Свои и чужие

Свои и чужие

Беспрецедентный политический скандал разразился в Берлине в самом начале марта 1929 года. Практически все городские газеты, вне зависимости от их приверженности тем или иным идейным и нравственным ценностям, протрубили на всю страну, что полиция арестовала группу русских эмигрантов, промышлявших продажей сфальсифицированных документов.

Под прицел провокаторов, как утверждали многие журналисты, попали многие государственные чиновники, включая дипломатов, сотрудников разведок и органов борьбы со шпионажем, а также известные политические деятели из европейских стран и США. В частности, «точечные» удары наносились по сенатору Вильяму Бора, который уже не один десяток лет представлял в законодательном органе штат Айдахо, а последние годы возглавлял комитет по международным делам. Он придерживался мнения о целесообразности для американцев установить дипломатические отношения с Советским Союзом и активно действовал в этом направлении.

Аналогично поступал и сенатор Джордж Норрис, чем также привлек к себе внимание противников Советской власти из числа белоэмигрантов. Они-то, судя по всему, и запускали в оборот поддельные документы, из коих становились ясны «истинные» мотивы поведения Бора и Норриса — получение от представителей СССР крупных денежных сумм.

У арестованных по делу были проведены обыски, результаты которых подбросили еще одну охапку хвороста в разгорающийся скандал. Полицейский комиссар Венцель сообщил жаждущим сенсаций журналистам, что в одной из квартир на Потсдамштрассе обнаружена настоящая фабрика по производству фальшивок — печати, штампы и бланки советских учреждений, известных далеко за пределами России, таких, как Государственное политическое управление (ГПУ), Разведупр штаба РККА (военная разведка), а также пугающий всех обывателей монстр — Коммунистический Интернационал (Коминтерн). Сыщики берлинского Полицай-президиума нашли также картотеку, содержащую фотографии и подробные сведения о более чем пятистах представителях внешнеполитических, торговых и разведывательных служб СССР, а также деятелях Коминтерна.

Фамилию хозяина квартиры и, по всей вероятности, владельца архива, а также «лаборатории» полицейские скрывать не стали. Им оказался действительный статский советник, бывший следователь по особо важным делам Владимир Григорьевич Орлов.

Этой информации было больше чем достаточно для пронырливых репортеров. Уже на следующий день биографию арестованного расписывали, что называется, в красках — отдельные правдивые сведения тонули в выдумках и сплетнях. Особо старались сотрудники печатного органа Коммунистической партии Германии — газеты «Роте фане». К удивлению многих, в том числе и русских эмигрантов, на ее страницах появились даже хвалебные отзывы о берлинской полиции, ранее всячески дискредитируемой, определяемой не иначе как орудие классового господства врага всех трудящихся — буржуазии.

А в Советском Союзе тон задавала газета «Известия», основывая свои сообщения на сведениях Л. Кайта, собственного корреспондента в столице Германии. Вот лишь некоторые заголовки почти каждодневных, в течение четырех месяцев, статей: «Новая вакханалия фальшивок», «Фальшивки без конца», «Берлинский «фабрикант» фальшивок Владимир Орлов» и т. д.

Прошло всего три дня со времени ареста В. Г. Орлова, а советский прокурорский работник В. В. Ульрих, печально известный нынешнему поколению читателей как «гробовщик» на судебных процессах 30-х годов, выступил в государственном официозе с большой статьей о нем, обрисовав гражданам СССР «звериный облик» этого ярого противника большевиков и вообще коммунистической идеологии.

Судя по статье, соответствующие «компетентные» органы давно держали в поле зрения бывшего следователя, считали его одним из злейших врагов Советского Союза.

Вероятно, так же, как и персонаж булгаковского «Собачьего сердца» профессор Преображенский, Владимир Орлов не любил пролетариат. Но наверняка можно сказать, что во много раз сильнее он не любил тех, кто правил от имени пролетариата в Советской России, а потом и в СССР.

Многих известных революционных деятелей он знал довольно близко в петроградский период своей жизни, ясно понимал основу их действий, когда моральным считалось все, что способствует укреплению новой власти, разжигает пожар мировой революции. Поэтому в своих поступках, сначала в качестве белогвардейского подпольщика, а затем руководителя органов разведки белой армии и эмигрантских структур, Орлов использовал весь арсенал средств тайной борьбы. Одним из этих средств были активные дезинформационные мероприятия, в том числе с использованием фальсифицированных документов.

Ничего нового он тут не изобрел. Достаточно вспомнить работу резидентуры французской разведки в Петрограде в 1917 году, когда ей удалось продвинуть в печать сведения о большевистских лидерах, которые якобы являлись банальными агентами германского генерального штаба. Нечего и говорить о так называемом письме Зиновьева, сфабрикованном русскими эмигрантами по заданию английской разведки. Итогом реализации этой дезинформационной операции стало падение кабинета лейбористов, усиление гонений на британскую компартию.

Как известно, в период Второй мировой войны американские разведслужбы издали книгу, в которую включили выдуманные эпизоды из биографии бывшего начальника немецкой разведки Вальтера Николаи, а сотрудники НКВД арестовали его в послевоенной Германии, основываясь именно на дезинформационных данных из этой книги.

