Глава 3 СУДЬБА ТРЕХ АСОВ

Глава 3

СУДЬБА ТРЕХ АСОВ

В течение лета 1940 года и на протяжении зимы наши конвои несли потери в Северной Атлантике. Эскорты, будучи незначительны по количеству и не имея подготовленных команд, казалось, не были способны ни предотвратить потери, ни отомстить за них.

В Германии в те годы прославились три знаменитых командира подлодок, благодаря которым мы и несли эти потери. Немцы в данном отношении прославились больше, чем британцы; эти три «аса» стали гордостью всей Германии и получили самые высокие государственные ордена. По возвращении домой каждого из них приветствовал главнокомандующий, оркестры играли триумфальные марши. Экипажи этих подлодок получали поощрения в виде отпусков, люди ездили в лагеря отдыха или же на горнолыжные курорты за счет государства.

Этими тремя героями были Гюнтер Прин, командовавший подлодкой «U-47», Иоахим Шепке, командир «U-100», и Отто Кретчмер, командир «U-99». Прин впервые прославился, совершив блестящий прорыв обороны Скапа-Флоу и потопив при этом английский линкор «Ройял Оак» («Royal Oak»). Безупречный моряк, отчаянный боец и истовый нацист, переполненный собственным тщеславием, он был блестящим профессионалом. Только в течение одного марта 1941 года он участвовал в потоплении судов союзников с грузом общим тоннажем 245 000 тонн.

Шепке, потопивший груз общим тоннажем 230 000 тонн, имел противоречивый характер. Жизнерадостный, беспечный, немного актер, он был более всего подготовлен, чтобы играть роль героя, нося фуражку по-щегольски и обладая чувством беспредельной самоуверенности.

Третий и наиболее удачливый из тройки – Отто Кретчмер – был наиболее опасным для нас врагом. Совершенно бесстрашный, абсолютно уверенный в себе моряк и боец, он железной рукой командовал подлодкой и добился от своего экипажа высочайшей работоспособности. Хвастливые речи, театральные приемы, пренебрежительная самоуверенность по отношению к противнику – все это было не для него. Коллеги характеризовали его как замкнутого человека, дав ему прозвище Молчаливый Отто. Всеобщее преклонение и слава, окутавшая его имя, были одинаково неприятны ему. В сравнении с вышеописанными людьми, полными жизни, он казался мрачной, зловещей фигурой. В водах Северной Атлантики сам Отто и его подлодка наводили ужас. Не менее чем 282 000 тонн груза было потоплено им.

Каждый из этих трех асов потопил более чем 200 000 тонн груза, и они заключили соглашение, по которому первый, кто достигнет 300 000 тонн, получит вино и угощение за счет двух других. В первые дни марта 1941 года они снялись с якоря и направились на обычные маршруты конвоев. В первое время все трое были в море вместе.

Как только появилась «U-99», мелодия «Марша Кретчмера», сочиненного в его честь армейским капельмейстером, могла быть слышна над водами гавани.

Но даже великие смертны, и легенда о непобедимости, которой были овеяны эти моряки, была близка к опровержению.

Отвратительная погода сопровождала эскорты и конвои на всем пути из Северного пролива в Исландию. Огромные волны разбивались о палубы. Люди с красными, слезящимися глазами изо всех сил всматривались в даль сквозь пелену моросящего дождя и видели над собой только темные, водянистые облака, которым не было конца.

Выхода у нас не было. Приходилось терпеть и концентрировать свое внимание сильнее, чем когда-либо, чтобы затаившийся противник не смог подкрасться незамеченным и уничтожить беспомощный, неуклюжий конвой.

Однако немецкие подлодки не выглядели столь обеспокоенными. Когда напряжение достигало предела, они миролюбиво погружались в воду, прекрасно зная, что наши гидролокаторы ненадежны в плохую погоду и что наши измотанные операторы спят на ходу. А нам оставалось лишь впустую рассекать водное пространство, не видя ни малейшего намека на улучшение погоды.

