Глава двенадцатая Челобитные «всей земли»

Глава двенадцатая

Челобитные «всей земли»

Дворянские протесты. — Сыск закладчиков. — Жалобы на новые сборы

В представлениях жителей Московского государства XVII века царский суд воспринимался как высшая, абсолютная власть, отдельно от суда боярского и других «сильных людей». Царь Михаил Федорович был арбитром во всех делах, в том числе в спорах между боярами, с одной стороны, и «землею» и «миром» — с другой. Особенно заметными противоречия внутри «всей земли» стали во второй половине 1630-х — начале 1640-х годов, когда постоянно возникали коллективные протесты дворян и детей боярских, торговых и посадских людей, недовольных своим положением. С возобновлением практики земских соборов после Смоленской войны челобитные как форма коллективного и индивидуального протеста не только не исчезли, а стали преобладающей формой обращения к власти в целях решения разных проблем. Более того, соборное представительство было в упадке, и московское правительство с трудом собирало выборных людей на земскую службу, ассоциировавшуюся теперь не с общественным долгом, а с дополнительной службой и нагрузкой на «мир»[363]. «Чины», по которым было организовано представительство на соборах, понимали, что скорее могли добиться своих целей в челобитных, посвященных их собственным делам, а не отвлеченным государственным целям.

Основной мотив дворянских протестов — борьба за отмену срока сыска беглых крестьян. Именно здесь самым кардинальным образом расходились интересы рядового дворянства и «сильных людей», заинтересованных в том, чтобы «закрепить» за собою тех крестьян и холопов, которые уходили от своих «бедных и разоренных» хозяев в экономически процветающие боярщины. Посадские люди продолжали борьбу с беломестцами на посаде. Ко всему прочему, во второй половине 1630-х — в 1640-е годы стали последовательно увеличиваться оклады разных сборов, дополненные новыми налогами в связи с организацией Приказа сбора ратных людей. Все это заставляло людей разных «чинов» отстаивать прежде всего свои экономические интересы.

Дворянские протесты

«Сильные люди», по условиям придворной службы, находились большей частью в Москве, где заседали в качестве судей в приказах и участвовали в деятельности Боярской думы. Служилая мелкота редко появлялась в столице, разве только во время ежегодного вызова служилых «городов» в апреле на службу в Украинный разряд. Если же вдруг у кого-то случался спор с приказчиками крупных боярских вотчин в разных уездах государства, то решать его необходимо было в Москве. Московское приказное судопроизводство оказывалось достаточно разорительным мероприятием — «всяк подьячий любит калач горячий», как об этом сказано в пословице. И даже тогда, когда истец был уверен в своей правоте, ему для начала предстояло добраться до стольного города к определенному сроку, который у служилых людей совпадал всего один раз в году со временем, свободным от службы, — к Рождеству Христову, 25 декабря. Но Святки не самое благоприятное время для сутяжничества. Не случайно именно против неравенства в сроках суда восстали челобитчики из разных уездов, собравшиеся в Москве в конце декабря 1636 года и впервые обратившиеся к царю с коллективной челобитной от дворян многих уездов: «волоча нас, холопей твоих, московскою волокитою, на твои государевы власти и на монастыри дают нам… суд на Москве в год на три срока… а в тое пору мы… бываем на Троицын день, да на Семен день на твоей государеве службе, а на Рожество Христово мы… приезжать не успеваем за розореньем от сильных людей»[364].

Не следует думать, что социальная рознь была определяющей в отношении к боярам и «сильным людям». У каждого из них был свой «двор», в котором, подобно дружине средневекового князя, кормилось немалое число людей, находивших себя в управлении боярскими вотчинами и охране своего господина. Эта «клиентела» была распространенным явлением в Москве. Как показывает исследование романовского двора на Варварке, проведенное А. В. Лаврентьевым, в состав двора царского дяди Ивана Никитича Романова входило тридцать-сорок человек[365]. Эти слуги были дворянами по происхождению, но свое сытное житье в боярском дворе они предпочли «тяготам и лишениям» обычной полковой службы в поместной коннице. С подобным положением дел уездное дворянство боролось по-своему, включая в коллективные челобитные пункты о запрете верстать в холопы неслужилых детей боярских. И такое требование вполне совпадало с государственным интересом, поэтому правительство Михаила Федоровича несколько раз издавало запретительные указы, чтобы искоренить «избывание» полковой службы в дворах «сильных людей».

Комплекс коллективных дворянских челобитных хорошо известен исследователям и давно введен в научный оборот С. В. Рождественским, П. П. Смирновым и Е. Д. Сташевским[366]. Ко второй половине 1630-х годов появилось новое поколение служилых людей, родившееся после Смуты. И. Л. Андреев пришел к выводу, что «большую роль в переломе настроений помещиков сыграла Смоленская война 1632–1634 годов»[367]. Подтверждения этому действительно многочисленны, так как челобитчики 1630–1640-х годов постоянно обращались к власти с напоминанием о своих службах в это время. Служилым людям, узнавшим друг друга в боях, легче было объединиться для коллективных ходатайств. Если положенной выслуги челобитчики добивались в одиночку, то свои проблемы они стали решать вместе. Хорошо это видно на примере нетчиков, потерявших свои поместья. Оказалось, что среди них было немало дезертиров поневоле или по ошибке: «В походе были до ево государева указу и до отпуску… тол ко они были з беднасти ходили по запас и по волостям для конского корму купить, а иные по полкам лежали болны, а сказать было у смотру про них некому, и в те поры их написали в неты, и по тем нетам отнято у них государево жалованье помесья без сыску». По челобитной состоялся доклад, и царский приговор 1 мая 1635 года оставил без изменений решения по таким делам. Единственное, что было «позволено» служилым людям, так это заслужить новые поместья службой: «Государь пожаловал, приискав инде, бити челом. А у которых помесье отнято, и вы захотите и добра, будет хотите поместей, и вы служите»[368].