Активные информационные мероприятия проводила и советская разведка, для чего в ее структуре образовали соответствующее подразделение. Решение об этом было принято на самом высоком уровне. 11 января 1923 года вышло постановление Политбюро и ЦК РКП (б) о создании при ВЧК—ГПУ специального межведомственного бюро по дезинформации. В Дезбюро, кроме представителей ГПУ вошли ответственные сотрудники ЦК партии, Наркомата по иностранным делам, Реввоенсовета и Разведупра штаба РККА.

Однако вернемся к берлинским событиям 1929 года. Случилось то, что должно было случиться рано или поздно. Чекистская резидентура в Берлине, что называется, вчистую переиграла Владимира Орлова. В истории тайных войн он остался фальсификатором и шарлатаном, готовым за деньги «пуститься во все тяжкие».

А те, кто победил его в жесткой схватке, были соответствующим образом оценены руководством — кто деньгами, кто именным оружием, а некоторые удостоились звания «Почетный чекист».

К сожалению, большинство из них, пройдя в конце 30-х годов через кабинеты следователей и особые совещания, трибуналы, закончили свою жизнь как «враги народа». После смерти Иосифа Сталина их реабилитировали, но долгие годы не упоминали в исторических исследованиях, поскольку считались они бойцами незримого фронта. Об отдельных из них читатель вообще узнает впервые.

Мало что известно и об объекте их конспиративных действий.

Кем же был в действительности «герой» трескучей и широкомасштабной газетной кампании, какие его деяния заставляли разведки и контрразведки СССР, Англии, Франции, Польши, Германии, некоторых других стран и даже русских эмигрантских организаций заводить на него досье, собирать любую, желательно компрометирующего свойства, информацию, проводить специальные акции по устранению Орлова с арены тайной борьбы?

Хотя существует книга, написанная Орловым в 1929 году, где он живописует отдельные эпизоды своей биографии. Мы не берем ее за основу по вполне понятной причине. Дело в том, что эта книга, опубликованная под броским названием «Секретное досье», лишь по форме биографична, а по сути являет собой яркий пример памфлета с сильным антибольшевистским пропагандистским зарядом. Политически насыщенная публицистика сложно переплетается в орловском произведении с иронией и гиперболизацией, он берет из известных событий только те, что выгодны для обличения конкретных советских деятелей и работников Коминтерна. О точности описания фактов говорить не приходится. Поэтому только отдельные приведенные Орловым пассажи, проверенные по другим источникам, заслуживают доверия и использованы в настоящей работе.

Варшава

Владимир Григорьевич Орлов родился, согласно оставленным им биографическим данным, в 1882 году в Зарайском уезде Рязанской губернии. Вскоре семья обедневших дворян Орловых решила перебраться на запад Российской империи — в Польшу. Решение родителей Владимира предопределит во многом его дальнейшую судьбу, по крайней мере, то обстоятельство, что юный переселенец всю сознательную жизнь будет в гуще криминальных, политических и шпионских дел сперва как следователь, потом как крупный врангелевский контрразведчик и уж затем как самостоятельный, но активный борец с международной опасностью — интернациональным коммунистическим движением.

В отличие от тихой, провинциальной Рязани, Варшава представляла собой кипящий котел политических страстей. Без преувеличения можно сказать, что польская столица стала чемпионом в империи по количеству совершенных на ее улицах и площадях террористических актов. Социал-демократы, эсеры, различные националистические группировки, действовавшие здесь, были едины в одном — в ненависти к царским властям, к царской администрации, к военным, особенно к судебным деятелям, жандармам и полицейским.

Отражением ситуации являлись настроения в молодежной среде. Достаточно сказать, что одну гимназию вместе с Владимиром Орловым посещали известные впоследствии террористы — сын околоточного надзирателя варшавской полиции и польки из шляхетской семьи Иван Каляев, а также будущий руководитель «Боевой организации» эсеровской партии, военный министр Временного правительства, организатор антисоветского подполья Борис Савинков.

Недаром одно из первых «отделений по охранению общественной безопасности», называемых в народе «охранками», было учреждено в Варшаве еще в 1902 году.

Пройти школу политического розыска в польской столице, а тем более руководить отделением, считалось среди жандармских офицеров серьезной заявкой на продвижение по службе в Департаменте полиции. Здесь действительно ковались кадры агентуристов, способных проникать в самые законспирированные революционные организации, разлагать их изнутри, парализуя тем самым опасную деятельность, наносящую реальный ущерб интересам Российской империи.

Среди руководителей варшавского охранного отделения следует выделить Павла Павловича Заварзина, с которым перед Первой мировой войной пришлось бок о бок работать Орлову. Уникальный специалист в области розыскной деятельности, Заварзин прославился тем, что сумел склонить к секретному сотрудничеству с политической полицией одного из лидеров социал-демократов — Романа Малиновского. Позднее, уже будучи в эмиграции, Павел Заварзин подготовил свои воспоминания о работе. Этот труд, без преувеличения расцениваемый как учебное пособие по конспиративному выявлению, а затем и пресечению деятельности противоправительственных элементов, под названием «Работа тайной полиции», пользовался популярностью среди жандармов.