Прин встал поперек маршрута конвоя, возвращавшегося домой, примерно в 200 милях южнее Исландии и стал ждать своего часа. Он подошел задолго до наступления темноты 10-го числа, воды океана отражали изящный силуэт «U-47». Но по какой-то необъяснимой причине сперва хлынул короткий ливень, а после этого все кругом прояснилось, и наступила хорошая погода с приличной видимостью. К своему ужасу, Прин оказался на виду у эсминца.

Случившееся привело в шок обоих – и охотника и жертву. Затем «U-47» внезапно резко развернулась, Прин решил попытаться уйти от противника. Эсминец – корабль Британского военно-морского флота «Росомаха» («Wolverine») под командованием моего старого друга Джима Роуленда – развил максимально возможную при такой погоде скорость и начал преследование.

Здесь Прин допустил ошибку. Он начал погружение и тем самым потерял скорость и способность маневрировать. «Росомаха» догнала погружающийся объект и выпустила несколько глубинных бомб на небольшую глубину. Погружаясь все ниже и ниже, подлодка кренилась, что было проявлением шока, охватившего весь экипаж лодки. Ведущие гребные винты лодки издавали зловещий грохот. В результате взрывов глубинных бомб винты лодки были выведены из нормального режима функционирования, и возникла опасность, что двигатели могут «накрыться» в любой момент. Для подлодки, надеявшейся остаться целой и невредимой, это было катастрофой; ей необходимо было двигаться вперед, поддерживая постоянную глубину.

Прин решил использовать другую возможность – всплыть на поверхность незамеченным, полагаясь на темноту, и таким образом скрыть свое исчезновение. Однако это был не лучший выход в ситуации, когда подводят двигатели. Он всплыл примерно в миле от носа «Росомахи» со стороны правого борта и был невидим по причине ограниченной видимости. Однако грохот гребных винтов был отчетливо слышен на «Росомахе».

Джим Роуленд решил продолжить преследование, и Прину снова пришлось удирать. В это время с эсминца была сброшена серия глубинных бомб, поразивших корпус подлодки со всех сторон. Страшный взрыв под водой, сопровождаемый яркой вспышкой, свидетельствовал о том, что «Росомаха» победила, а через несколько минут обломки подлодки, всплывшие на поверхность воды, подтвердили это.

Первый из трех асов был выведен из строя. Таким образом, Кретчмеру и Шепке оставалось выставить только две бутылки шампанского – если им суждено будет вернуться в Лориент.

К 12 ночи погода успокоилась, хотя кратковременные ливни были частыми и казалось, этот пронизывающий восточный ветер никогда не прекратится. Кретчмер на «U-99» и Шепке на «U-100» напали и потопили несколько отставших от конвоя кораблей. Они были только частью массированной группировки немецких подлодок, осуществлявших нападение на конвой, двигающийся к дому.

Они потеряли связь друг с другом, но судьба распорядилась так, что им пришлось встретиться возле конвоя HX112, в то время как мы шли на восток по направлению к опасной зоне, где суда чаще всего подвергались нападениям.

Шепке настиг нас первым. Незадолго до наступления полуночи 15 марта он подошел со стороны правого борта конвоя. Он буквально подкрался к нам примерно в миле на траверзе и выпустил «веером» 4 торпеды. Двумя минутами позже «Эродона» («Erodona») – танкер грузоподъемностью 10 000 тонн, перевозивший бензин, – вспыхнул ярким пламенем. Взметнувшийся над морем факел показался мне ослепительным. Затем послышался приглушенный взрыв. До этого я никогда в своей жизни не видел таких ужасных ночных катастроф. На капитанском мостике «Уолкера» мы в ужасе онемели. Было ясно, что у экипажа танкера нет ни одного шанса выжить.

Тут же с корабля зазвучали сигналы тревоги, и к месту катастрофы были направлены люди. В свете объятого пламенем танкера мы с отчаянием обозревали в бинокль последствия катастрофы, высматривали ответственную за нее подводную лодку. При этом мы двигались противолодочным зигзагом, стараясь охватить как можно большее пространство.

