Глава 3 Начало «холодной войны»

Глава 3

Начало «холодной войны»

В определенных исторических условиях сначала нужно делать то, что необходимо, даже если это будет стоить больших человеческих усилий.

Роже Гароди (французский философ)

Итоги мировой войны как бы подвели некую черту государственной и военной деятельности и политического творчества Сталина на протяжении значительного периода его жизни. Он принял власть в трудные для страны годы и, не ослабевая, нес это тяжелое бремя, сумев провести государство до победы в величайшей битве в истории человечества. Уже одно это должно было покрыть его имя неувядаемой славой. Мир был поражен целеустремленностью и упорством, с которыми Советский Союз мобилизовал свои силы для победы над Германией.

Конечно, тяжесть проведенной войны подорвала его здоровье. Сказалось огромное напряжение в предвоенное и военное время. Ему было уже шестьдесят шесть лет. В октябре 1945 года он ушел в длительный отпуск, продолжавшийся до середины декабря. Формальным руководителем государственного аппарата стал Молотов, и неожиданное отсутствие Сталина вызвало всплеск инсинуаций в иностранной прессе.

Уже 9 октября ряд итальянских газет опубликовали сообщения о «тяжелой болезни» Генералиссимуса Сталина: «Сталин тяжело болен»… «Сталину осталось несколько месяцев жизни»… Корреспондент французской «Пари пресс» 10 октября пишет из Лондона: «Известие об отъезде… Сталина из Москвы на отдых истолковывается здесь как подтверждение слухов о его болезни. В Потсдаме прошел слух, что он болен грудной жабой и предполагает отправиться на Кавказ. Вопрос о его преемнике выдвигает важную проблему…»

В эти же дни, когда западная пресса изощрялась в догадках и предположениях о физическом состоянии советского Вождя, 11 октября письмо Сталину отправил Трумэн. Президент писал:

«Уважаемый Премьер Сталин.

Одним из заветных желаний Президента Рузвельта было иметь здесь, в Вашингтоне, в Капитолии, картину с изображением Вас и г-на Черчилля и его самого как свидетельство исторической важности встреч в Тегеране и Ялте. Он обсуждал этот проект с художником г-ном Дугласом Шандором, который, как он полагал, больше, чем кто-либо другой, обладает особым даром для исполнения именно этой картины.

…Я хотел бы спросить Вас, не пожелаете ли Вы пожертвовать некоторым количеством Вашего драгоценного времени, чтобы позволить г-ну Шандору прибыть в Москву для написания этой картины».

Трудно сказать, хотел ли Трумэн на самом деле исполнить пожелание Рузвельта, или же таким, довольно примитивным, способом он намеревался выяснить действительное состояние Вождя.

Переписка между Сталиным и Трумэном продолжалась. Отношения между правительствами двух стран оставались не простыми, но на предложение позировать Сталин откликнулся только через два месяца, 23 декабря:

«Пользуюсь случаем, чтобы ответить Вам на письмо, которое я недавно получил от Вас по поводу приезда художника Шандора в Москву. Я долго отсутствовал в Москве, и в ближайшее время, к сожалению, мне было бы затруднительно ввиду многих обстоятельств выделить время для г-на Шандора. Разумеется, я готов послать ему свой портрет, если Вы найдете это подходящим для данного случая».

В письме говорилось: «Вполне согласен с Вами, что народы Советского Союза и Соединенных Штатов должны стремиться работать вместе в деле восстановления и поддержания мира и что следует исходить из того, что общие интересы обеих стран выше отдельных расхождений между нами».

Однако на это письмо Трумэн уже не ответил. Президент США уже готовился вместе с Черчиллем встать на тропу «холодной войны». Рукоятка атомной дубины уже зудила ладони «цивилизованных дикарей» Америки и Англии.

Между тем слухи о состоянии советского Вождя, будоражившие мировую общественность, множились. 12 октября в Стокгольме «подозревали, что у Сталина болезнь печени, а в Анкаре появилось сообщение, что он «якобы умер». Английская «Дейли экспресс» опубликовала серию статей своего московского корреспондента Аларика Джейкоба.