В Польше, кроме того, дислоцировался самый передовой по боеготовности военный округ — Варшавский. Понятно, что его штабы, гарнизоны и укрепленные сооружения являлись объектом первоочередного внимания разведывательных служб потенциальных противников России — Германии и Австрии. Отсюда и ускоренное развитие контрразведки штаба округа, формирование ядра квалифицированных «охотников за шпионами», чинов прокуратуры и следователей, специализировавшихся на раскрытии вражеских козней. По числу выявленных и арестованных в довоенный период иностранных агентов контрразведка Варшавского округа далеко опередила своих коллег. Реальную опасность от шпионской деятельности в этом регионе хорошо осознавали в Петербурге. Недаром, как указывал в своей книге начальник варшавской окружной контрразведки полковник Николай Батюшин, отпуск средств из государственной казны на секретные расходы составлял почти 34 тысячи рублей в год, что значительно превосходило соответствующие расходы штабов Московского и Петербургского округов.

С целью повысить бдительность военнослужащих и гражданского населения сообщения о разоблачении шпионов систематически публиковались в газетах.

Можно предположить, что подобные публикации не остались без внимания выпускника гимназии Владимира Орлова и, возможно, в какой-то степени подтолкнули его к поступлению именно на юридический факультет Варшавского университета.

Усердному, пытливому студенту, не отвлекавшемуся, подобно многим другим, на участие в разного рода тайных кружках и обществах, учеба давалась сравнительно легко. Досрочно сдавая экзамены, он выкроил время на поездку в Северо-американские соединенные штаты и прошел там дополнительный курс по криминалистике, уголовной регистрации и постановке учета в следственной сфере.

Не получая денег от родителей, Владимир Орлов вынужден был работать по вечерам наборщиком в типографии и даже матросом на мелких портовых судах. Забегая вперед, отметим, что морской эпизод в его биографии классически использовали сначала некоторые эмигрантские деятели, а затем советские «восхвалители» Коминтерна. Не обошли вниманием сей факт даже нынешние историки.

Дело в том, что с 1907 по 1912 год в Одессе действовала подпольная организация черноморских моряков. Она издавала свою газету — «Моряк», создала крепкие ячейки в некоторых иностранных портах, в том числе в Константинополе и Александрии, наладила транспортировку революционной литературы в Россию. С помощью английской полиции и при деятельном участии секретного сотрудника Одесского охранного отделения, значившегося в полицейской картотеке под псевдонимом Американец, нелегальная организация была разгромлена, многие члены ее осуждены и сосланы на поселение в Сибирь.

Уже после Февральской революции допрошенные Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства бывшие директора Департамента полиции Сергей Евлампиевич Виссарионов и Степан Петрович Белецкий показали, что Американец — это человек, связанный с торговым флотом, бывавший в Америке. Для обличителей вчерашних «сатрапов царского режима» большего и не требовалось. Орлов на торговых судах работал? — да, и в Соединенных Штатах бывал — факт, как говорится, налицо. Вот и приклеили Орлову кличку Американец. Для пущей убедительности связали его по «тайной службе» с полковником Павлом Заварзиным, который действительно служил в те годы начальником Одесского жандармского управления, а позднее Варшавского.

Дело сделано. Сфабрикованная об Орлове информация не раз в течение многих лет воспроизводилась в прессе, статьях и книгах советских и зарубежных авторов.

Чтобы поставить точку в этом вопросе, отсылаем читателя к изданному еще в 1918 году эсером В. Агафоновым сборнику «Заграничная охранка», где черным по белому написано, что Американец — это редактор того самого журнала «Моряк» — Антон Попов (он же Семенов), секретный сотрудник полиции, выдавший одесскую организацию революционных матросов. Так что Орлов в этом деле был ни при чем и ярлык провокатора носил незаслуженно.

Карьера судебного следователя

Завершив учебу, Орлов переезжает на жительство в Москву и назначается на первичную должность в государственной службе по линии ведомства юстиции — референдарием в Московском окружном суде. В его обязанности входило присутствовать на заседаниях и фактически продолжать совершенствовать свои юридические познания, применительно к практической юриспруденции. Эта своего рода стажировка увенчалась бы продвижением по службе и занятием поста младшего судьи.

Прогнозируемые шаги по служебной лестнице прервала разразившаяся в 1905 году русско-японская война.

Движимый патриотическим чувством, он, как и многие его сверстники, добровольно поступает на военную службу, добиваясь отправки на фронт. Вскоре недавний студент оказался в действующей армии, в Манчжурии. По сохранившимся отрывочным сведениям сложно определить, участвовал ли мобилизованный юрист непосредственно в боевых действиях. По логике вещей, командование не могло не учитывать наличие у него университетского диплома 1-й степени, и поэтому он, скорее всего, был определен для прохождения службы в штабные подразделения либо в военно-судебные органы. Как бы там ни было, свою фронтовую отметку в виде контузии от разрыва снаряда он получил и в 1906 году демобилизовался по состоянию здоровью в звании прапорщика крепостной артиллерии.

Молодой юрист с фронтовой закалкой — это то, что было нужно главе Варшавского судебного округа.

Прокурорские и следственные работники в Польше, особенно расследующие политические дела, находились в зоне повышенного внимания боевиков из революционных и националистических организаций.

Фактически в Польше как бы схлестнулись два национализма — русский и польский. Именно такие взаимоотношения между двумя нациями стали фоном для политического террора различных польских партий против представителей русской администрации. Еще до начала первой русской революции «Польска партия социалистична — пролетариат» ввела в свою программу террор в качестве тактического средства борьбы с царизмом. А в ходе революции практически все польские политические партии приступили к созданию своих боевых организаций.