Ничего не было видно, и сигнал, посланный гидролокатором, не принес ответное эхо, которое позволило бы определить, в каком конкретно месте под водой находится лодка. Отсутствие сообщений от других кораблей эскорта свидетельствовало о том, что их попытки отыскать подлодку были столь же безуспешными. Сторожевому кораблю «Блюбелл» было приказано приблизиться к тонущему танкеру и проверить, остался ли кто в живых. Вскоре от «Блюбелл» пришло сообщение, что все топливо вылилось и ни одного живого человека не осталось.

Мы не могли выяснить, откуда была послана торпеда. Подлодка могла выстрелить с любой позиции, даже затесаться между судами конвоя. Корабли сопровождения расположились таким образом, чтобы прикрыть конвой со всех возможных направлений атаки.

Однако той ночью больше не было атак, и рассвет принес нам временное успокоение.

Тем не менее я с волнением ожидал наступления следующей ночи. Моя команда была полна решимости принять бой. Неужели мой первый рапорт в качестве командира эскортной группы будет содержать только грустную историю о потоплении судна и ничего о нанесении ответного удара и уничтожении подлодки?

Мы ожидали противника в течение всего светового дня в полной боевой готовности и напряжении, нам казалось, что над конвоем уже нависла тень неминуемой гибели.

Незадолго до наступления сумерек со «Скимитара», находившегося по правому борту от конвоя, был послан сигнал: «„Уолкеру“ от „Скимитара“. Субмарина просматривается в 6 милях впереди».

Предвкушение битвы охватило меня. Наконец-то мы получили возможность схватиться с врагом. Я отдал команду «Полный вперед» и, послав соответствующие сигналы с капитанского мостика, объединился с «Вэноком» и «Скимитаром».

Пока мы двигались к подлодке, она успела погрузиться, находясь в 3 милях впереди нас. Я выстроил свои немногочисленные силы в линию на расстоянии 1,5 мили друг от друга, для того чтобы подлодку могли достать наши «асдики», в каком бы направлении она ни пошла. Казалось, были все причины надеяться на успех, поэтому мы начали свою охоту с большим оживлением. Но, увы, наши поиски оказались тщетными. До самого наступления темноты мы так и не сумели установить контакт. Теперь нам следовало вернуться к конвою. Оставив «Вэнок» и «Скимитар» продолжать охоту по договоренности еще на два часа, я снова повернул «Уолкер» обратно.

Мы не позволяли нашему противнику подняться на поверхность воды, и сейчас радикальное изменение курса следования всего конвоя оставило бы его далеко позади. Ему бы пришлось потратить большую часть ночи, чтобы снова вернуться на атакующие позиции. Я даже не надеялся, что атаковавшая нас лодка появилась возле конвоя в гордом одиночестве, и предполагал, что этой ночью нас не оставят в покое. Но тогда я еще не понимал, насколько слабо мы, разрозненная кучка старых кораблей, выглядели на фоне элитных частей немецкого подводного флота и знаменитых асов Германии, с которыми нам предстояло сразиться.

Оставив «Вэнок» и «Скимитар» продолжать преследование нашего неуловимого противника, я повернул назад к конвою и вернулся на прежние позиции в 10 вечера. Шесть минут спустя мои опасения подтвердились яркой вспышкой и громким взрывом.

Наши тактические уловки провалились: завязалось сражение.

В течение следующего часа были торпедированы 5 судов. Я был близок к отчаянию и мучительно пытался найти хоть какой-нибудь выход, чтобы прекратить бойню. Пока наш конвой оставался единым соединением, корабли эскорта нервно рыскали вокруг, стараясь обнаружить практически невидимого врага. У нас была только одна надежда: засечь белую волну (след, оставляемый подлодкой), заставить противника погрузиться и, таким образом, дать возможность нашим гидролокаторам засечь подлодку и затем забросать глубинными бомбами. Все было подчинено решению этой задачи. Идя слегка извилистым курсом, я пытался обследовать каждую показавшуюся мне подозрительной точку окружающего пространства. Все приборы работали.