В ней говорилось: «Джейкоб задает вопрос: кто будет преемником Сталина? Джейкоб считает, что этим преемником будет мало известный человек с козлиной бородкой, рыжеватыми веснушками, по имени Николай Булга-нин… Когда Сталин окончательно отойдет от дел… Россией будет править комитет. Можно лишь строить догадки, однако имеется пять человек, которые могут выступить как соперники: Молотов, Булганин, Антонов, Микоян, Жданов. Я считаю, что Советский Союз после столь большого напряжения стал самым устойчивым обществом в мире, придерживающимся проверенного и подлинного учения, как они называют «марксизм-ленинизм».

Такова была реакция на его отпуск. Правда, состоявшаяся 26 октября встреча Гарримана с Генералиссимусом, заявившего на следующий день, что Сталин «находится в добром здравии и слухи о его болезни не имеют никаких оснований», притушила сенсационные сообщения.

Пережив необычайные потрясения, остановившие человечество на самом краю пропасти, люди не могли не испытывать к Сталину самую искреннюю благодарность. Общественное мнение в стране и за рубежом понимало его роль на историческом пути цивилизации. Сам он критически относился к этим выражениям признательности. Человек большого жизненного и мировоззренческого опыта, он прекрасно понимал, что в политике, как и личных отношениях, от любви до ненависти лишь шаг.

9 ноября 1945 года, с санкции Молотова, центральная советская пресса поместила выдержки из речи У. Черчилля, в которых тот лестно отзывался о вкладе СССР в разгром общего врага и давал высокую оценку Сталину как Верховному Главнокомандующему Красной Армии. Газета «Правда» опубликовала выступление Черчилля в палате общин, в котором бывший премьер-министр признавался в любви к Сталину и советскому народу:

«Я должен сначала выразить чувство, которое, как я уверен, живет в сердце каждого, — именно чувство глубокой благодарности, которой мы обязаны благородному русскому народу…»

Говоря о Сталине, Черчилль отметил: «Я лично не могу чувствовать ничего иного, помимо величайшего восхищения, по отношению к этому подлинно великому человеку, отцу своей страны, правившему судьбой своей страны во времена мира и победоносному защитнику во время войны.

Даже если бы у нас с Советским правительством возникли сильные разногласия в отношении многих аспектов — политических, социальных и даже, как мы думаем, моральных, — то в Англии нельзя допускать такого настроения, которое могло бы нарушить или ослабить эти великие связи между нашими народами, связи, составляющие нашу славу и гордость в период недавних страшных конвульсий».

Казалось бы, Сталину должно было польстить такое славословие, но его реакция на публикацию речи Черчилля была неожиданно резкой и неадекватной. В шифровке, направленной на следующий день, 10 ноября, Молотову, Маленкову, Берии и Микояну, он пишет: «Считаю ошибкой опубликование речи Черчилля с восхвалением России и Сталина.

Восхваление это нужно Черчиллю, чтобы успокоить свою нечистую совесть и замаскировать свое враждебное отношение к СССР. В частности, замаскировать тот факт, что Черчилль и его ученики из партии лейбористов являются организаторами англо-американо-французского блока против СССР.

Опубликованием таких речей мы помогаем этим господам. У нас имеется теперь немало ответственных работников, которые приходят в телячий восторг от похвалы со стороны Черчиллей, Трумэнов, Бирнсов и, наоборот, впадают в уныние от неблагоприятных отзывов со стороны этих господ.

Такие настроения я считаю опасными, так как они развивают у нас угодничество перед иностранными фигурами (курсив мой. — К.Р.). С угодничеством с иностранцами нужно вести жестокую борьбу. Но если мы будем и впредь публиковать подобные речи, мы будем этим насаждать угодничество и низкопоклонство. Я уже не говорю о том, что советские лидеры не нуждаются в похвалах со стороны иностранных лидеров. Что касается меня лично, то такие похвалы только коробят меня».