Ближайшей целью вдохновителей террора являлось создание атмосферы страха в среде русской администрации и одновременно иллюзии безнаказанности, героизма и жертвенности в среде революционеров.

Словно специальным сигналом к расширению масштабов террора стала полицейская акция по захвату одной из нелегальных типографий в Варшаве в апреле 1904 года. В ходе операции социал-демократ Марцин Каспшак оказал ожесточенное сопротивление — убил двух и ранил трех полицейских. По приговору суда он в 1905 году был казнен. Позднее Феликс Дзержинский вспоминал, что «выстрелы Каспшака, как электрическая искра, разбудили рабочие массы и призвали их под знамена активной борьбы».

Владимира Орлова назначили судебным следователем в Лодзь. Все, кто служил в городе в административных органах — в суде, полиции и жандармерии, находились под сильнейшим впечатлением от лодзинских событий всего годичной давности. Тогда рабочие предприятий города после расстрела демонстрации подняли вооруженное восстание. Разгорелись ожесточенные уличные бои, в ходе которых погибло много восставших. Не обошлось без жертв и со стороны властей.

Офицеры охранного отделения и полицейские работали не покладая рук, выявляя зачинщиков кровавых событий. Многие деятели революционного подполья были арестованы, и теперь проводилось расследование происшедшего.

В своих биографических заметках Орлов не упоминает о конкретных уголовных делах, которые поручались ему в то время. Однако твердо можно сказать, что университетские знания и дополнительная учеба в Америке даром не пропали. По меркам судебного ведомства, он делает неплохую карьеру, переходя на все более сложные участки работы в разных городах Польши.

Уже в 1911 году Владимир Орлов занял должность следователя в Варшаве.

Именно в этот период в столице Королевства Польского он впервые встретился с человеком, незримый поединок с которым продлится почти два десятка лет. Феликс Эдмундович Дзержинский — так звали его визави.

В 1912 году по поручению начальства Орлов приступил к расследованию исключительно важного дела о подстрекательстве к мятежу. В ходе проведенных по материалам политической полиции обысков удалось найти тайник с дневниками одной молодой польки — Кристины Швентоховской, из которых явствовало, что она принадлежит к тайной боевой организации и осуществляет связь между подпольными группами в Варшаве, Кракове, Лемберге и даже в Закопоне — городе на австрийской территории. Через Кристину вышли на ее сподвижницу Галину Мисчер. Как выяснилось, обе они контактировали с известными революционерами — Тадеушем Длугошевским и Феликсом Дзержинским. Найти их было делом техники для охранного отделения. Вскоре оба конспиратора оказались в мрачной камере № 12 десятого павильона Варшавской цитадели.

Длугошевский образно описал чувства новых узников в своем стихотворении:

Здесь каждая стена в крови,

Но ран не видно в белом камне,

Хоть не звучит, как бы живая,

Воспоминаньем ночи мрачной,

Легендой о веревке смертной,

Прошедших дней и настоящих,

Больших надежд и горьких слез.

Следствие продолжалось восемь месяцев. Владимир Орлов добросовестно искал улики против Дзержинского и его товарища. Что-то удалось доказать, однако некоторые факты не подтверждались собранными материалами и были столь же добросовестно исключены из обвинительного заключения. Дальнейшие события, как мы увидим несколько ниже, подтвердили корректность следствия и его объективность.

В своей книге «Секретное досье» Орлов писал: «…Я должен сказать, с какого-то момента начал симпатизировать им обоим. Когда они просили меня об услугах, я с удовольствием шел им навстречу, потому что получал удовольствие от общения с этими, как оказалось, достаточно образованными и, в некотором роде, культурными людьми. Например, я следил за тем, чтобы во время длительного следствия пищу им доставляли из столовой офицеров-артиллеристов и чтобы они регулярно получали папиросы и газеты».

Феликс Дзержинский находился под следствием еще год, но с ним уже работал другой следователь. Суд состоялся только 29 апреля 1914 года. Будущего председателя ВЧК приговорили к трем годам каторги. Не прояви Владимир Орлов принципиальности и объективности при производстве следственных действий, решение суда могло бы быть и более жестким.

Шпионские дела

Расследуя политические преступления, Владимир Орлов не раз сталкивался с фактами, когда революционеры укрывались на территории соседней Австрии, имели контакты с пограничными и жандармскими офицерами. Это наводило на мысль о возможности использования подпольщиков иностранной разведкой.

Он хорошо помнил, как в год, когда оканчивал юрфак Варшавского университета, разразился страшный скандал. По городу среди русской общины распространились слухи об аресте высокопоставленного военного за шпионаж в пользу Австрии. Слухи имели под собой реальную почву. На основании материалов политической полиции командование пресекло враждебную деятельность старшего адъютанта инспекторского отделения окружного штаба подполковника Гримма. Измена Отечеству со стороны офицера была явлением из ряда вон выходящим, поэтому скрыть сей факт, утопить его в отчетности среди дисциплинарных проступков и даже уголовных преступлений, совершенных военнослужащими округа, представлялось делом совершенно безнадежным. Но и афишировать предателя никто не собирался. Через некоторое время страсти улеглись. Гримм получил своё и направился под конвоем на каторгу отбывать долгий срок наказания.