Нос «Уолкера» медленно покачивался. Внезапно я заметил тонкую струйку белой воды. Ее могло оставить только проходящее судно. Но никого из наших в той стороне не было. Ни у кого из нас не осталось сомнений: это должна быть подлодка! Я отдал приказ увеличить скорость до 30 узлов и изменить курс по направлению к цели. Внезапно подлодка обнаружила нас и резко погрузилась.

В фосфоресцирующий водоворот, оставшийся после нырнувшей подлодки, мы послали серию из 10 разрушительных глубинных бомб. Мы чуть было не опоздали: подлодка была так быстроходна, что нам едва удалось задеть ее верхнюю часть. Глубинные бомбы взорвались оглушительными хлопками, и гигантский столб воды взметнулся на высоту топ-мачты со стороны кормы. Спустя 2,5 минуты последовал другой взрыв, и оранжевая вспышка моментально появилась над поверхностью воды. Каждый из нас надеялся, что это было первое «убийство» подлодки.

Однако позже мы поняли, что это не так. Наши бомбы взорвались слишком глубоко, чтобы нанести подлодке смертельные повреждения, хотя мы были почти уверены в ее гибели, когда наш гидролокатор не обнаружил никакой связи с ней. Вскоре подошел присоединившийся к конвою «Вэнок» и предложил помощь. Я отказался, убежденный в том, что мы сами сможем безопасно покинуть арену сражения с соответствующей записью в вахтенном журнале, и приказал вернуться назад на прежние позиции.

Однако официально подлодка как полностью выведенная из строя в документах не значилась из-за отсутствия реальных тому доказательств. Я решил продолжить поиски гидролокатором до момента, пока обломки крушения не появятся на поверхности воды.

Ну что же, пусть будет так. Полчаса спустя мы добились контакта с реальной подлодкой. Оказывается, наша жертва вовсе не «убита», а совсем наоборот, подкрадывается к конвою, чтобы снова устремиться в атаку.

Вызвав «Вэнок» на помощь, мы выпустили в нашу цель серию глубинных бомб.

Глубинные бомбы тонули, поочередно одна за одной, взрывы следовали почти беспрерывно. Но лодка оказалась достойным и коварным противником. Она увертывалась и уходила от нас на глубине. Таким образом ей удалось избежать полного уничтожения, несмотря на значительные повреждения.

Вскоре вода уже кипела от взрывов, каждый из которых присылал эхо на наши гидролокаторы. И мы не могли опознать в хаосе звуков, где же находится наша цель. Нами овладело ощущение только лишь временного затишья перед бурей.

Некоторое время спустя я заметил на небольшом расстоянии покачивающиеся огни со спасательных шлюпок одного из затонувших кораблей. Поскольку мне необходимо было обнаружить и уничтожить врага, я ничем не мог помочь им сейчас. Мне было тяжело осознавать это, и я только надеялся, что, может быть, мне удастся потом оказать помощь в спасении экипажей.

Мне пришло в голову, что не так уж плохо на время покинуть место боевых действий. В этом случае командир вражеской подлодки мог бы подумать, что избавился от нас, и его бдительность бы притупилась. Поскольку «Вэнок» продолжал защищать нас, мы смогли остановиться и взять к себе на борт капитана и тридцать семь членов экипажа парохода «Дж. Б. Уайт».

Все говорило о том, что наступило время тихо и незаметно отправиться обратно на последнее предполагаемое месторасположение подлодки и при возможности уничтожить ее. Мы надеялись застать лодку на поверхности, «зализывающей раны».

Мы едва легли на курс, когда я заметил, что «Вэнок» быстро рванул вперед, и подумал при этом, что он, возможно, неправильно понял команду строго поддерживать постоянную скорость. Когда я отдал команду, которую должен был принять «Вэнок», старшина-сигнальщик заявил: «Сэр, он сигналил нам, но я не разобрал, что это за сигналы, поскольку они мерцали слишком слабо». Я понял, что «Вэнок» развил максимальную скорость и ушел далеко вперед. Но поскольку «Вэнок» был таким же «ветераном», как и «Уолкер», на его капитанском мостике неизбежно должна была начаться сильнейшая тряска.

