ГЛАВА III Прутский поход

ГЛАВА III

Прутский поход

Петр в 1700 году начал военные действия лишь по получении известия о заключении мира с Турцией. Восточный вопрос несколько лет сряду оставался на заднем плане, на очереди был балтийский вопрос.

В продолжение всего этого времени Петр, однако же, не упускал из виду отношений к Турции. Каждую минуту Азову могла грозить опасность со стороны турок и татар. Поэтому царь не переставал заботиться об укреплении города и об усилении флота. О наступательных действиях он не думал, хотя в кругах дипломатов уже в 1702 году толковали о намерениях Петра совершить поход на Кавказ, напасть на Персию, возобновить войну с Турцией, завоевать Крым [632]. В то время никто не мог ожидать, что шведская война прекратится лишь в 1721 году.

С Турциею нужно было поступать чрезвычайно осторожно. Отправленному в Константинополь в 1701 году князю Голицыну было поручено заставить Порту согласиться на свободное плавание русских кораблей по Черному морю; однако визирь объявил ему: «Лучше султану отворить путь во внутренность своего дома, чем показать дорогу московским кораблям по Черному морю; пусть московские купцы ездят со своими товарами на турецких кораблях, куда им угодно, и московским послам также не ходить на кораблях в Константинополь, а приезжать сухим путем». Рейс-эфенди говорил Голицыну: «Султан смотрит на Черное море, как на дом свой внутренний, куда нельзя пускать чужеземца; скорее султан начнет войну, чем допустит ходить кораблям по Черному морю». Иерусалимский патриарх сказал Голицыну: «Не говори больше о черноморской торговле; а если станешь говорить, то мир испортишь, турок приведешь в сомнение, и станут приготовлять войну против государя твоего. Турки хотят засыпать проход из Азовского моря в Черное и на том месте построить крепости многие, чтобы судов московских не пропустить в Черное море. Мы слышим, что у великого государя флот сделан большой и впредь делается, и просим Бога, чтоб Он вразумил и научил благочестивейшего государя всех нас православных христиан тем флотом своим избавить от пленения бусурманского. Вся надежда только на него, великого государя» [633].

В ноябре 1701 года в Адрианополь, где в то время находился султан Мустафа II, явился новый резидент Петр Андреевич Толстой. Ему было поручено собрать подробные сведения о положении христиан на Балканском полуострове [634]; к тому же он должен был узнать, точно ли намерено турецкое правительство соорудить крепость в Керчи; наконец, он должен был справиться о состоянии турецких крепостей, Очакова, Аккермана, Килии и проч.

Толстой доносил, что его приезд сильно не понравился Порте. «Рассуждают так: никогда от веку не бывало, чтобы московскому послу у Порты жить, и начинают иметь великую осторожность, а паче от Черного моря, понеже морской твой караван безмерный им страх наносит». В другом донесении сказано: «Житье мое у них зело им не любо, потому что запазушные их враги, греки, нам единоверны. И есть в турках такое мнение, что я, живучи у них, буду рассеивать в христиан слова, подвигая их против бусурман; для того крепкий заказ грекам учинили, чтоб со мною не видались, и страх учинили всем христианам, под игом их пребывающим, такой, что близко дому, в котором я стою, христиане ходить не смеют… Ничто такого страха им не наносит, как морской твой флот; слух между ними пронесся, что у Архангельска сделано 70 кораблей великих, и чают, что, когда понадобится, корабли эти из океана войдут в Средиземное море и могут подплыть под Константинополь». Толстой узнал также, что знатные крымские мурзы просили султана, чтоб позволил им начать войну с Россией.

Обращаясь с Толстым холодно и недоверчиво, турки объявили ему свои требования: 1) чтоб новая крепость, построенная у Запорожья, Каменный Затон, была срыта; 2) чтоб в Азове и Таганроге не было кораблей; 3) чтоб назначены были комиссары для определения границ. Из донесений Толстого мы узнаем, как ловко и решительно этот дипломат, бывший способнейшим учеником западноевропейской школы Петра, возражал туркам на такого рода заявления.