Это был первый в России в XX веке шпионский процесс. Многие военные и юристы поняли, что дальше без специального контрразведывательного аппарата армия существовать не может, и в рапортах начальству предлагали конкретные организационные меры.

Ввиду секретности дела они не знали о существовании в столице так называемого разведочного отделения, хотя оно функционировало уже больше года.

Историки любят точные даты. Мы называем ее — 3 февраля 1903 года по новому стилю.

Тогда военный министр генерал-адъютант Алексей Николаевич Куропаткин представил Николаю II на «соизволение» строго секретный шестистраничный доклад, который в течение нескольких месяцев тщательно готовил узкий круг специалистов Военно-ученого комитета Главного штаба русской армии.

Непосредственное обращение к царю не являлось, конечно, событием исключительным. Еще со времен Александра II существовал порядок, согласно которому все дела министерств военного, морского и иностранных дел император рассматривал лично, обсуждал их, что называется, с глазу на глаз с высшими должностными лицами.

Что касается тайных дел, то заведенный порядок соблюдался неукоснительно и при последнем царе.

В докладе его составители, имея в виду сложность поимки иностранных агентов, писали: «Между тем, судя по бывшим примерам, обнаружение государственных преступлений военного характера до сего времени у нас являлось делом чистой случайности, результатом особой энергии отдельных личностей или стечением счастливых обстоятельств, ввиду чего является возможность предполагать, что большая часть этих преступлений остается нераскрытыми и совокупность их грозит существенной опасностью государству в случае войны…»

А война с Японией была уже не за горами.

Начало XX века дает нам массу примеров удачных или неудачных тайных агентурных (именно агентурных) акций со стороны всех крупных европейских держав. О предателе Гримме мы уже напомнили. Русская разведка несколько лет спустя обзавелась в Вене ценным источником — полковником Альфредом Редлем, который занимал одно время должность начальника агентурного отделения разведывательного бюро австрийского генштаба.

А как же действовать разведывательным органам иначе? Появление новых, значительно более разрушительных, видов оружия, нарастание противостояния коалиций государств — все это подталкивало генштабистов активизировать разведку, усиливало их стремление получать информацию заблаговременно и, по возможности, из тех центров, где сконцентрировались особо важные секретные сведения.

Действие, в свою очередь, рождало противодействие в виде создания специальных контрразведывательных органов.

В своем докладе военный министр А. Н. Куропаткин предлагал, в частности, учредить при Главном штабе «Особое разведочное отделение» (термин контрразведка утвердился не сразу. — А. З.). Мыслилось, что орган этот будет небольшой — шесть—семь штатных агентов, делопроизводитель, писарь, а возглавит отделение штаб-офицер в чине майора или подполковника.

Чтобы обеспечить тайну самого факта существования органа по борьбе со шпионажем, Куропаткин предложил не создавать его официально, а личный состав сотрудников именовать «состоящим в распоряжении начальника Главного штаба».

Задача отделения, по мнению авторов доклада, должна была заключаться, прежде всего, в «установлении негласного надзора за путями тайной военной разведки, имеющими исходной точкой иностранных военных агентов и конечными пунктами лиц, состоящих на государственной службе внутри страны».

Финансирование контрразведки как конспиративной организации скрывалось за формулой — «на известное Вашему Императорскому величеству употребление».

Не отпуская министра, царь внимательно изучил доклад и наложил лаконичную резолюцию: «Согласен».

Хлопоты по созданию контрразведывательного органа продолжались до июня, и с этого месяца, можно считать, началась его работа.

Поскольку офицеров, опытных в деле негласного розыска, в штабе не имелось, то по договоренности с Департаментом полиции в военное ведомство прикомандировали ротмистра корпуса жандармов, бывшего начальника Тифлисского охранного отделения Владимира Николаевича Лаврова. Из Грузии же направили двух наиболее опытных «наблюдательных агентов» — Зарицкого и Исаенко.

Именно эти люди и составили костяк «особого разведочного отделения».

«Ну вот: снова голубые мундиры, на которых клейма негде ставить», — подумают некоторые. И таких читателей можно понять. Ведь многие десятилетия (особенно после октябрьской революции) в исторической и художественной литературе создавался образ монстра в лице жандармского ведомства и отделений по охранению общественного порядка.

По политическим и идеологическим соображениям большинство авторов вообще замалчивало тот факт, что Департамент полиции осуществлял функцию контрразведки практически с момента своего образования. Другой вопрос, как эта функция реализовывалась.

Черное пятно лежало и на кадрах жандармов. Сама принадлежность к данному ведомству, без учета личных качеств, принесенной Отечеству пользы, рассматривалась чуть ли не как преступление. Здесь стоит вновь упомянуть Павла Павловича Заварзина. Именно его стараниями в Варшаве в 1909 году удалось разоблачить целую шпионскую сеть австрийской разведки. Не сами жандармы, а командующий военным округом, оценивая заслуги начальника охранного отделения, представил его досрочно к званию полковника. Но об этом ничего, к примеру, не написал Эрнст Генри в своей книге «Профессиональный антикоммунизм». К ней мы еще обратимся не раз. Идеологические установки старого коминтерновца заставляли его использовать только черную краску при описании Заварзина.