Руперт Брей, стоявший на мостике рядом со мной, сказал: «Он, должно быть, обнаружил подводную лодку». Сразу же после этого по радиотелефону откликнулся «Вэнок», прислав лаконичный сигнал: «Протаранил и потопил подлодку».

То было блаженное мгновение для нас, счастливая кульминация затянувшейся битвы. Наконец-то мы добились хоть какого-то реванша за свои поражения.

Беспредельная радость царила на борту «Уолкера», и не в последнюю очередь радовались моряки с «Дж. Б. Уайта», у которых был свой личный счет к врагу. «Вэнок» взял на борт нескольких выживших членов экипажа подлодки, обследовал собственный корпус на предмет повреждений. А «Уолкер» в это время выполнял функции прикрытия.

Мы воспользовались образовавшейся передышкой, чтобы пополнить запас глубинных бомб. Команда, возглавляемая первым матросом Праутом, старалась изо всех сил поднять как можно больше громоздких, тяжелых снарядов со склада боеприпасов наверх. Возмущенные воды Атлантики швыряли корабль то вверх, то вниз, и частенько матросы оказывались по пояс в воде. Очень скоро, когда мы кружили вокруг «Вэнока», меня как будто ударило током. Я услышал голос оператора гидролокатора А. Б. Бэкхауза, который возбужденно сообщал, что вышел на контакт с подлодкой. Но я с трудом мог поверить в это, хотя бы потому, что на бескрайних просторах Атлантики внезапное появление другой подлодки на том же самом месте, где предыдущая только что пошла ко дну, практически нереально.

Но я отчетливо увидел в непосредственной близости от нас и «Вэнока» возмущенное водное пространство, которое, кажется, и не собиралось успокаиваться. Эхо, вернувшееся после сигнала гидролокатора, было не слишком отчетливое, и я поделился своими сомнениями с Джоном Лэнгтоном. Однако Бэкхауз не впал в уныние от этого факта и выглядел невозмутимым. «Мы определенно вышли на контакт с субмариной», – сообщил он, и затем я услышал отчетливое эхо. Не оставалось никаких сомнений в близости еще одной подлодки.

Предупредив людей на корме подготовиться к началу атаки теми бомбами, которые они успели поднять, мы вступили в сражение.

Этот бой был огромным испытанием для Джона Лэнгтона, человека предельно аккуратного, иногда раздражавшего других своей неизменной точностью. Но сейчас ему приходилось действовать самыми примитивными способами. По приказу открыть огонь было сброшено 6 глубинных бомб, то есть максимум того, что может быть выпущено одновременно. Как только они взорвались, «Уолкер» пошел на разворот для дальнейшего продолжения атаки. Но как только мы развернулись, с борта «Вэнока» поступил тревожный сигнал: «Подлодка всплыла на поверхность воды позади меня».

Свет прожектора «Вэнока» пронзил темноту ночи, освещая субмарину «U-99», чьи очертания были четко видны на фоне неба. Орудийные расчеты на обоих кораблях быстро открыли огонь. Слепящие вспышки из четырехдюймовых орудий и трассирующие снаряды из мелкокалиберного оружия выглядели довольно театральными. На самом деле их точность, прямо скажем, не была идеальной.

Особенное рвение в обращении с палубным вооружением проявляли наши гости с «Дж. Б. Уайта». Боеприпасы никто не экономил. Гильзы от снарядов летели на палубу в таких количествах, что она оказалась просто завалена ими. Но к счастью, очень скоро мы уже смогли прекратить стрельбу, поскольку с подлодки пришел сигнал, означающий, что она тонет. Таким образом, стало понятно, что операция завершена. Убедившись, что лодка больше не представляет для нас опасности, мы подготовили к спуску на воду шлюпку на тот случай, если будет возможность захватить ее. Но как раз в это время команда покинула корабль, и субмарина быстро погрузилась на дно.