Вал челобитных о поместьях и вотчинах привел к накоплению спорных дел. 17 декабря 1636 года царем Михаилом Федоровичем были рассмотрены целых четырнадцать указов, о чем сохранилась запись в Указной книге Поместного приказа. Несколько указов, касавшихся раздела поместий между вдовами и недорослями, старшими и младшими братьями, опять-таки были следствием событий Смоленской войны[369]. Дата составления статейного списка из четырнадцати указов отнюдь не случайно совпадает с предпразднством Рождества Христова (25 декабря), когда дворяне и дети боярские обязаны были приезжать в Москву для решения своих дел.

В конце 1636-го — начале 1637 года была выработана коллективная челобитная уездных дворян, решивших обратиться к царю с просьбой об изменении существовавших порядков. Список коллективной челобитной, опубликованный П. П. Смирновым, сохранился без начала, но в изложении документа для царского доклада приведена его преамбула: «В челобитной дворян и детей боярских розных городов написано: „Были они на государеве службе под Смоленском, а ныне служат государевы службы в Украинных городех с воеводами по полком безпрестанно по вся годы“»[370]. Следовательно, обращение городовых дворян вызвано прежде всего надеждой на удовлетворение их боевых заслуг, особенно во время Смоленской войны.

Перечень требований городового дворянства традиционно сводился к двум основным моментам. Во-первых, отставка «урочных лет» срока сыска беглых крестьян и людей. Во-вторых, организация справедливого суда: приближение его к уездам («суд в городех») и принятие единого для всех законодательства («судить в городех по своему государеву указу и по своей государеве улаженной судебной книге»)[371].

На коллективную челобитную служилых «городов» об отмене урочных лет и справедливом суде в разных делах с монастырями и служилыми людьми московских чинов правительство ответило малосущественными для дворян и детей боярских послаблениями в феврале 1637 года. Срок «сыска» беглых был увеличен до девяти лет по примеру Троице-Сергиева монастыря[372]. Однако, если посмотреть на последующее законодательство с точки зрения требований, выраженных в челобитной городового дворянства, можно увидеть как прямые, так и косвенные следствия этого обращения.

Служилые «города» были заинтересованы в ограничении числа уездов, на которые распространялось землевладение служилых московских чинов, они стремились закрепить земли одного уезда в коллективном пользовании дворянской корпорации с целью устранить конкурентов на освобождавшиеся поместья. Первый указ такого рода был издан еще в 1575/76 году, когда по государеву указу было «велено детей боярских спомещивать хто откуда служит»[373]. Однородный характер поместного землевладения в уездах «снимал» главную основу конфликта с «сильными людьми»: приказчики крупных вотчин теряли возможность переманивать крестьян и холопов из небогатых владений.

До середины 1630-х годов предпринимались попытки запретить землевладельцам других сословных категорий получать поместья городового дворянства. Несколько указов, изданных в начале царствования Михаила Федоровича в 1614–1617 годах, касались «городов» Смоленска и Белой, но это была сомнительная «льгота», так как эти уезды находились в зоне боевых действий, а их землевладельцев приходилось в то же время испомещать на севере государства[374]. Еще один указ, более широкого действия, касался поместий убитых, попавших в плен или пропавших без вести дворян и детей боярских. В отношении их устанавливалось правило: «мимо родства и мимо того города хто учнет бити челом, никаким людем не отдавать»[375]. Однако дата документа, принятого 27 августа 1618 года, перед началом осады Москвы войском королевича Владислава, заставляет относиться с настороженностью к этому источнику. Указ принимал во внимание только бесспорные заслуги служилого человека, ничего не говоря о поместьях рядовых дворян и детей боярских. Отписка некоторых крупных вотчин и поместий на юго-западе государства в 1620-е годы помогала обороне границы, но не могла решить проблемы противостояния «городов» с «сильными» людьми. На этом фоне достаточно решительной выглядит мера с установлением списка «заказных городов». По указу 1 апреля 1637 года в двенадцати «украиных» и «полских» городах — Воронеже, Ельце, Осколе, Курске, Новосили, Ливнах, Рыльске, Карачеве, Волхове, Орле, Мценске, Лебедяни запрещалось приобретать поместья и вотчины боярам и другим служилым людям московских чинов[376].

Но самым противоречивым оказался указ 29 июня 1639 года, запретивший московским и городовым чинам обменивать свои поместья и вотчины. Спустя восемь лет указ был отменен. Причина возвращения к существовавшему порядку объяснялась следующим образом: «Потому что с тех мест у многих людей меж собою в соседстве ссоры и вражды были многие, и вдовам и девкам зговаривать в городах было не за ково, что у вдов и у девок в своих городех свойство со многими ближнее, а московских чинов городовых поместей давати не велено»[377]. Таким образом, оказалось, что изоляция городовых чинов от московских не отвечала их общим интересам, указ признавал, что «многие московские люди» были «с городовыми одних родов» и вмешательство власти не снимало, а обостряло внутрисословное напряжение.