Действуя подкупом, задабривая разными подарками многих лиц в Константинополе, Толстой узнал также, что шведы, поляки и казаки запорожские уговаривают их вести войну с Россией, обещаясь помогать.

Впрочем, настроение умов в Турции менялось столь же часто, как и лица, стоявшие во главе правления. В продолжение нескольких лет сменило друг друга несколько визирей. Обращение с Толстым представляло собой крайности: то его ласкали и за ним ухаживали, то относились к нему грубо и надзирали за ним как за самым опасным человеком [635].

Петр не переставал обращать внимание на верфи в Воронеже и Азове. Постоянно он, особенно в письмах к Апраксину, говорил о необходимости усиления флота и войска на юге для защиты Азова. При этом царь по своему обыкновению входил во все подробности военной администрации. Иностранные дипломаты, находившиеся в Москве, зорко следили за этими делами [636].

По временам в Москве разносились тревожные слухи: то рассказывали о 40 000 турецком войске, стоявшем будто у Чигирина; то о большом флоте, приближавшемся будто к Азову, то о предстоявшем набеге татар. Петра тревожило все это, и он должен был думать о возможности разрыва с Турцией. «А если гораздо опасно будет», — сказано в его письме к Апраксину, — и все готовы против тех адских псов с душевной радостью» [637].

В 1704 году в Москву приехал турецкий посол с жалобами на сооружение русских крепостей близ турецкой границы и с требованием немедленного прекращения таких построек. Ему возразили, что образ действий России нисколько не противоречит договорным статьям, а к тому же старались устройством маневров и парадов внушить турецкому дипломату высокое мнение о силах и средствах, которыми располагало московское правительство [638]. Достойно внимания распоряжение Петра по случаю приезда Мустафа-Аги: «Близ Воронежа отнюдь не возить; Азова и Троицкого смотреть давать не для чего и отговориться можно тем, что и у них мест пограничных не дают смотреть. Корабли показать» [639].

Нелегко было в это время Толстому продолжать свою деятельность в Константинополе. Царь в собственноручном письме просил опытного дипломата не покидать трудного поста. Именно в то время, когда после заключения Августом Альтранштетского мира вся опасность войны со Швецией лежала на одной России, Петра сильно беспокоила мысль о возможности разрыва с Портой, о союзе Карла XII с турками. Возникло намерение для избежания этой опасности поссорить Турцию с Австрией; в этом смысле старался действовать Толстой заодно с французским посланником на турецкое правительство; однако успеха не было. Вообще же Толстой трудился неусыпно и в большей части случаев удачно. Однажды он отправил в Москву книгу «Описание Черного моря со всеми городами и гаванями, также Архипелага»; он сам, кроме того, посылал искусных людей снимать и описывать места [640].

Действовать заодно с французским посланником оказалось неудобно, потому что последний, получив от короля Людовика XIV приказание поссорить Порту с Россией, начал действовать в этом направлении, находился в тайных сношениях с ханом крымским и располагал значительными средствами для подкупа лиц, окружавших султана. Турецкое правительство послало указы крымскому хану, пашам в Софию, Очаков, Керчь и другие места, чтоб были осторожны. Толстому удалось проведать содержание писем французского посла; в них говорилось: оружие цезаря римского и царя московского очень расширяется: чего же ждет Порта? теперь время низложить оружие немецкое и московское… Не политично позволять одному государю стеснять другого, а теперь царь московский покорил себе Польшу, стеснил Швецию и проч. Но Порта должна смотреть, что эти оба государя друг другу помогают по одной причине — чтоб после соединенными силами напасть на Турцию. Кроме того, царь московский имеет постоянные сношения с греками, валахами, молдаванами и многими другими единоверными народами, держит здесь, в Константинополе, посла безо всякой надобности, разве только для того, чтобы посол этот внушал грекам и другим единоверцам своим всякие противности. Посол московский не спит здесь, но всячески промышляет о своей пользе, а Порту утешает сладостными словами; царь московский ждет только окончания шведской и польской войны, чтоб покрыть Черное море своими кораблями и послать сухопутное войско на Крым и т.д. [641]