Я выполнил маневр таким образом, чтобы обойти плывущих немцев. Дрейфуя к ним, мы подняли матросов на борт корабля. Некоторые из них были к тому моменту совершенно окоченевшими после пребывания в ледяных северных водах. Большинству из них наверняка никогда не удалось бы спастись, если бы не мы. Один из немцев уже не подавал признаков жизни, и было решено похоронить его в море, когда кто-то предложил попытаться поместить его в камбуз, где было тепло, – и благодаря этому тот скоро вернулся к жизни. Этот старшина, назвавшийся Касселем, впоследствии оказался неоценим как переводчик и посредник. Ему довелось испытать все приключения, выпадающие на долю военнопленного.

Последним, кого мы подняли на борт, был, очевидно, капитан, если судить по фуражке, плотно сидевшей на его голове и указывавшей на его принадлежность к высшему офицерскому составу. Скоро мы обнаружили, что захватили в плен действительно солидную фигуру. Этим капитаном оказался Отто Кретчмер, ведущий ас подводного флота, обладатель Рыцарского креста с дубовыми листьями и лидер по объему потопленного тоннажа.

Когда он поднялся на нашу палубу, произошел занятный случай. К своему удивлению, Кретчмер обнаружил, что цейссовский бинокль, сделанный по специальному заказу Дёница[4] в качестве презента немецким военным асам, все еще висит на его шее. Кретчмер всегда клялся, что ни один враг никогда не поднимется на борт его корабля и ни один враг никогда не завладеет этим биноклем. Это было главное, за что он поручился, и сейчас пытался выкинуть бинокль за борт. Но было уже слишком поздно. Питер Старди быстро выхватил бинокль из рук Кретчмера, и он очень скоро оказался на капитанском мостике, где я заявил свои права на него как на военный трофей. Вплоть до конца войны этот бинокль был моим неоценимым помощником и сыграл свою роль в уничтожении некоторых преемников Кретчмера.

Тем временем конвой, наконец-то свободный от преследователей, гордо двигался вперед, и настало время разделиться. В тот момент, когда мы ложились на курс и гадали, будет ли противник атаковать еще, наблюдатель внезапно крикнул: «Вспышки, азимут Грин 10». Однако даже беглый взгляд показал, что это луна на ущербе поднимается над поверхностью моря восточнее нас, и напряжение, овладевшее каждым из нас, сменилось взрывами хохота. День святого Патрика, который начался так жестко для нас, в конце концов принес нам победу, подсластившую то чувство горечи, которое мы испытывали в начале дня.

Ко мне на капитанский мостик время от времени поступали новости, как ведут себя наши пленные, оправились ли они от шока и чувства опасности. Сам Кретчмер был помещен ко мне в каюту, находившуюся в кормовой части судна. Там он очень скоро погрузился в глубокий сон истощенного человека. Из остальных только помощник командира, фон Кнебель-Добериц, вел себя весьма высокомерно. Мы знали, что можно ожидать от отъявленного наци, и вынуждены были бдительно охранять его.

Бумаги, обнаруженные при некоторых пленниках, были вырезками из немецких журналов, они расхваливали подвиги экипажей подлодок, называя их всех «морскими волками». Другим документом, представляющим большой интерес, был рисунок, показывающий двигающийся конвой и в середине подлодку, торпедирующую суда прямой наводкой. Это говорило о том, что тактические действия Кретчмера представляли собой нечто в этом роде. Подтверждение тому пришло вскоре от капитана «Дж. Б. Уайта», который отчетливо видел «U-99» между колоннами конвоя, и в тот момент, когда он разворачивал свое судно, чтобы попытаться ее протаранить, ему был нанесен удар двумя торпедами, после чего он полностью остановился.

Тогда мы поняли, почему вся наша бдительность после начала атаки оказалась бесполезной.

Все повреждения были нанесены только одной подлодкой – «U-99», которая находилась примерно посередине нашего конвоя. Другая подлодка, очевидно, затонула предыдущим вечером. Она ускользнула от наших поисковых устройств, на высокой скорости поднялась на поверхность воды, чтобы догнать конвой, и тем самым обманула сама себя, став заметной на окружающем фоне. Что случилось с тремя другими подлодками, которые, как было установлено, взаимодействовали между собой, мы никогда не узнаем, но, разумеется, им не удалось успешно завершить нападение. Вероятно, резкое изменение нашего курса после наступления темноты позволило нам от них избавиться, что также случалось и при других столкновениях.