Позвольте, спросит кто-нибудь из простодушных читателей, а как тогда понимать, что Сталин якобы «сам раздувал свой культ личности»? Действительно, как понимать?

Эта переписка не закончилась одной шифровкой. 5 декабря 1945 года он вновь обратился к соратникам: «Три дня тому назад я предупредил Молотова по телефону, что отдел печати НКИД допустил ошибку, пропустив корреспонденцию газеты «Дейли Геральд» из Москвы, где излагаются всякие небылицы и клеветнические измышления насчет нашего правительства… Молотов мне ответил, что он считал, что следует относиться к иностранным корреспондентам более либерально и можно было бы пропустить корреспонденцию без особых строгостей.

Я ответил, что это вредно для нашего государства. Молотов сказал, что немедленно даст распоряжение восстановить строгую цензуру. Сегодня, однако, я читал в телеграммах ТАСС корреспонденцию московского корреспондента «Нью-Йорк Таймс», пропущенную отделом печати НКИД, где излагаются всякие клеветнические штуки насчет членов нашего правительства в более грубой форме, чем это имело место одно время во французской бульварной печати».

Может сложиться впечатление, что Сталин придирается к Молотову, посягая на пресловутую «свободу слова», которой так гордится демократия, но такое мнение поверхностно. Так называемая свобода слова — это лишь товар сенсаций. И как товар, используемый в пропагандистских и политических целях, он тоже подвергается как политической, так и внутренней цензуре авторов публикаций. Только очень наивные люди могут полагать, будто на западе нет цензуры. Есть, и еще какая, только она проявляется в высшей форме, — как самоцензура.

Отличие советской печати от «демократической» состояло в степени ее ответственности. Материалы, публиковавшиеся по принципиальным вопросам, всегда излагали официальную точку зрения, которая со временем практически не подвергалась переоценке. Именно поэтому в СССР, в широких слоях народа существовала почти фанатическая вера в правду «буквы и слова» печати.

В вопросах внешних отношений Сталин был очень щепетилен — они касались международного положения государства. Он не допускал никакой неопределенности и кривотолков своей позиции. Но вопрос уже перешел в принципиальную плоскость.

«На запрос Молотову по этому поводу, — продолжал Сталин, — Молотов ответил, что допущена ошибка. Я не знаю, однако, кто допустил ошибку. Если Молотов распорядился дня три назад навести строгую цензуру, а отдел печати НКИД (наркомата иностранных дел. — К.Р.) не выполнил этого распоряжения, то надо привлечь к ответу отдел печати НКИД.

Если Молотов забыл распорядиться, то отдел печати НКИД ни при чем и надо привлечь к ответу Молотова. Я прошу вас заняться этим делом, так как нет гарантии, что не будет вновь пропущен отделом печати НКИД новый пасквиль на советское правительство. Я думаю, что нечего нам через ТАСС опровергать пасквили, публикуемые во французской печати, если отдел НКИД будет сам пропускать подобные пасквили из Москвы за границу».

Его шифровки вызвали потрясение в Кремле, и Молотов дал свою версию случившегося. На следующий день члены Политбюро сообщили, что в злополучной публикации виноват заместитель заведующего отделом печати Горохов, не придавший ей значения.

Сталин отреагировал на эту информацию предельно резко. 6 декабря 1945 года он обратился уже только к Маленкову, Берии и Микояну, игнорируя Молотова: «Вашу шифрограмму получил. Считаю ее совершенно неудовлетворительной…

Присылая мне шифровку, вы рассчитывали, должно быть, замазать вопрос, дать по щекам стрелочнику Горохову и на этом закончить дело. Но вы ошиблись так же, как в истории всегда ошибались люди, старавшиеся замазать вопрос и добивавшиеся обратных результатов. До вашей шифровки я думал, что можно ограничиться выговором в отношении Молотова. Теперь этого уже недостаточно.