Новая коллективная челобитная «городов» в 1639 году касалась еще одного важного для уездного дворянства вопроса: о детях боярских, поступавших на службу в холопы[378]. Правительство царя Михаила Федоровича было вынуждено принять меры для консолидации городового дворянства. Еще в 1638 году был наложен запрет на переход верстанных служилых людей в холопы, «чтоб на то смотря, иным неповадно было воровать, от государевы службы избегать». Эта уравнительная мера была обоюдовыгодной как для правительства, так и для городовой корпорации в целом, но не для отдельных ее членов, решавшихся на смену социального статуса и поступавших «служить во дворе» у крупных вотчинников. Была сделана попытка возвратить из холопов детей боярских, служивших в солдатах и драгунах в годы Смоленской войны (указ 9 мая 1638 года: «Писати в салдаты детей боярских и старых салдатов верстаных изо всяких волных людей, за которыми поместных и вотчиных дач нету»). Но уже в указе 29 июля 1640 года, как писал исследователь холопства первой половины XVII века В. М. Панеях, «власти фактически сделали исключение для тех ветеранов Смоленской войны, которые хотя и были верстаны за участие в ней, но на практике оказались без поместий и вотчин»[379]. Общее направление, связанное с проведением более четких сословных границ между детьми боярскими и холопами было подтверждено указом 1640/41 года об оформлении служилых кабал и других записей, с одной стороны, давших дворянам и детям боярским привилегию владеть холопами и крепостными крестьянами, а с другой — запретивших переход в холопы детей боярских[380].

Еще одним следствием коллективных дворянских челобитных конца 1630-х годов стал указ 3 февраля 1639 года, призванный смягчить издержки судопроизводства для отдельных «городов», «чтоб дворяном и детем боярским в судных делех волокиты не было». Из юрисдикции Владимирского судного приказа были изъяты Кострома, Галич, Арзамас, их было велено судить судьям Челобитного приказа, а из Московского судного приказа — Рязань «с пригороды», Ряжск, Кашира, переданные в Ямской приказ, и Тула с Мценском, которые велено было судить окольничему князю Андрею Федоровичу Литвинову-Мосальскому, ведавшему Пушкарским приказом[381]. Все это были меры, которые не меняли кардинально порядок рассмотрения судных дел и затрагивали только часть уездного дворянства. Оставалась неизменной система взяток и посулов в московских приказах, а также боярский суд в Москве, до которого из уездов трудно было достучаться.

К весне 1641 года относится из ряда вон выходящее дело, дающее представление о том, что могли позволить себе в отношении других лиц «сильные люди». Как выяснилось, один из них, кравчий (первый придворный чин после бояр и окольничих) князь Семен Андреевич Урусов «у себя на дворе муромца сына боярсково бил и медведем травил». Это вызвало волнение собравшихся в Москве служилых людей. По словам автора продолжения «Нового летописца», «ходили по Москве кругами (имеется в виду круг как форма самоорганизации. — В.К.) и о крестьянех и о иных своих обидах учинили челобитье на бояр». Упоминающаяся здесь челобитная сохранилась и дает очень четкое представление о характере недовольства уездных дворян и детей боярских, чьи требования стали много определеннее и серьезнее, чем за четыре года до этого.

Новая коллективная челобитная служилых «городов», собранных в Москву «по крымским вестем», была напрямую направлена против «сильных людей». Боярский приговор по ней состоялся 23 июля 1641 года. Требования дворян и детей боярских, выраженные в челобитной, были развернуты в целую программу, в которой традиционная жалоба на небольшой срок урочных лет хотя и стояла на первом месте, но была лишь одним из пунктов. Челобитная 1641 года сохранилась в изложении, поэтому нет возможности восстановить конкретные имена ее составителей. Впрочем, это не столь существенно, так как представители «городов» объединялись для челобитной об общих нуждах. Разделы об урочных летах и справедливом суде в основном повторяли аналогичные требования челобитной 1637 года. Но появились и новые смысловые оттенки, и даже «историческое обоснование». Дворяне и дети боярские настойчиво напоминали «прежние годы и прежних государей», при которых не было урочных лет и существовала отдельная боярская палата для разбора дел с «сильными» людьми. Такую палату предлагалось воссоздать и судить в ней дела по Судебнику Ивана Грозного. Приказ «сыскных дел» князя Ивана Борисовича Черкасского и князя Даниила Ивановича Мезецкого просуществовал недолго, но в нем, как показывают документы, действительно можно было отыскать правду в спорах рядовых людей из уездов с боярами. Иначе бы двадцать лет спустя не вспоминали о том, «как де бояре по сто дватцать осмой год (1620-й. — В.К.) в полате сидели, и им о своих обидах и о всяких делех бити челом было незаборонно»[382]. В «Дворцовых разрядах» есть свидетельство о назначении в «приказ, что на силных бьют челом и у приказных дел» Федора Ивановича Шереметева в 1639 году[383]. Но если через два года последовала новая челобитная о его воссоздании, значит, этому важному для обычных служилых людей учреждению никак не удавалось утвердиться в приказном строе Московского государства.