При дневном свете было возможно свободно обмениваться сообщениями с Джоном Денизом, членом команды «Вэнока». Мы испытали чувство глубокого удовлетворения, когда услышали, что другой нашей жертвой стала подлодка «U-100» под командованием Иоахима Шепке, второго по счету после Отто Кретчмера по количеству потопленного тоннажа. Уничтожение двух асов за одну ночь – это существенный улов. Атаками «Уолкера» и «Вэнока» «U-100» был навязан бой на поверхности воды; при этом подлодка надеялась исчезнуть с поверхности воды, думая, что мы ей предоставим такую возможность.

Одной из отличительных черт этого сражения было то, что «U-100» была обнаружена, впервые в истории, примитивным и крайне неэффективным радаром, установленным на «Вэноке».

Последние минуты существования «U-100» были весьма драматичными. Когда Шепке, стоя в боевой рубке, увидел «Вэнок», стремительно надвигающийся на него, он поспешил успокоить своих людей: «Не беспокойтесь, все в порядке, он останется позади нас». Вне всяких сомнений, он был введен в заблуждение особой маскировочной окраской «Вэнока», и несколько секунд спустя он принял ужасную смерть, буквально раздавленный между носом корабля и приборами наблюдения.

В течение дня мы догнали свой конвой и, поскольку все было спокойно, решили вывести наших пленников на палубу и посмотреть на них. Было забавно видеть выражение уныния на их лицах, когда они разглядывали множество океанских судов, двигавшихся как единое целое, как будто ничего не случилось. Мы сочувствовали и переживали за блестящих капитанов этих судов, которые непреклонно держались на своих позициях в конвое, хотя интуиция, должно быть, побуждала каждого в темноте поскорее вырваться прочь из опасной зоны.

На первый взгляд, казалось бы, здравое решение. Однако на практике это означало почти верную катастрофу.

Кретчмер, также стоявший в этот момент на квартердеке, поднятой верхней палубе в кормовой части судна, пристально, с неподдельным интересом смотрел на символ нашего корабля – подкову. Повернувшись к «шефу» Озборну, он заметил:

– Какое странное совпадение! Моя лодка тоже плавала под символом подковы, правда, она висела концами книзу.

– Да, капитан, – ответил шеф, – а по нашему убеждению, подкова, подвешенная концами вверх, приносит удачу в сражении, и в нашем с вами случае это, кажется, истинная правда. – Такой ответ вызвал у нашего узника лишь печальную усмешку.

Тем временем на борту корабля и пленные, и те, кто их в плен захватил, обосновались вместе и вели себя более или менее дружелюбно по отношению друг к другу в условиях ограниченного пространства. Правда, следует напомнить, что, помимо почти всего экипажа «U-99», на нашем борту жили также члены команды «Дж. Б. Уайта», которые, повторюсь, имели личный счет к врагу. Поэтому временами их требовалось удерживать от приближения к немцам. Что касается необходимости содержания пленных в строгой изоляции, то на моем корабле, хоть и маленьком, такой проблемы не было.

В кают-компании всегда толпились офицеры с «Дж. Б. Уайта», поэтому немцы и офицеры моего корабля в часы отдыха едва находили для себя свободное пространство, чтобы лечь. Пока немцы приходили в себя, Джон Лэнгтон, озабоченный тем, чтобы на судне не было случаев пневмонии, заказал им виски. Фон Кнебель-Добериц надменно отказался от своей порции и демонстративно приказал всем остальным не пить вместе с нами. Он завершил эту процедуру отдачей нацистского салюта и выкриком: «Хайль Гитлер!» Канонир Чаплин злобно посмотрел на него и предупредил, что если он дорожит своей жизнью, то пусть впредь воздержится от подобных выходок. Остальных пригласили выпить, и после небольшого замешательства они приняли приглашение и слегка расслабились. Наши офицеры не сумели воздержаться от нескольких мелких, но язвительных шуток.

