мая на совещании в Разведупре выступил Сталин. Он заявил о том, что «разведуправление со своим аппаратом попало в руки немцев», и дал установку о роспуске агентурной сети. Оценка деятельности военной разведки была дана на самом высоком уровне, и для руководства НКВД этих указаний было достаточно, чтобы начать подготовку к уничтожению руководящих кадров Управления.

2 июня 1937 года Сталин выступил с большой речью на расширенном заседании Военного Совета РККА и опять говорил о разведке: «…Нужно проверять людей — и чужих, которые приезжают, и своих. Это значит, надо иметь широко разветвленную разведку, чтобы каждый партиец и каждый непартийный большевик, особенно органы ОГПУ, рядом с органами разведки, чтобы они свою сеть расширяли и бдительнее смотрели.

Во всех областях разбили мы буржуазию, только вот в области разведки оказались битыми, как мальчишки, как ребята. Вот наша основная слабость. Разведки нет, настоящей разведки. Я беру это слово в широком смысле слова, в смысле бдительности, и в узком смысле слова, также в смысле хорошей организации разведки. Наша разведка по военной линии плоха, слаба, она засорена шпионажем. Наша разведка по линии ГПУ возглавлялась шпионом Гаем, и внутри чекистской разведки у нас нашлась целая группа хозяев этого дела, работавшая на Германию, на Японию, на Польшу сколько угодно, только не на нас. Разведка — это та область, где мы впервые за 20 лет потерпели жесточайшее поражение. И вот задача состоит в том, чтобы разведку поставить на ноги. Это наши глаза, это наши уши…»

Вот такие мысли были высказаны генсеком о работе разведки. И так ему представлялась ее работа в будущем. Хотелось бы отметить, что Сталин не только высказывал свое мнение о работе разведки на больших совещаниях. Он внимательно читал протоколы допросов арестованных крупных военачальников, с которыми его знакомил Ежов. И в этих протоколах мелькала фамилия Берзина. Так, еще 4 июня, за несколько дней до нового назначения Берзина, Ежов представил Сталину протокол допроса комкора Лапина, арестованного как участник военно-троцкистского заговора. Ознакомившись с протоколом, Сталин отметил несколько вопросов, которые нужно было задать Лапину. Его интересовало:

«…2) Состоял ли в заговоре Берзин, который перенял от Таирова разведорганы на Дальнем Востоке? 3) Продолжает ли Таиров подрывную работу в МНР?.. 6) Как обстоит дело с окружной войсковой разведкой на Украине, в Белоруссии, в Ленинграде? Не связывала ли она троцкистов с Польшей так же, как наша разведка на Дальнем Востоке связывала троцкистов с японцами».

В начале июня Берзин вернулся в Москву. Конечно, привез с собой документы немецкой и итальянской разведок, которые удалось добыть в Испании, привез ценнейшую информацию о положении в этой стране. Привез и предложения советских советников об усилении помощи Испанской Республике. Обо всем этом нужно было докладывать наркому, отчитываясь о проделанной работе. О дальнейшей работе не думалось. Как солдат партии, готов был принять любую должность в любом месте страны. Конечно, после удачной работы в «X», а награждение орденом Ленина говорило о том, что Сталин был доволен его работой, он надеялся, что на рядовую работу его не пошлют. Но и большой уверенности в том, что его вернут в разведку, тоже не было. У Сталина была отличная память, о таких крупных провалах, как копенгагенский, он не забывал. И Берзин знал об этом.

Поэтому для него было неожиданностью, и приятной, когда он получил письмо, подписанное начальником Управления по начсоставу РККА армейским комиссаром 2-го ранга Булиным, в котором говорилось, что приказом Ворошилова № 2431 от 9 июня он назначается начальником Разведывательного управления РККА. Характерно то, что он до сих пор, несмотря на длительную командировку, продолжал числиться заместителем командующего ОКДВА. И по-прежнему был Павлом Ивановичем. Возможно, что поездка в Испанию не нашла отражения в его личном деле. Но это только предположение. Можно было возвращаться в родное Управление, принимать дела у своего преемника, которому сдавал их в апреле 35-го и опять приниматься за любимую работу с учетом нового опыта, полученного на Дальнем Востоке и особенно в Испании. Но Берзина ждало и еще одно приятное известие. ЦИК и Совнарком утвердили его в военном звании армейского комиссара 2-го ранга. В петлицах его гимнастерки должен был появиться четвертый ромб. Но если о его награждении нигде не писали, то о присвоении ему нового воинского звания сообщила газета «Красная звезда», в № 137 от 16 июня 1937 года, разумеется, не указывая причину этого присвоения. Попутно ему вернули и его прежнее имя и отчество. Он вновь стал Яном Карловичем Берзиным.

Присвоение нового воинского звания, награждение высшим орденом страны и назначение, вторично, руководителем военной разведки, было возможно только с ведома и согласия Сталина. Нарком обороны к этому отношения не имел. Можно считать, что генсек решил попробовать укрепить разваливающийся аппарат военной разведки, возвращая в свой кабинет бывшего руководителя. Но это была уже запоздалая попытка. После арестов в мае 37-го почти 20 человек высшего и старшего комсостава Управления, атмосфера неуверенности, страха, боязни за свою жизнь давила на всех оставшихся. И надеяться на то, что удастся вернуть прежнюю атмосферу доверия, сплоченности, желания работать еще лучше было уже нельзя. Большинство оставшихся работников думало о том, как выжить, забиться в щель, чтобы не попасть под молот репрессий, а не о том, чтобы отдать всего себя трудной и важной работе. Та обстановка в Управлении, которая существовала до ухода Берзина, была разрушена окончательно, и возвращение этого латыша, даже с четырьмя ромбами, уже ничего не могло изменить. Тот уникальный организм, который он создавал годами, отдавая этому все свои силы, душу и знания, умер окончательно.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.