Уездных дворян не устраивали сроки рассмотрения не только дел о беглых крестьянах со служилыми людьми других чинов, но и дел «в обидах и насильствах». В челобитной обращались к царю с просьбой судить допускавших злоупотребления судей и искоренить взятки: «А которые судьи учнут судить не по правде и с теми б судьями в ых неправедных судех велел бы государь перед бояры давати очные ставки. И со всякими людми велел бы их государь судить на Москве и в городех безсрочно, а на них бы велел государь искати где хто судим. И посулы бы государь велел вывесть». Еще одно требование дворян и детей боярских касалось принятия указа о детях боярских, поступавших в холопы: «И государь бы их пожаловал, о тех детях боярских, о верстаных и о неверстаных, которые были у розбору и в салдатцкой службе, и покиня поместья свои и вотчины, и которые породились после розбору, а отцы их побиты и померли, и они, не бив челом государю об отцовских поместьях и не хотя служить, били челом в боярские дворы и к своей братьи, велел свой государев указ учинить»[384].

Челобитная городовых дворян и детей боярских в основном была удовлетворена 23 июля 1641 года, когда было принято пять указов: 1) о возвращении насильно захваченных крестьян; 2) об установлении 10-летнего срока сыска беглых людей; 3) о введении новых правил суда с духовенством и установлении 15-летнего срока сыска вывезенных крестьян и 10-летнего — беглых; 4) о запрете проезжих пошлин и сносе построенных без указа мельниц; 5) о возвращении верстанных детей боярских и недорослей, владевших поместьями и вотчинами, на службу с «городами» и об окончательном запрете на похолопление уездных дворян[385]. Не был забыт и самый щекотливый пункт коллективной челобитной — об искоренении взяточничества, причем служилым людям предлагалось самим начинать такие дела: «А хто посулы емлет, и на тех бити челом и извещати имянно. И будет сыщетца, и им от государя быти в опале жив большом наказанье»[386]. Возможно, что в то же время планировалась новая раздача денежного жалованья. Как отмечал П. П. Смирнов, в марте и июне 1641 года боярин Федор Иванович Шереметев и дьяк Григорий Нечаев собирали с какой-то целью в Приказе приказных дел списки и десятни денежных раздач дворянам и детям боярским разных городов[387]. Более определенно можно сказать о состоявшемся тогда же по указу 12 января 1641 года общем верстании новиков всех городов окольничим Федором Васильевичем Волынским и дьяками Василием Яковлевым и Никифором Демидовым[388].

Начало 1640-х годов было действительно трудным временем для уездного дворянства. Дворяне и дети боярские проводили время в беспрестанной службе по обороне южных границ, поглощавшей все их силы и средства. Городовые дворяне разорялись, тем более что на их положении сказывались «хлебный недород» и «скотский падеж», охватившие многие уезды Московского государства в 1640–1644 годах. Чтобы хоть как-то облегчить свое положение, служилые «города» продолжали обращаться к власти с коллективными челобитными. Но новые челобитные составлялись уже не в Москве, как в 1641 году, а в полках. Чаще всего для челобитных о своих нуждах объединялись дворяне и дети боярские из одного, а не многих уездов, и пределом требований «городов» было послабление в службе.

Несколько таких челобитных было подано, например, в полках Украинного разряда в 1644 году. Они достаточно красноречиво показывают, с какими повседневными проблемами сталкивались «города». В августе 1644 года была подана коллективная челобитная белозерских помещиков Ивана Веригина, Агея Шепелева (будущего первого русского генерала), Кирилла Кобыльского, Лариона Алексеева, Сергея Ступишина с товарищами от имени всех дворян и детей боярских этого «города», бывших на службе в Одоеве. Они просили об отпуске их со службы из-за дальнего пути, неурожая и падежа скотины: «Испомещены мы, холопи твои, в Белозерском уезде за Белым озером верст по пятьдесят и по сту и болыии за болоты и за ржявцы ж непроходимыми, за реками безперевозными, за озеры и за грязми многими, а приезжяем мы, холопи твои, на твою государеву службу з замосковными ближними и с пожалованными людьми вместе, а служим мы всякие твои государевы полковые службы с ними с пожалованными ближними людьми вровеньстве в подъезде и в проезжей станице ездим.

А из-за Бела-озера мы, холопи твои, едучи на твою государеву службу, через болото и через ржявцы пеши ходим и седла и всякую служилую рухледь на плечех носим и лошеди у нас, холопей твоих, в тех болотах и в ржявцах многие помирают, а за умножение грех ради наших хлеб у нас не родитца по многие годы и от морозов позябает, потому что места студеные…

А мы, холопи твои, живучи на твоей государеве службе, одолжали великими долгами, помираем голодною смертью, скитаючись по дворянским станам»[389].

Дворяне и дети боярские замосковных «городов» Нижнего Новгорода, Бежецкого Верха, Вологды и других, назначенные в 1644 году на службу в Крапивну, били челом одновременно со служилыми людьми одоевского полка. Свои беды и разорения они вели от смоленской службы (десять лет спустя!): «По твоему государеву указу, по наряду, были мы, холопи твои, на твоей государеве службе во Ржеве и на Белой под Смоленским в осаде многие сидели с окольничим со князем Семеном Васильевичем Прозоровским и от тое, государь, мы бедные и безпомошные холопи твои смоленские службы оскудали и одолжали великими долги, да мы ж, холопи твои бедные и безпомощные, по твоему государеву указу после смоленские службы стоим ежегодно на твоей государевой службе на береговой от крымских и от нагайских людей и от тое, государь, твоей государевой береговые службы мы, бедные и безпомочные холопи твои, вконец погибли…»