Пока военная форма наших пленников просушивалась, в качестве трофеев были взяты не только медали и ордена, но даже пуговицы-крылья. Когда же немцы обнаружили их исчезновение, начались массовые недовольства. Дело в том, что правила обращения с военнопленными запрещают конфискацию орденов и медалей, и Питеру Старди пришлось потратить немало усилий, чтобы убедить похитителей вернуть награды. Правда, пуговицы-крылья не были возвращены, и я так и не узнал, как же немцы смогли обходиться без них.

Поскольку кают-компания была занята, наши гости были вынуждены поселиться даже в моей каюте. Мой старший инженер, Озборн, человек, умеющий «наводить мосты», получил троих подопечных: Кретчмера, капитана и старпома с «Дж. Б. Уайта». Вместе они составляли довольно-таки необычную комбинацию. В дополнение к ним был приставлен вооруженный часовой.

Позднее Озборн все время повторял, что это был единственный случай за всю войну, когда возникла столь занятная ситуация.

От Кретчмера нам удалось узнать очень мало, и еще долгое время для нас оставалось загадкой, почему же он совершил такую грубую ошибку. Была ли у него назначена встреча с «U-100», или же он пытался прийти на помощь своим товарищам? Уже много времени спустя я узнал от Кретчмера правду относительно его просчетов и понял, насколько удачлив был я сам. Для «U-99», которая полностью израсходовала все свои торпеды, не было никакого другого пути, кроме как тихо вернуться домой и быть восторженно встреченной. Кретчмер же даже не подозревал, что находится в непосредственной близости от эскорта. И только когда лодка всплыла на поверхность, вахтенный офицер внезапно увидел «Уолкер» или «Вэнок» (он не разобрал точно). Лодка немедленно и с шумом стала погружаться обратно.

Получилось так, что, произведя шум своим моментальным погружением, подлодка тем самым была засечена нашими гидролокаторами, и ее судьба была предрешена. Первый контакт был весьма слабым, но на глубине мы четко определили ее местоположение при помощи нашего гидролокатора. Сам Кретчмер сокрушался по поводу нелепого решения своего вахтенного офицера о погружении, которое было прямо противоположно его личным установкам начать сражение, обнаружив противника.

Но несомненно, дни его удач подошли к концу. Этой ночью подкова, висящая концами книзу, стала предвестником беды.

Кретчмер производил впечатление человека, далекого от фанатичного поклонения гитлеризму, что не явилось для нас неожиданностью. На самом деле, будучи профессиональным военно-морским офицером и искусным военным, он имел примерно такое же отношение к политике, как и мы, и предпочел ограничить круг своих обязанностей чисто военными действиями, предоставив политикам решать остальные проблемы. Он часто сетовал, что политики вносят в естественный ход событий массу беспорядков. Кретчмер хорошо говорил по-английски и был неплохо знаком с жизнью англичан, поскольку обучался в университете города Эксетера незадолго до начала войны. Он открыто восхищался англичанами и очень огорчался, что «двум прекраснейшим нациям в Европе приходится убивать друг друга».[5]

На следующий день конвой достиг вод Минча. «Уолкеру» и «Вэноку» было приказано следовать вперед, для того чтобы высадить на сушу наших пленников. Когда мы услышали срочные позывные, запрашивающие нас о подробностях операции, стало ясно, что дома уже все знают о нашем успехе и он произвел в некотором роде сенсацию. Наконец-то была прервана череда поражений в ночных сражениях с немецким подводным флотом. Хотя это произошло не только именно благодаря нашему успеху. Впервые стал очевидным тот факт, что немецкие подлодки уязвимы для наших приборов. Таким образом был сведен на нет главный недостаток британских военных кораблей в ночных «визави» с неуловимым противником.

Наше прибытие в Ливерпуль было триумфальным. Мой избитый и просоленный морскими водами маленький пароходик причалил к Королевской пристани, обычно предназначенной для швартовки более именитых кораблей. Нас приветствовал главнокомандующий сэр Перси Нобль и многие его коллеги, все преисполненные желания высказать нам свои поздравления.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.