Однако вернемся к 1903 году.

Мизерный аппарат контрразведки постепенно разворачивал свою деятельность.

К сожалению, в архивах сохранились лишь немногие документы на сей счет. Более или менее подробно говорится о контрразведывательных мероприятиях того времени в отчете за период с 26 июня по 10 декабря 1903 года, подготовленном ротмистром Лавровым. В частности, он указывал, что активное наблюдение велось за австрийским военным атташе Готфридом Гогенлоэ-Шиллингфюрстом, его германским коллегой фон Лютвицем и японским подполковником Акаши, а также за возможными их информаторами — служащим Департамента торговли Ивановым и начальником отделения Главного интендантского управления Есиповым.

Особое внимание Лавров обращал на японского подполковника Акаши, предпринимавшего попытки создать в русской столице агентурную сеть. В январе 1904 года «разведочное отделение» выходит на штаб-офицера для особых поручений при главном интенданте ротмистра Ивкова. Деятельность японского шпиона удалось пресечь еще до начала войны.

Полномасштабно заняться контрразведкой «особому разведочному отделению» мешал его конспиративный статус. Ведь даже офицеры высших штабов не знали о его существовании, что уж говорить о Варшавском округе.

Позднее крупный прокурорский работник, а затем директор Департамента полиции Р. Г. Моллов отметил данное обстоятельство. В одной из докладных записок он укажет: «Стыдиться борьбы с такой серьезнейшей для родины опасностью, разрушающей оплот государства, подрывающей его военную мощь и силу средств обороны от врага, угрожающей Отечеству потерей нескольких сотен тысяч молодых жизней и миллиардными убытками, казалось бы, нет оснований. Контрразведывательные же бюро, будучи учреждениями не легализованными, должны работать как бы из подполья и скрывать свою деятельность и существование даже от воинских частей, между тем борьбу со шпионажем нужно сделать открытой, популяризировать ее, придать ей патриотический характер, и тогда к ней примкнут силы народные, национальные».

Устранить излишнюю секретность в деле контрразведки — вот что требовалось в 1903 году при создании «особого разведочного отделения». Но не менее важно было привести в соответствие отечественное законодательство о шпионаже. А к этому приступили лишь в 1912 году. Немудрено, что упоминавшийся подполковник Гримм безнаказанно действовал почти семь лет. В Варшавском военном округе, буквально опутанном австрийскими и немецкими агентами, охранное отделение, а затем и контрразведка с 1900 по 1910 год выявили почти полторы сотни иностранных шпионов (от мелких контрабандистов до офицеров штаба), а до суда удалось довести только 17 дел с 33 обвиняемыми.

Военная контрразведка Главного штаба страдала от несовершенства законодательной базы, надо полагать, не меньше.

Однако сам факт учреждения службы по борьбе со шпионажем явился крупным шагом в налаживании планомерной борьбы с иностранным подрывным воздействием на Россию, не прекращающимися до сего времени попытками зарубежных спецслужб столкнуть великую державу на обочину мировой истории.

Контрразведывательные отделения (КРО) в штабах военных округов учредили лишь в 1911 году. Создателем и бессменным руководителем службы по борьбе со шпионажем в Варшаве был Генерального штаба полковник, а позднее генерал Николай Степанович Батюшин, с которым Владимир Орлов установил самый тесный контакт, и далеко не только как с боевым товарищем по русско-японской войне.

Дело в том, что практически одновременно с созданием КРО штаба округа министр юстиции России И. Г. Щегловитов признал необходимым сосредоточить предварительное следствие по шпионским делам у наиболее опытных юристов. На основе специального решения, утвержденного царем, учреждались четыре должности судебных следователей по особо важным делам. В числе чиновников, отобранных для назначения на эти ответственнейшие должности, был и Орлов.

И вот в 1912 году соответствующий приказ вступил в силу. За Орловым закреплялось все западное пограничное пространство, включая территорию дислокации Варшавского, Виленского и Киевского военных округов. Он наделялся правом не только самому вести наиболее важные уголовные дела, но и истребовать необходимые ему доклады от других следователей, а также получать необходимую информацию из органов контрразведки и охранных отделений.

Одной из первых шпионских историй, которую распутывал вновь назначенный следователь по особо важным делам, стало дело полковника Иогана фон Штейна, начальника гарнизона в спокойном провинциальном польском городе Рава.

Он, так же, как и Орлов, воевал в Манчжурии в русско-японскую войну, имел боевые награды и, естественно, надеялся, возвратившись с фронта, послужить в Санкт-Петербурге, Москве или в другом крупном центре. Назначение в Варшавский округ он воспринял как должное, но, когда узнал, что будет вынужден служить вдалеке от столицы Царства Польского, был шокирован, а затем поставил крест на карьере.

Скрашивать свою жизнь он решил кутежами в питейных заведениях с симпатичными полячками. А офицерское жалование, пусть и по должности гарнизонного начальника, не столь велико. Плюс к тому, и семью, проживающую под Варшавой, содержать надо — благо казна оказалась под рукой.