Далее в челобитной содержится просьба о досрочном отпуске со службы, так как уже начала действовать новая система обороны по засечной черте: «А милостью, государь, Божьею и твоим государевым повеленьем от тех крымских и нагайских воинских людей по сокмам и по перелазам по границам городы и остроги поставлены и крепости деревеные и земленые многие учинены и люди в тех городех и острогех многие построены и теми, государь, татарскими сокмами и немалыми людьми проходу в твою государеву вотчину в украинные городы не бывает, а нас, государь, холопей твоих бедных и безмочных, высылают на твою государеву береговую службу по весне рана да конских кормов, а отпуски, государь, нам, бедным холопем твоим, с твоей государевой береговые службы бывают позно и от той, государь, вешные высылки и познова отпуску службы нас, бедных безмочных, служилые клячи на дороге весною без скормля, а в осень от груды помирают на дороге».

Большой интерес представляет также просьба о денежном жалованье, являющаяся новым мотивом таких челобитных. Тем более что в ней раскрываются существовавшие на рубеже XVI–XVII веков особенности раздачи денег из четвертей и «с городом». «А денежнова, государь, жалованья, — писали челобитчики, — нам, холопем твоим бедным безмочным, после смоленские службы не бывала, а при прежных государех, которая наша братья дослужились службою свою и кровью имались твое государево денежное жалованье из четверти и тем, государь, нашей братьи довали еже год, а городовым в третей год, а ныне, государь, нам, холопем твоим бедным и безмочным, твоево государева денежнова жалованья не бывает, а твои государевы службы ежегодные».

В челобитной служилых людей крапивенского полка подробно раскрываются трудности, с которыми столкнулись землевладельцы: в 1642/43 году скотина «у многих пала без астатку», «и мы, государь, холопы твои, у ко(то)рых было платишка свое и женишок испродав кляченка и скотинишка для заводу прикупили и нынеча, государь, к нам, холопем твоим, из розных городов из наших деревнишак пишут, что волею Божию и грех ради наших те клячонка и всякая скотинишка выпала без астатку ж и у тех, у которых в прошлом году Бог помиловал, да у нас же, государь, холопей твоих, со 148 (1639/40) году хлебной недород и во многих городех морозом хлеб била»; и в 152 (1643/44) году снова «рожь не родилась, а еровой хлеб всякой морозом побила во многих местех без астатку», в результате чего «побрели розна» и те крестьяне, которые еще оставались в поместьях. «А нам поить и кормить людишак своих нечем и крестьянишак подмогать нечем, — жаловались дворяне и дети боярские, — потому у нас наши поместьишка и водчинишка стовятца пусты, а к тому жа, государь, нам, бедным безмочным, твои государевы службы частые, а денежнова, государь, жалованья нам, холопем твоим, после смоленские службы не бывала»[390].

Даже с учетом этикетной формы многих жалоб просьба о пожаловании «для наших кровоточных, сердешных слез» не могла не тронуть царского сердца. По записи на приведенных челобитных «государь приказал выписать в котором числе приехали» и 24 августа 1644 года «учинить по помете»[391]. Вообще по многим челобитным, обращенным к царю Михаилу Федоровичу, заметно, что почти все они, если доходили до царского рассмотрения, в той или иной степени удовлетворялись.

Уездное дворянство пыталось бороться с нестроениями, накапливавшимися в русском обществе со времен Смоленской войны. Но не случайно на земском соборе 1634 года вспоминали «тишину» и «покой» прежних лет, когда «во всех своих животах люди пополнилися гораздо»[392]. Больше «благословенных» 1620-х годов, во всяком случае для дворян и детей боярских, не повторилось. Как показывают коллективные дворянские челобитные 1637 и 1641 годов, а также другие известные источники того же типа 1645 и 1648 годов, повседневным уделом большинства уездных дворян были нищета и многие службы, усугублявшиеся побегами крестьян, судебной волокитой, хлебным недородом и падежом скотины. Поэтому-то городовое дворянство целенаправленно продвигалось к принятию общего Соборного уложения, что и осуществилось при сыне царя Михаила Федоровича — царе Алексее Михайловиче в 1649 году.

Сыск закладчиков

О своих правах после Смоленской войны снова заявили гости и торговые люди гостиной сотни. В 1635, 1637 и 1639 годах они последовательно пытались устранить иностранных конкурентов с русских рынков. За основу была взята уже известная нам челобитная 1627 года. Однако результат оказался прежним: выданные ранее льготы иностранным купцам оставались незыблемыми[393]. Более того, рухнула тщательно оберегавшаяся при патриархе Филарете монополия на торговлю с Персией одним из основных экспортных товаров Московского государства — шелком-сырцом. Счастливчиками оказались не десятилетиями добивавшиеся этого англичане или голландцы с датчанами, а голштинские купцы. В результате за уплату ежегодно в казну 600 тысяч ефимков они получили право свободного и беспошлинного проезда в Персию для торговли шелком-сырцом. Кстати, секретарем того голштинского посольства был Адам Олеарий, автор одного из лучших описаний Московского государства в царствование Михаила Федоровича[394].