В Константинополь приехал еще другой дипломат, польский посланник от Лещинского, на подмогу к французскому послу. Толстой узнал, что Лещинский просил позволить татарам идти вместе с поляками на Москву, представляя, что царь таким образом принужден будет отдать Азов. Лещинский сообщил далее султану, что царь намерен начать войну с Портой, что для этого он построил множество морских судов и рассчитывает на восстание подданных султана, греков и прочих христианских народов; наконец, польский король говорил о сношениях между Толстым и христианами, живущими в турецких областях. Если Порта тому не верит, сказано было в послании Лещинского, то может произвести обыск в доме русского посла.

Некоторые вельможи действительно советовали султану, чтобы он велел произвести обыск у Толстого, но визирь представил, что такое оскорбление будет равнозначительно объявлению войны, — а готова ли к ней Порта?

Мы видели выше, в какой мере Турция могла сделаться опасной, во время Булавинского бунта. Казаки-мятежники мечтали о соединении с Турцией; Булавин находился в переписке с турецкими пашами; если бы Азов сделался добычей бунтовщиков, то они, по всей вероятности, передали бы его в руки Турции. [642]

Толстому было поручено зорко следить за этими событиями и узнать, существуют ли какие-либо сношения между казаками и турецким правительством. Оказалось, что с этой стороны, в сущности, не было повода к опасениям. Толстой надеялся на сохранение мира и писал в конце 1708 и в начале 1709 года, что даже измена Мазепы не заставит Турцию объявить войну России. Впрочем, он узнал о существовании сношений между Мазепой и крымским ханом и силистрийским пашой Юсуфом. Толстому удалось щедрыми подарками задобрить Юсуфа, и без того не ладившего с крымским ханом, так что везде интриги недоброжелателей России встречали препятствия. Из следующего примера можно заключить, в какой мере не только слухи, но и интересы противоречили друг другу. Из Крыма было получено известие, что запорожцы изъявили будто желание сделаться подданными хана; Юсуф-паша доносил, что они хотят сделаться подданными Карла XII; Толстой оставался убежденным в том, что запорожцы, исключая немногих, желают быть верными царю.

Порта не желала войны, а скорее опасалась нападения на нее Петра. 10 июля 1709 года, еще до получения известия о Полтавской битве, Толстой писал: «Приключились удивления достойные здесь вещи: писали к Порте из пограничных мест паши, что царское величество изволил придти в Азов, будто для начатия войны с турками, и вооружил в Азове многие басти-менты с великим поспешением, и многие воинские припасы приготовляют. Ведомости эти скоро разгласились по всему Константинополю и так возмутили здешний народ, что, если б подробно все доносить, мало было бы и целой дести бумаги; кратко доношу, что многие турки от страха начали было из Константинополя бежать в Азию; по улицам и рынкам кричали, что флот морской московский пришел уже во Фракийское гирло, и едва не вспыхнул бунт против меня, потому что многие турки из поморских мест с Черного моря прибежали в Константинополь с женами и детьми, покинув домы. Так как их флота морская вся на Белом (Мраморном) море, то с необыкновенною скоростью начали вооружать торговые бастименты и малые галиоты и послали на Белое море за капитан-пашею, чтоб немедленно возвратился флотом в Константинополь. Потом, мало-помалу, все усмирилось, и я, повидавшись с визирем, уверил его, что все эти вести ложны» [643].

Таким образом, обе державы одновременно думали лишь об обороне, обоюдно опасаясь нападения. Турки считали опасным положение Константинополя; Петр считал возможной потерю Азова. При столь напряженном положении война становилась весьма возможной, особенно в случае заключения союза между Карлом XII и Турцией.

Шведский король, как кажется, недостаточно заботился о постоянных и более оживленных дипломатических сношениях с Оттоманской Портой. В Константинополе не было шведского резидента, Во время пребывания своего в Польше Карл находился в переписке с очаковским пашой. Есть основание думать, что Карл при вторжении в Малороссию надеялся на содействие Турции. Правда, последняя оказала ему помощь, но не вовремя, а слишком поздно [644].