Неожиданно из штаба округа нагрянула ревизия. Помог ростовщик, ссудил 500 рублей. Ревизия ничего не обнаружила. Счета сошлись, а полковник оказался на крючке у австрийской разведки, чего, конечно, сам он пока не осознавал. Через ростовщика его втянули в финансовую аферу и даже по чужим документам вывозили несколько раз в Австрию. В очередной «туристической» поездке на полковника вышли сотрудники разведки австрийского генерального штаба.

Уезжал обратно Штейн с 1000 рублей в кармане за проданные российские военные секреты.

Дальше — больше. По заданиям австрияков он ездил добывать требуемые сведения в Киев, Вильно и даже в Санкт-Петербург.

Все эпизоды преступной деятельности Штейна следователь установил довольно полно.

Пятидесятилетнего полковника суд приговорил к 20 годам каторжных работ в Сибири. Дальнейшая судьба его неизвестна, но, скорее всего, в феврале 17-го среди отпущенных на волю «птенцов Керенского» оказался и бывший полковник Иоган фон Штейн.

Еще одно крупное шпионское дело удалось успешно завершить Владимиру Орлову до начала мировой войны. Служащий Варшавского телеграфа Петр Антосевич был взят с поличным жандармскими офицерами при передаче секретных документов немецкому разведчику Эрнсту Бену, работавшему в Польше под прикрытием коммерсанта. В ходе умело построенных допросов шпион, хотя и не сразу, начал давать признательные показания. В итоге вскрылась целая шпионская цепочка. Преступники понесли заслуженную кару.

Именно в это время Орлов приступил к созданию своего любимого, но принесшего впоследствии ему столько неприятностей детища — знаменитой «картотеки на политических преступников, шпионов и подозреваемых в шпионаже лиц». Собирание вырезок из газет, подлинников и копий различных документов, фотографий и вещественных доказательств стало его многолетней страстью, не угасшей до последних дней жизни.

Канцелярское, на первый взгляд, занятие — составление архива — имеет исключительно важное значение в деятельности специальных служб. И это прекрасно понимал Владимир Орлов. Широкий размах тайных операций, развернувшихся еще до Первой мировой войны, требовал накопления, систематизации и анализа массы разрозненных сведений об иностранных разведорганах, построении их негласной сети, личностях резидентов и секретных сотрудников. На серьезном уровне такая работа велась в Департаменте полиции, свои оперативные архивы имели охранные отделения и жандармские управления. Молодая, набирающая опыт русская военная контрразведка тоже уделяла внимание архивной службе.

Следователь по особо важным делам, конечно же, мог и не заниматься этим канцелярским ремеслом, поручив всю работу своим помощникам и архивным клеркам. Но Орлов, как уже отмечалось, имел свой взгляд на подобные учеты, не раз на практике убеждался в необходимости иметь их под рукой и использовать при новых расследованиях.

В своей книге Орлов описывает, как спасал архив, вывозя его с фронта в Петроград, и можно добавить, что с не меньшей изобретательностью он впоследствии проделывал ту же операцию еще несколько раз. Каждый такой эпизод мог бы лечь в основу детективного романа.

Война

Расследуя шпионские дела, которых становилось все больше и больше, Орлов, как и многие его коллеги из контрразведки и охранных отделений, ощущал неотвратимость столкновения с Германией и Австрией. Усиление разведки во всех видах — лакмусовая бумага подготовки широкомасштабных боевых действий. И вот война разразилась. Как и в русско-японскую, прапорщик запаса Владимир Орлов добровольно надевает военную форму и получает назначение в артиллерийскую часть в крепость Оссовец. Вполне естественно, долго он там не задержался. Следственный опыт, знание польского и, в некоторой степени, немецкого языков потребовались в разведотделе штаба главнокомандующего Северо-Западным фронтом. За неимением других вакансий юрист с многолетним стажем назначается на скромную должность переводчика, однако с обязанностью участвовать в работе контрразведывательного подразделения, которое, прямо скажем, была в зачаточном состоянии, как и в других штабах.

Разразившаяся в августе 1914 года мировая война первоначально велась восемью европейскими государствами. Постепенно в ее орбиту были вовлечены еще 30 государств с общим населением 1,5 млрд. человек.

К началу войны оба противоборствующих блока создали мощные армии и разветвленную военную промышленность. Вместе с тем, недооценивая экономические и боевые возможности противников, военное руководство как стран Антанты, так и Тройственного союза готовилось к возможно быстрому разгрому врага за шесть—восемь месяцев.

Однако уже в первой половине 1915 года воюющим сторонам стало ясно, что, значительно ослабив друг друга, они не сумели достичь коренного перелома и война приобретает затяжной позиционный характер со всеми вытекающими из этого негативными последствиями.

В этих условиях для достижения победы требовалось обеспечить тесное единство фронта и тыла, высшего военного командования и руководства других государственных органов России. К сожалению, прийти к этому на протяжении всей войны в полной мере не удалось.

Необходимо отметить, что еще на стадии подготовки такого основополагающего документа, как «Положение о полевом управлении войск в военное время», утвержденного в июле 1914 года, проявилась общая недооценка его разработчиками всей сложности проблемы формирования единого руководящего военно-политического центра. В данном Положении проводилась идея расчленения России на две «отдельные части» (фронт и тыл), что усугубляло традиционную обособленность военного управления от общеимперского, создавало серьезнейшие трудности в функционировании государственного аппарата в воюющей стране.