Гораздо дальше продвинулись в удовлетворении своих требований об устранении конкуренции с беломестцами тяглые люди посадов Московского государства. Они возобновили свою борьбу, так же как и служилые люди, сразу же после окончания Смоленской войны. Успеху их борьбы способствовала связь нового посадского «строенья» с нуждами обороны страны. В условиях продолжавшегося строительства и обновления городовых укреплений, в создании которых участвовали посадские люди, московское правительство не могло допустить «избывания» оборонных повинностей. Поэтому едва ли не первые сыщики для возвращения людей в посадское тягло были посланы по челобитной жителей Ростова 1635 года, конфликтовавших с крестьянами ростовского и ярославского митрополита Варлаама, а также с жившими на посаде закладчиками за ростовскими монастырями. В 1624 году ярославский посад уже добивался рассмотрения их дела с гостями Никитниковыми, Гурьевыми и Светешниковыми и закладчиками, избывавшими от посадского тягла, лично царем Михаилом Федоровичем и патриархом Филаретом Никитичем. И ноября 1636 года из Разрядного приказа в Ростов и Ярославль был направлен специальный сыщик Иван Кузьмич Совин с наказом сыскивать тяглых людей. О намерении правительства свидетельствует и указ Земскому приказу, выданный не позднее 10 апреля 1636 года. Согласно этому указу, царь Михаил Федорович, ссылаясь на поступавшие челобитные, распорядился перевести всех оброчных людей, живших в Кремле и Китай-городе на подворьях митрополитов, архиепископов и епископов, монастырей и на другой церковной земле, в тяглые слободы.

9 мая 1637 года в ответ на челобитную посадских людей состоялся указ об общем сыске закладчиков в Москве. Дело было поручено Владимирскому судному приказу во главе с боярином князем Иваном Андреевичем Голицыным и дьяком Тимофеем Агеевым. Особенность этого распоряжения состояла в том, что в нем впервые был сформулирован общий принцип сыска, начиная с момента воцарения Михаила Федоровича в 1613 году. Еще в законодательстве 1620-х годов, когда пытались установить десятилетний срок сыска посадских людей, речь шла о времени с 1608/09 по 1619 год. Это время, видимо, рассматривалось как определенный завершенный период (15-летний срок сыска дворцовых и черносошных крестьян тоже считался от 117 (1608/09) года и «московского разоренья» 119 (1610/11) года)[395]. Тем интереснее формулировка наказа, выданного для сыска беглых посадских людей боярину князю Ивану Андреевичу Голицыну, где устанавливалась новая веха: «Как он государь царь и великий князь Михайло Федорович воцарился, которые тяглые люди при нем государе в тягле были, или у тяглых людей сиделцы или наймиты, а сидели в лавках и торговали от них, а объявятца на них какие крепости со 121-го году и посямест, или у ково во крестьянстве и в писцовых книгах те тяглые люди написаны, и те люди по тем крепостям тем людям не крепки; имать их указал государь за себя государя, на их тяглые дворы, где хто живал, по-старому»[396]. Попутно в этом наказе сформулирована еще одна важная для сыска закладчиков мысль. Все посадские люди считались жившими «за государем», поэтому конфликт посадских общин с патриаршими, архиерейскими и монастырскими властями и «сильными людьми» приобретал дополнительный оттенок нанесения ущерба интересам государя, а не одних тяглых людей.

По сохранившимся материалам сыска князя Ивана Андреевича Голицына в Москве, в качестве истцов по делам о сыске закладчиков выступали сотские и старосты, предоставлявшие в приказ росписи бывших тяглецов. По этим спискам боярин князь Иван Андреевич Голицын рассматривал и решал дело в присутствии закладчиков, старост и управляющих церковных и светских вотчин. Боярский суд был выше разнообразных документов и записей в писцовых книгах, поскольку речь шла уже только о делах царствования Михаила Федоровича. Так, в Москве насчитывалось 448 закладчиков, кроме 1221 тяглого двора. Следовательно, решение вопроса в пользу московского посада обещало более чем на треть увеличить число черных дворов в Москве.

Дело сыска посадских людей было постоянным предметом внимания царя Михаила Федоровича, слушавшего доклады князя Ивана Андреевича Голицына об этом 5 июня, 10 июля и 14 сентября 1637 года. Каждый раз государевыми указами уточнялись отдельные детали сыска и рассмотрения дел бывших посадских людей, вышедших из тягла. Оказалось, что они не только уходили в закладчики, но и меняли свой статус, поступая в пушкари, стрельцы, садовники и другие чины. На первом докладе царю 5 июня 1637 года боярин князь Иван Андреевич Голицын говорил о таких бывших тяглецах, живших «в Басманной слободе, в Садовникех, в Кадашеве, в пушкарех, в стрельцах, во псарех, в станошникех, и в седельникех, и в подковщикех, и в зелейщикех, в мельникех, в печатных и в денежных маете — рех, в солдатех, в Красном селе, в воротниках, в кузнецах и в сторожех по приказом»[397]. Всех их было предписано вернуть в тягло, хотя быстро найти замену не представлялось возможным. Не случайно, большую часть возвращенных на посад составили тяглецы, жившие в Москве за патриархом, митрополитами и монастырями (73 человека из 89 упомянутых в росписях посадских старост и сотских), в то время как из 277 человек, живших в Садовниках и Кадашеве, а также служивших в приказах, обратно в тягло вернули только 42 человека.