После Полтавской битвы в Константинополь явился с поручениями от шведского короля непримиримый враг России Нейгебауер; одновременно и Понятовский находился в турецкой столице, где особенно старался действовать на мать султана, в видах заключения тесного союза между Турцией и Карлом.

Этот рассказ, сам по себе не лишенный правдоподобия, не подтверждается никакими другими данными. Как бы то ни было, царь оставался в лагере, разделяя с войском всю опасность отчаянного положения.

Рассказывают далее, что царь, когда не было надежды на спасение, писал сенату, что он с войском окружен в семь кругов сильнейшей турецкой силой, что предвидит поражение и возможность попасть в турецкий плен. «Если, — сказано в этом мнимом письме царя к сенату, — случится сие последнее, то вы не должны меня почитать своим царем и государем и не исполнять, что мною, хотя бы то по собственноручному повелению от нас, было требуемо, покамест я сам не явлюся между вами в лице моем; но если я погибну и вы верные известия получите о моей смерти, то выберете между собою достойнейшего мне в наследники».

Этот рассказ не соответствует историческому факту и оказывается легендой, выдумкой позднейшего времени [645]. Петр не предавался в такой мере отчаянию, не считал себя погибшим и не думал как о средстве спасения России о выборе царя из членов сената, между которыми даже не было лиц, пользовавшихся особенным доверием Петра. В сущности, даже нет основания придавать такому письму, если бы даже оно и было написано, значение геройского подвига, свидетельствовавшего будто о самоотвержении и патриотизме.

Нет сомнения, что русское войско накануне кризиса сражалось храбро. Немного позже Петр в письме к сенату хвалил доблесть армии, сознавал, впрочем, что «никогда, как и начал служить, в такой дисперации не были» [646]. Тут-то именно оказалось, что русское войско со времени Нарвской битвы научилось весьма многому. Однако храбрость и дисциплина при громадном превосходстве сил турок не помогали, и приходилось думать о заключении перемирия.

К счастью, и в турецком лагере желали прекращения военных действий: янычары волновались; к тому же получено известие, что генерал Рённе занял Браилов. Захваченные в плен турки объявили, что визирь желает вступить в мирные переговоры. Это заявление подало русским слабую надежду выйти мирным путем из своего ужасного положения.

Шереметев отправил к визирю трубача с письмом, в котором предлагалось прекратить кровопролитие. Ответа не было, и Шереметев послал другое письмо, с просьбой о «наискорейшей резолюции». На это второе письмо визирь прислал ответ, что он от доброго мира не отрицается и чтоб прислали для переговоров знатного человека [647]. Тотчас же Шафиров с небольшою свитой отправился в турецкий лагерь. Из данного ему царем наказа видно, что Петр считал свое положение чрезвычайно опасным. В наказе было сказано: «1) Туркам все города завоеванные отдать, а построенные на их землях разорить, а буде заупрямятся, позволить отдать; 2) буде же о шведах станут говорить — отданием Лифляндов, а буде на одном на том не могут довольствоваться, то и прочая помалу уступить, кроме Ингрии, за которую, буде так не захочет уступить, то отдать Псков, буде же того мало, то отдам и иные провинции, а буде возможно, то лучше б не именовать, но на волю сатанинскую положить; 3) о Лещинском буде станут говорить, позволить на то; 4) в прочем, что возможно, салатана всячески удовольствовать, чтоб для того за шведа не зело старался» [648].

Как видно, царь прежде всего думал об удержании за собой Петербурга. Для этой цели он был готов жертвовать в случае необходимости разными русскими областями. То обстоятельство, однако, что при открытии переговоров не было вовсе речи о капитуляции всей русской армии, но лишь о заключении между Россией, Турцией и Швецией окончательного мира, свидетельствует о жалком образе действий визиря. Если бы турки продолжали военные действия и принудили русских сдаться, то положение Порты при ведении переговоров было бы гораздо выгоднее. Здесь, очевидно, действовал подкуп. Царь позволил Шафирову обещать визирю и другим начальным лицам значительные суммы денег.

