3.2. Психологическое объяснение 1937 года

3.2. Психологическое объяснение 1937 года

Психологический исток 1937 года, как это ни парадоксально, лежит в среде интеллигенции XIX века.

Кстати, советский тезис о классах рабочих, крестьян и интеллигентской «прослойки» привел к тому, что под «интеллигенцией» стали понимать людей умственного труда вообще. И я был когда-то очень удивлен, прочитав споры западных историков о том, существовала ли интеллигенция в других странах, кроме России. Они почему-то решили, что она существовала лишь в Венгрии и еще в ряде восточноевропейских стран или провинций.

На самом деле термин «интеллигенция» (от лат. IntelHgens — понимающий) появился в России в XIX веке и был популяризирован писателем П. Боборыкиным. Изначально это слово обозначало слегка фрондирующую по отношению к правительству либеральную интеллектуальную элиту. Образование в России автоматически переводило (даже людей «простого» происхождения) в разряд высших слоев общества, в том числе по материальному обеспечению. Вот почему тот же Горький (самоучка, кстати) мог вносить значительные пожертвования в кассу большевиков и иметь огромную квартиру в столице.

Со временем выработался особый культ поведения интеллигенции, в основе которого лежали либеральные ценности и неприятие любых действий правительства. К «простому народу» интеллигенция, даже та, которая из него вышла, относилась сочувственно, но воспринимала его как что-то очень далекое, если не сказать мистическое. Несмотря на бесконечные словопрения, наши интеллигенты были далеки от реальных действий. Именно в этом контексте становится понятным полупрезрительное отношение к «интеллигентишкам» практиков — того же Ленина. Он — сам дворянин и выходец из интеллигенции— недолюбливал не образованность, а, говоря современным языком, либеральные ценности, постоянные колебания и пассивность этой среды.

К середине XIX века высокое интеллектуальное развитие верхушки российского общества вошло в противоречие с самодержавным способом правления. Когда все общество законодательно было беззащитно перед прихотями одного человека — монарха, когда самодержец мог простым росчерком пера отменить весь свод законов Российской империи, не говоря уже об остальном. Велико было также осознание нищеты большинства населения, бесправия бедных перед богатыми. Все эти составляющие породили в обществе осознание необходимости коренных перемен. Проведенные в 1860–1880-х годах правительственные реформы казались многим недостаточными, все больше и больше людей, особенно из числа молодежи, вставало на путь борьбы с властями. Вереде интеллигенции появилась мода на революционную деятельность, некоторые интеллигенты становились революционерами-практиками. Постепенно борьба достигла такого накала, что некоторые группы революционеров (народовольцы, позже— эсеры) посчитали, что такое зло, как царизм, можно победить только при помощи кровавой борьбы, и стали на путь террора. Но главное, что широкая «интеллигентская» общественность сочувствовала террористам, буквально рукоплескала терактам.

Например, когда судили Веру Засулич за ее покушение на петербургского градоначальника Ф. Трепова, многие сотрудники прокуратуры отказывались ее обвинять, так как боялись «замарать» свою репутацию, зато адвокатами Засулич вызвались быть многие юристы. Оправдание обвиняемой судом присяжных, то есть представителями общественности, вызвало настоящую эйфорию в среде интеллигенции.

Новые волны терактов приводили к новым волнам репрессий, жизнь ценилась все меньше и меньше, и в таком психологическом климате большинство интеллектуальной элиты России вступило в XX век. Хочется подчеркнуть, что в данном случае имеется в виду только «состояние мозгов» интеллигенции.

Широкие народные массы поначалу сочувственно относились к жертвам революционных терактов. Так после убийства Александра II народовольцами среди крестьян распространилось убеждение, что «господа» убили царя за то, что он отнял у дворян право владеть крестьянскими «душами». Но после ряда ошибок правительства (самой фатальной из которых стал расстрел мирной демонстрации рабочих, шедших к царю в январское воскресенье 1905 года) настроения интеллигенции стали охватывать другие слои населения. И уже убийство московского генерал-губернатора великого князя Сергея в 1905 году ничего, кроме насмешек обывателей (свидетелей теракта), не вызвало. Таким образом, в обществе укоренилась мысль о дозволенности отнимать жизнь человека ради блага человечества. А в среде профессиональных революционеров, людей, готовых в любой момент пожертвовать ради революции жизнью, такой подход был чуть ли не аксиомой.

Немного об этой среде. Как это ни парадоксально, в XIX веке образовался целый слой людей, профессиональной деятельностью которых была работа, направленная на борьбу с властью. Это был именно слой — такой же, как купцы, учителя, священники, врачи… А революционер— была профессия, такая же, как и все остальные.

Скажем, в семье Бонч-Бруевичей один брат — Владимир Дмитриевич— избрал карьеру революционера, участвовал в трех революциях и в итоге «дослужился» при большевиках до должности управделами Советского правительства. Другой Бонч-Бруевич— Михаил Дмитриевич — выбрал карьеру военного и дослужился в царской армии до генерал-лейтенанта (для сравнения — такое же звание имел А. Деникин, но Михаил Дмитриевич стал генерал-лейтенантом на год раньше Антона Ивановича).

И хотя формально братья находились бы вроде по разную сторону баррикад, это не мешало им ладить между собой. И после революции именно генерал-лейтенант Бонч-Бруевич стал первым советским начальником Генштаба (при верховном главнокомандующем прапорщике Крыленко), а вскоре— руководителем Высшего военного совета и начальником полевого штаба РВС республики. Позже (в 1944 г.) Бонч-Бруевич получил звание генерал-лейтенанта уже в Красной Армии, а также стал, как и его брат, доктором наук.

Вереде революционеров постепенно сложилась своя иерархия, появились надежные и постоянные источники финансирования революционной деятельности, сформировалась своя историография, философия, литература, традиции. Да и не могло быть иначе, когда люди на протяжении трех поколений профессионально занимаются какой-то работой.

Работа эта была опасной, постоянно грозила тюрьмой и смертью, поэтому революционерами оставались лишь люди с особым складом характера, не похожие на среднестатистического обывателя. Волей судьбы такие люди оказались в России у власти — я имею в виду не только большевиков. Например, такой известнейший террорист, как организатор и руководитель многих покушений эсер Б.В. Савинков, стал после Февральской революции заместителем военного министра и управляющим министерством.

И вот когда бывшие революционеры начали воевать между собой, они, в отличие от царских властей, знали всю подноготную подпольной работы, знали сильные и слабые стороны друг друга и, самое главное, сохранили вынесенные из подполья традиции…

Большое значение для объяснения феномена 1937 года имеет и психологическое состояние общества того времени. Тут нельзя не упомянуть о лишениях и потерях, ожесточивших людей, в Первой мировой и Гражданской войнах, об ожидании новой большой войны (в предчувствии столкновения с фашистами было не до сантиментов), о том, что страна жила в окружении враждебных государств.

Таким образом, несмотря на кажущуюся близость к нам 1937 года, психологию людей того времени нельзя адекватно понять тем, чье мировоззрение сформировалось в относительно спокойные годы. «Подогревающие» факторы влияли как на психологию властей, допустивших репрессии, так и на психологию народа в целом, в большинстве своем принявшего эти репрессии как продолжение борьбы с врагом предшествующих лет.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.