По докладу боярина князя Ивана Андреевича Голицына царю Михаилу Федоровичу «в комнате в вечеру» 10 июля 1637 года, для сыска закладчиков ему было придано из Разрядного приказа десять человек дворян. Им было велено сыскивать дворников и «всяких рукодельных и промышленных людей», живших на осадных дворах в Китай-городе и Белом городе. Между тем даже если боярин князь Иван Андреевич Голицын и находил закладчиков, и возвращал их по своему суду обратно в тягло, то на этом споры на посаде не заканчивались. Можно только подивиться той изобретательности, с какой умели обходить царские указы монастырские стряпчие и приказные люди боярских вотчин. Иногда создается впечатление, что они могли найти выгодный для себя ответ на любой царский указ, придумав какие-нибудь хитроумные ходы. Правда, нередко вся хитрость состояла в пущенных в ход угрозах и насилии.

По словам челобитной «москвичей черных розных сотен и слобод сотцких и старост», рассмотренной царем Михаилом Федоровичем 14 сентября 1637 года, закладчики, «стакався» (сговорившись) «вместе з боярскими стряпчими», стали выдавать на себя задним числом заемные памяти и ссудные записи на деньги, которые они не брали! На первый взгляд совершенно глупо обременять себя никогда не существовавшими долгами. Но комбинация была многоходовой, ее целью было воспрепятствовать возвращению боярских людей в тягло. Такие записи, вопреки наказу, выданному боярину князю Ивану Андреевичу Голицыну, не объявлялись перед ним, зато должны были появиться позднее, когда приходило время возвращения людей в посадское тягло. Тогда-то перед сотскими и старостами вставал вопрос, брать или нет в новые члены посадской сотни человека, обремененного крупным «долгом», с опасением, что он будет взыскан с них по принципу круговой поруки. Добиться же того, чтобы судья Владимирского судного приказа боярин князь Иван Андреевич Голицын снова вернулся к решенному положительно делу, было проблематично. Свои уловки находились и у «патриарших и властелинских стряпчих», которые, не стесняясь, обещали затаскать сотских и старост черных сотен в судах по духовным делам: «А патриархов и властелинские стряпчеи похваляютца на них, на сотцких и на старост, поклепными духовными делами и розными всякими ж напрасными продажами»[398]. Если же дело не получалось выиграть никаким способом, то закладчиков попросту грабили, отбирали у них все дворы и постройки и так возвращали на посад. Естественно, что во всех таких вопиющих случаях произвола царь Михаил Федорович вставал на сторону обиженных посадских людей, запретив рассматривать иски по ложным памятям и распорядившись рассматривать в патриаршем суде одни духовные дела, без приписки к ним денежных исков.

К царю со своими нуждами наряду с жителями столичного посада обращались и жители других городов. Летом 1637 года челобитную о сыске закладчиков подал во Владимирский судный приказ боярину князю Ивану Андреевичу Голицыну ярославский земский староста Иоанникий Скрипин: «Чтоб государь нас, сирот своих, пожаловал, не велел бы в Ярославле торговым и ремесленным людем ни за кем жити в закладчиках, а велел бы в Ярославле торговым и ремесленным людем всем жити за собою государем на посаде»[399]. Эта челобитная от жителей второго по величине посада в Московском государстве характерна тем, что в ней четко сформулирован принцип отнесения к посадским людям любого человека, торговавшего и «промышлявшего» на посаде, реализованный позднее в Соборном уложении 1649 года. Однако решение, принятое царем Михаилом Федоровичем по докладу князя Ивана Андреевича Голицына 5 января 1638 года, еще не пошло по столь радикальному пути. В царском указе почему-то вновь вспомнили про дозорные книги «122 года», сделав запись в них основанием для определения статуса живших на посаде людей. Возвращению в тягло подлежали только те, кто не был внесен в эти книги. В целом в это время правительство царя Михаила Федоровича лишь реагировало на поступление отдельных челобитных и запросов, доверяя сыск закладчиков разным приказам и четвертям.

Новый этап борьбы посадов с беломестцами наступил с образованием специального Приказа сыскных дел боярина князя Петра Александровича Репнина и дьяка Тимофея Голосова, учрежденного 12 сентября 1638 года. Этот приказ в прямом и переносном смысле продолжал дела Владимирского судного приказа по возвращению на посад закладчиков (в том числе в Москве и Ярославле). Во все города была отправлена грамота об образовании Приказа сыскных дел: «Сыскивать на Москве и в городех… тяглых людей, которые вышли из черных сотен и из слобод и в городех с посаду с тягла, с московского разоренья, как мы великий государь, царь и великий князь Михайло Федорович всеа Русии воцарились»[400]. В справках самого Приказа сыскных дел впоследствии говорилось о целях его создания: «В прошлом во 146-м году государь… указал закладчиковы дела ведать и про закладчиков сыскивать на Москве и в городех»[401]. С 25 мая 1639 года Приказом сыскных дел, организованным к тому времени боярином князем Петром Александровичем Репниным, стал заведовать его брат боярин князь Борис Александрович Репнин.

Особенностью нового приказа стал сыск в городах, сначала порученный воеводам, а потом переданный особым сыщикам. Исследовательница архива Приказа сыскных дел Н. Д. Шаховская обнаружила сведения о сыске закладчиков не менее чем в сорока городах, в основном Замосковного края, а также Тулы, Калуги, Мценска, Пскова и Великих Лук, Устюга Великого. Специальное исключение было сделано для городов Нижнего Поволжья: «А с Астрахани и из Саратова в верховые города посадских людей имать не велено»[402]. Указом царя Михаила Федоровича аналогичная льгота была дана Великому Новгороду, в котором разрешили остаться беглым людям из разных городов[403]. Но это не являлось большим отступлением от принципа сыска, так как речь в указе шла о новгородцах, уже записанных в посадское тягло. Государству же было важнее не разорить Новгород, с таким трудом населенный после войны со шведами.