О ходе переговоров, продолжавшихся два дня, мы знаем немного. В молдавских источниках рассказано, что турки действительно заговорили об отдаче шведам завоеванных областей. Об особенно деятельном и успешном участии Екатерины в переговорах упомянуто в некоторых источниках; однако при отсутствии более точных данных об этом деле мы не можем определить меру заслуги, оказанной в данном случае Екатериной Петру и государству. Как бы то ни было, благодаря, как кажется, более всего продажности турецких сановников, ловкий Шафиров уже 11 июля мог известить царя о благополучном окончании переговоров. Главные условия были следующие: 1) отдать туркам Азов в таком состоянии, как он взят был; новопостроенные города: Таганрог, Каменный Затон и Новобогородицкой, на устье Самары, разорить; 2) в польские дела царю не мешаться, казаков не обеспокоить и не вступаться в них; 3) купцам с обеих сторон вольно приезжать торговать, а послу царскому впредь в Царьграде не быть; 4) королю шведскому царь должен позволить свободный проход в его владения, и если оба согласятся, то и мир заключить; 5) чтоб подданным обоих государств никаких убытков не было; 6) войскам царя свободный проход в свои земли позволяется. До подтверждения и исполнения договора Шафиров и сын фельдмаршала Шереметева должны оставаться в Турции.

Легко представить себе радость русских, когда они узнали о заключении мира: радость была тем сильнее, чем меньше было надежды на такой исход. Один из служивших в русском войске иностранцев говорит: «Если бы, поутру 12 числа кто-нибудь сказал, что мир будет заключен на таких условиях, то все сочли бы его сумасшедшим. Когда отправился трубач к визирю с первым предложением, то фельдмаршал Шереметев сказал нам, что тот, кто присоветовал царскому величеству сделать этот шаг, должен считаться самым бессмысленным человеком в целом свете, но если визирь примет предложение, то он, фельдмаршал, отдаст ему преимущество в бессмыслии».

Петр, привыкший в последние годы к победам, тяжко страдал в несчастии. Излагая положение дела и изъявляя сожаление, что должен «писать о такой материи», он сообщил сенату об условиях договора, прибавляя: «И тако тот смертный пир сим кончился: сие дело есть хотя и не без печали, что лишиться тех мест, где столько труда и убытков положено, однако ж, чаю сим лишением другой стороне великое укрепление, которая несравнительною прибылью нам есть».

Из этих слов видно, какое значение Петр придавал Петербургу и вообще северо-западу, «другой стороне». Меньшиков вполне разделял взгляд Петра на этот предмет. Он писал царю о своей радости по случаю скорого окончания войны. Затем он заметил: «Что же о лишении мест, к которым многой труд и убытки положены, и в том да будет воля оныя места давшего и паки тех мест нас лишившего Спасителя нашего, Который, надеюсь, что по Своей к нам милости, либо паки оныя по времени вам возвратит, а особливо оный убыток сугубо наградить изволит укреплением сего места (т.е. Петербурга), которое, правда воистинно, несравнительною прибылью нам есть. Ныне же молим того же Всемогущего Бога, дабы сподобил нас вашу милость здесь вскоре видеть, чтоб мимошедшие столь прежестокия горести видением сего парадиза вскоре в сладость претворитись могли» [649].

Петр без препятствия мог с войском возвратиться в Россию. Исполнение договора, заключенного с турками, встретило затруднения. Помехою этому, между прочим, был сам Карл XII, крайне раздраженный состоявшимся между Турцией и Россией соглашением и не желавший пока покидать турецкие владения, в которых он находился. Царь приказал Апраксину не отдавать Азова туркам прежде, чем не получит от Шафирова известия, что султан подтвердил прутский договор и Карл XII выслан из турецких владений. Шафиров и молодой Шереметев, находившиеся в руках турок, очутились в весьма неловком положении. Царь медлил выдачей Азова. Чего стоило ему очищение и разорение этой крепости, видно из его письма к Апраксину, от 19 сентября: «Как не своею рукою пишу: нужда турок удовольствовать… пока не услышишь о выходе короля шведского и к нам не отпишешься, Азова не отдавай, но немедленно пиши, к какому времени можешь исправиться, а испражнения весьма надобно учинить, как возможно скоро, из обеих крепостей. Таганрог разорить, как возможно низко, однако же, не портя фундамента, ибо может Бог по времени инаково учинить, что разумному досыть» [650].