К тому же в документе закладывалось организационное противоречие, дезорганизующее управление армией, — наличие с началом войны двух независимых друг от друга центров: на театре военных действий — Верховный главнокомандующий и его штаб, а в тыловых районах — военное министерство с входящим в его штат Главным управлением генерального штаба (ГУГШ). Авторы Положения справедливо полагали, что Верховным главнокомандующим (ВГК) автоматически становится сам император, который будет лично координировать действия военных и гражданских властей. Однако до августа 1915 года возглавлял действующую армию великий князь Николай Николаевич, не имевший реальных рычагов воздействия на военное министерство, а тем более на Совет министров в целом.

Все, о чем говорилось выше, непосредственно повлияло на организационное строительство органов военной контрразведки и сузило задачу последней до борьбы с «чистым» шпионажем.

Насущный вопрос об увеличении числа КРО либо создании подчиненных им органов в стратегически важных пунктах страны не был продуман и спланирован заранее, поскольку воевать рассчитывали лишь в западных районах страны и на территории противников России.

Что касается органов контрразведки в действующей армии, то процесс их создания и становления растянулся на несколько первых месяцев войны. Иного и быть не могло, поскольку реальных и детально разработанных мобилизационных планов по линии КРО не существовало.

Еще в начале 1913 года штабы Варшавского, Виленского и Киевского военных округов по заданию Главного управления генерального штаба подготовили свои предложения по созданию новых КРО на случай войны.

Поскольку в мирное время в вооруженных силах России не было армий, а с началом мобилизации они создавались, то было признано целесообразным именно при их штабах и разворачивать КРО. Однако указанные предложения являлись мало реальными. Так, например, штаб Киевского военного округа намечал передать весь личный состав своего КРО на укомплектование соответствующего подразделения штаба 3-й армии, причем в штате данного органа предполагалось иметь 54 человека, хотя в самом окружном КРО штат состоял всего из 19 сотрудников. Взамен убывающих кадров новое КРО штаба округа, вошедшего в зону театра военных действий, должен был комплектовать офицер Киевского районного охранного отделения, о выделении которого еще предстояло ходатайствовать через МВД. Штат указанного КРО определялся в 37 человек, еще 34 необходимо было найти для КРО штаба Южной группы 3-й армии. Источник столь значительного пополнения кадров не указывался, конкретных соглашений с МВД не имелось.

Штабы Виленского и Варшавского округа поступили более дальновидно и рекомендовали ГУГШ еще до приказа о мобилизационном развертывании увеличить штат существовавших КРО либо прикомандировать к ним необходимое число сотрудников для изучения обстановки на территории предстоящих действий. Эта мера позволила бы создать ядро новых контрразведывательных аппаратов — армейского и окружного звена. Однако указанные предложения остались на бумаге и никакого влияния на процесс организационного строительства контрразведки не оказали. Многое пришлось делать на пустом месте, что самым непосредственным образом было связано с началом войны.

Относительно готовыми продолжать работу оказались лишь те армейские КРО, руководство и костяк которых составили офицеры и чиновники окружных контрразведывательных отделений. Они хорошо знали местную обстановку, имели налаженные контакты с командованием, оперативными и разведывательными подразделениями штабов, обладали опытом борьбы со шпионажем, взаимодействия с жандармскими управлениями и аппаратами политической полиции.

В циркулярном письме генерал-квартирмейстера штаба Верховного главнокомандующего Ю. Н. Данилова, разосланном фронтовому и армейскому командованию 15 февраля 1915 года, отмечалось, что формирование контрразведывательных отделений в войсковых объединениях на фронтах и их функционирование в первые месяцы войны не носило планомерный характер.

Отдельные историки, совершенно справедливо указывая на отсутствие разработанной на случай войны правовой базы для организационного развертывания и практической работы фронтовых и армейских КРО, приходят к выводу о преступном бездействии высшего командования. С такой постановкой вопроса можно согласиться, однако сводить все дело лишь к отсутствию необходимых нормативных документов было бы упрощением. По нашему мнению, речь должна идти не только и даже не столько о медлительности властей, сколько о том, как понимали в военном ведомстве роль и место контрразведки в масштабной современной войне, какие направления разведывательно-подрывной деятельности противника прогнозировались.

По взглядам тех, кто вырабатывал стратегию русской армии, война предполагалась достаточно маневренной и скоротечной. Разгром противника мыслился в ходе ряда крупных сражений уже в 1914 году. Поэтому роль контрразведки сводилась в основном к защите секретных планов мобилизации накануне войны, стратегических и тактических замыслов проведения боевых действий и сведений о новых образцах военной техники. Проблема обеспечения государственной безопасности в войсках вообще не ставилась в расчете на чувство патриотизма солдат и офицеров, их высокий морально-боевой дух в условиях ведения наступательных операций.

Естественно, никто не учитывал возможное массовое дезертирство, пацифистскую, националистическую и революционную пропаганду в войсках со стороны как противника, так и антиправительственных сил внутри страны.

Отношение к контрразведке командования действующих армий и фронтов, а также в Главном управлении генштаба наглядно проявлялось в статусе КРО в штабной иерархии, нежелании легализовать их существование, вывести из подчинения разведывательному отделению и предоставить возможность прямого доклада начальнику штаба того или иного войскового объединения.