Приказ сыскных дел князя Бориса Александровича Репнина, функционировавший в 1638–1642 годах, использовал иные методы и принципы сыска закладчиков, чем те, что были установлены в 1637 году. Новый приказ не столь безоговорочно шел на поводу требований посадских людей. Если боярин князь Иван Андреевич Голицын во Владимирском судном приказе в 1637 году просто собирал росписи закладчиков от старост и сотских посадских сотен, то боярину князю Б. А. Репнину предписывалось наказом проверять эти сведения «по старине и по писцовым книгам». Иначе приказом решались дела о тех нетяглых людях, кто жил на посадах в качестве наймитов и сидельцев в лавках посадских людей — их уже не писали в тягло. Больше послаблений стало приборным служилым людям: стрельцам, пушкарям, затинщикам, воротникам, кузнецам. Удалось отстоять своих мастеров дворцовому ведомству и Оружейной палате. Если посады добивались выдачи кого-нибудь, то для этого требовался особый доклад царю: «Указал государь докладывать себя, государя, имянно, как о тех мастеровых людех он, государь, укажет». Не повезло только одним псарям, подлежавшим безусловному возвращению в посадское тягло.

Указы, принятые для обеспечения деятельности Приказа сыскных дел боярина князя Бориса Александровича Репнина, как это бывало в истории московского законодательства, попутно утвердили важнейший принцип наследственной посадской крепости по писцовым книгам. «А которые посадцкие тяглые люди, — говорилось в указе по докладу боярина князя Б. А. Репнина в 1639/40 году, — а написаны на посадех в писцовых книгах, а дети их от них отходили, и от братьяв братья родные, и тех детей и братью имати на посад, для того, что отцы их написаны в тягле в писцовых книгах со 121-го году»[404]. Не случайно многие нормы указов, выданных боярину князю Борису Александровичу Репнину, вошли впоследствии без изменений в текст Соборного уложения 1649 года.

А пока с 1642 года деятельность Приказа сыскных дел была приостановлена, его руководитель князь Борис Александрович Репнин получил замысловатое поручение искать золотую руду в Тверском уезде. Остановка сыска закладчиков случилась сразу после смерти 4 апреля 1642 года фактического руководителя правительства царя Михаила Федоровича боярина князя Ивана Борисовича Черкасского. 22 апреля 1642 года царь Михаил Федорович, «слушав из городов от свозщиков из отписок выписки», указал отозвать тех из них, «которые живут в городах за малыми посацкими людми за строеньем»[405]. Михаил Федорович руководствовался вполне благими пожеланиями не напрягать тягловые силы небольших посадов. Однако отзыв сыщиков и устранение от дел боярина князя Бориса Александровича Репнина были на руку тем, кто не поддерживал тенденции борьбы с «сильными людьми», явно выраженной во всей деятельности правительства Черкасского. С 14 сентября 1642 года по царскому указу перестали выдавать в тягло посадских людей, живших в Москве, что стало наиболее зримым выражением политики по отношению к сыску закладчиков, точнее, ее полного отсутствия.

Сыскной приказ по инерции просуществовал еще какое-то время, в нем разбирались дела о дворах и лавках посадских людей, перешедших к беломестцам. В 1642/43 году царь Михаил Федорович издал указ о возвращении в тягло лавок и амбаров, перешедших к беломестцам после 132 (1623/24) года. Однако еще неизвестно, кому был выгоден этот указ, устанавливавший 20-летнюю исковую давность. Ведь основной захват бесхозного посадского имущества пришелся как раз на первые годы после избрания царя Михаила Федоровича. Этим исчерпываются известные указы, относящиеся к деятельности Приказа сыскных дел, судья и дьяк которого были переведены в 1642/43 году на другие службы, а архив растворился в бумагах другого ведомства — Владимирской и Галицкой четвертей[406].

Жалобы на новые сборы

Наряду с рассмотренными коллективными требованиями служилых и посадских людей, на имя царя Михаила Федоровича поступало громадное количество частных жалоб и просьб. По установленному формуляру, все челобитные начинались с обращения к царю. «Бьет челом холоп твой», — писал служилый человек «по отечеству». «Плакались» о своих бедах «горькие сироты» — посадские люди и «крестьянишки». «Богомолец твой государев» — так обращался к царю в челобитных человек духовного чина. Для принятия разных просьб существовал Челобитный приказ, распределявший обращения к царю по разным приказам и решавший спорные дела. Судьей в этом приказе во второй половине 1630-х годов был боярин Борис Михайлович Салтыков. Чтобы челобитная дошла до государя, она сначала должна была быть подписана приказным судьей или дьяком, потом включена в доклад приказа царю, после чего по ней мог состояться царский указ. Но обычно для решения частных дел хватало рассмотрения в приказе или на местах воеводами и губными старостами. По ряду небольших дел у дворян существовал третейский суд, выбранный по полюбовному соглашению сторон. Ходить «за делами», особенно в Москве, было большим искусством и требовало значительных затрат. Не случайно в сказках служилых людей знаменитая «московская волокита» сравнивается с разорением от прихода крымских татар.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.