Между тем турецкие сановники дорого поплатились за Прутский договор. Султан узнал через недоброжелателей визиря, что при заключении мира дело не обошлось без русских обозов с золотом, отправленных в турецкий лагерь. Визирь был сослан на остров Лемнос; некоторые из сановников, участвовавших в заключении мира, были казнены.

Отношения к Турции после Прутского договора не только не улучшились, но становились все более и более натянутыми. Каждую минуту можно было ожидать возобновления военных действий. Шафирову, однако, удалось избегнуть нового разрыва с Портой; в своих письмах к царю он сильно жаловался на происки французского посла, постоянно действовавшего в интересах Швеции и старавшегося возбуждать Порту против России. Дошло до того, что султан требовал уступки некоторой части Малороссии, чтобы заручиться миролюбием России. Все это заставило Петра наконец очистить Азов и срыть Таганрог. При посредстве Голландии и Англии был заключен в Адрианополе 24 июня 1713 года окончательный мир с Турцией [651].

Союзники царя, турецкие христиане, очутились в отчаянном положении. Недаром Кантемир в лагере на берегу Прута умолял царя не заключать мира с Турцией. Он сам, а вместе с ним и многие молдаване, переселились в Россию; Молдавия же жестоко пострадала от опустошения огнем и мечом турками.

В надежде на успех русского оружия и черногорцы, и сербы ополчились против Порты. После получения известия о Прутском договоре они должны были подумать о мире с Турцией. Однако сношения между ними и Россией с тех пор не прекращались. У черногорцев Петра восхваляли в народных песнях. В 1715 году владыко Даниил прибыл в Петербург, где просил помощи для борьбы против Турции и получил сумму денег, портрет царя и манифесты к населению Черной Горы [652].

Хотя греки и не принимали непосредственного участия в этих событиях, однако неудача Петра на Пруте все-таки была страшным ударом, нанесенным и их интересам. Афинянин Либерио Коллетти, хотевший набрать несколько тысяч греков для действий против турок, узнал в Вене о Прутском мире. «Теперь, — говорил он в отчаянии, — все греки, полагавшие всю надежду свою на царя, пропали» [653].

Петр сам, как мы видели, надеялся на приобретение вновь Азова при изменившихся к лучшему обстоятельствах. Он не дожил до этого. Однако во все время его царствования поддерживались сношения с христианами на Балканском полуострове. Многие молдаване, валахи, сербы и проч. вступили в русскую службу. Вопрос о солидарности России с этими племенами, поднятый Юрием Крижаничем, с того времени играл весьма важную роль в восточных делах. Недаром известный «Серблянин» для турецких христиан надеялся на Россию, как на источник и умственного, и политического развития этих подданных султана. Во время Петра кое-что было сделано для просвещения этих народов. Сербский архиепископ Моисей Петрович, приехавший в Россию поздравить Петра с Ништадтским миром, привез от своего народа просьбу, в которой сербы, величая Петра новым Птолемеем, умоляли прислать двоих учителей, латинского и славянского языков, также книг церковных. «Будь нам второй апостол, просвети и нас, как просветил своих людей, да не скажут враги наши: где есть Бог их?» Петр велел отправить книг на 20 церквей, 400 букварей, 100 грамматик. Синод должен был сыскать и отправить в Сербию двоих учителей и проч. [654]

Прутский поход, имевший весьма важное значение в истории восточного вопроса, не лишен значения и для истории Северной войны. Попытка Карла XII победить Петра посредством турецкого оружия оказалась тщетной. Несмотря на страшную неудачу в борьбе с Портой, положение Петра относительно Швеции оставалось весьма выгодным. Кризис 1711 года в Молдавии не мог уничтожить результатов Полтавской битвы. Однако до мира с Швецией было еще далеко. Борьба продолжалась с тех пор еще целое десятилетие.