Я убедился в том, что Молотов не очень дорожит интересами нашего государства и престижем нашего правительства, лишь бы добиться популярности среди некоторых иностранных кругов. Я не могу больше считать такого товарища своим первым заместителем.

Эту шифровку я посылаю только вам троим. Я ее не послал Молотову, так как не верю в добросовестность некоторых близких ему людей (курсив мой. — К.Р.). Я прошу вызвать к себе Молотова, прочесть ему эту телеграмму полностью, копии ему не давать».

Фраза о недоверии поражает. Она не может не поразить. Почему вдруг столь негативное отношение к соратнику, с которым Сталин шел рука об руку в самые сложные периоды своей деятельности? «Безродные» антисталинисты все объясняют подозрительностью и чуть ли не патологией Вождя. Полноте, господа! Это логика кретинов, мажущих черной краской все, что попадает на глаза. Если в таких аргументах вообще есть логика.

Нет, все складывалось не вдруг и не просто. Уединившись на южном побережье, получив возможность на время отстраниться от текущих дел, он мог, не спеша в соперничестве со временем, слушать успокаивающий шелест волн; вглядываться в просторы неба, причудливо отчерченного рельефом гор, впитывать тепло воздуха и наслаждаться красотой окружающей его зелени.

Но он не мог не думать. Он не мог не переосмысливать события и проблемы последнего времени. Их было много: дипломатические баталии под визг и улюлюканье западной прессы; непростые отношения с бывшими союзниками, начавшими размахивать атомной дубиной; истощенная агрессией и фактически обессиленная страна и уставший от войны народ.

Как противостоять давлению извне, не потеряв плодов с таким трудом достигнутой победы? Что сделать, чтобы не впасть в зависимость от окрепшей и обогатившейся на войне Америки? Был ли выход из такого запутанного лабиринта?

Конечно, можно построить ублюдочную версию, даже множество версий. О подозрительности Сталина, обвинив его в антисемитизме, якобы выразившемся в отношении к жене Молотова Полине Жемчужиной, а, по-видимому, именно ее имел в виду Сталин. О якобы охватившем Вождя страхе из-за опасений утратить власть. Но подобная чушь сочиняется уже более полустолетия.

Попытаемся проследить логику событий во времени, во взаимозависимости, чтобы избежать обычной практики, когда факты сбрасываются в одно мусорное ведро, и в результате получается блюдо с антисталинскими приправами.

Итак, Вождь проявил раздражение, и члены правительства продемонстрировали согласие с такой позицией. 7 декабря 1945 года «тройка» телеграфировала Сталину: «Вызывали Молотова к себе, прочли ему телеграмму полностью. Молотов, после некоторого раздумья, сказал, что он допустил кучу ошибок, но считает несправедливым недоверие к себе, прослезился…

Мы напомнили Молотову о его крупной ошибке в Лондоне, когда на Совете министров (иностранных дел союзных держав) сдал позиции, отвоеванные Советским Союзом в Потсдаме, и уступил нажиму англо-американцев, согласившись на обсуждение всех мирных договоров в составе 5 министров (с участием Франции и Китая)…

Мы сказали Молотову, что все сделанные им ошибки в вопросах цензуры идут в одном плане политики уступок англо-американцам и что в глазах иностранцев складывается мнение, что у Молотова своя политика, отличная от политики правительства и Сталина, и что с ним, Молотовым, можно сработаться…»

Конфликт приобретал необратимый характер, и, стремясь разрядить ситуацию, Молотов самокритично написал Сталину: «Мною допущены серьезные политические ошибки в работе… Твоя шифровка проникнута глубоким недоверием ко мне как большевику и человеку, что понимаю как самое серьезное партийное предостережение… Постараюсь делом заслужить твое доверие, в котором каждый честный большевик видит не просто личное доверие, а доверие партии, которое мне дороже жизни».

Видимо, Сталин посчитал разногласия исчерпанными, и шифрограмму от 9 декабря он озаглавил: «для четверки». Но затем он исправил обращение: «Молотову для четверки».

В окружении Сталина было немало людей, обладавших сильными деловыми качествами и высоким профессионализмом. Даже его фантастическая работоспособность не позволяла ему браться за все и контролировать все. Сталин давал большие права людям, решавшим государственные задачи, и то, что он не успевал сделать сам, он доверял ближайшим помощникам.

Их окружали почет и слава, их знала вся страна, их именами называли города и колхозы, предприятия и корабли. Молотов относился к их числу. Будучи требовательным к себе в вопросах соблюдения первоочередности государственных интересов, Сталин ожидал такого же от своих сподвижников.

Прежде всего он был политиком, и одним из его основных принципов являлось правило: думать о завтрашнем дне. Игнорирование обязанностей, ошибки он не спускал никому — даже самым близким людям. Тем более в принципиальных вопросах.

Обладавший огромной работоспособностью сам, он требовал этого же и от окружавших его людей. Кто не выдерживал — уходил. Да, ему часто недоставало деловых специалистов, но в этот период государство нуждалось и просто в работоспособных людях. Потери в людях в результате немецкой агрессии были огромными.

«Я не привык жаловаться, — заявил Сталин на Потсдамской конференции союзникам, — но должен сказать, что… мы потеряли несколько миллионов убитыми, нам людей не хватает. Если бы я стал жаловаться, я боюсь, что вы тут прослезились бы, до того тяжелое положение в России».

Страна обрела мир, но он достался нелегкой ценой. Демограф С. Максудов на основе данных переписи населения 1941-1946 гг., опубликовавший сведения «о весьма значительной эмиграции из западных областей СССР после 1941 года» поляков, немцев, прибалтов и других национальностей (примерно 5,5 миллиона человек), дал выверенную цифру людских потерь СССР.

Он сделал аргументированный вывод: «…И, значит, действительные жертвы войны — 19,9 млн. человек, не считая, правда, смерти детей, родившихся в годы войны». Для сравнения В. Кожинов напоминает и еще одну цифру: «…демографы Запада подсчитали, что в результате «войны на уничтожение» население их стран (в целом, включая Германию и ее союзников) потеряло 17,9 млн. человек».

Согласно «сравнительной таблице балансов использования людских ресурсов в Вооруженных силах СССР и Германии в период Второй мировой войны» демографические потери (списочного состава) на советско-германском фронте 1941-1945 гг.: СССР — 8668,4 тыс. чел. Германия — 5076,7 тыс. чел. Из них безвозвратные потери (убито и умерло от ран, болезней, погибло в катастрофах, покончило жизнь самоубийством, расстреляно по приговорам судов): СССР — 6885,1 тыс. чел.; Германия — 4457,0 тыс. чел.

Если вспомнить, что умершие от ран после истечения трехдневного срока с момента ранения в Германии не относились к военным жертвам (а уволено по ранению и болезни из германской армии 2463,0 тыс. чел.), то потери практически равнозначны.

Но, чтобы сравнить уровень «милосердия», следует указать, что из числа пропавших без вести и сдавшихся в плен во время Второй мировой войны 5059,0 тыс. человек было со стороны СССР и 7387,0 тыс. чел. со стороны Германии. Различие в том, что в гитлеровском плену умерло 2300,0 тыс. советских военнопленных, а в советском только 442,1 тыс. немцев.

Завершилась самая тяжелая война в истории человечества, но это была и самая крупная победа. В речи, произнесенной 9 февраля 1946 года, Сталин заявил: «Война устроила нечто вроде экзамена нашему советскому строю, нашему государству, нашему правительству, нашей Коммунистической партии и подвела итоги их работы… Наша Победа означает прежде всего, что победил наш советский общественный строй».

Теперь страна, измученная, обезлюдевшая, выстрадавшая невзгоды войны, жаждала плодов мира. Хотелось надеяться, что долгожданный мир обеспечит все для счастливой жизни, а еще лучше — сразу. Вождь знал, чего желает народ, и направлял свои усилия на удовлетворение таких чаяний.

Останавливаясь на ближайших перспективах по ликвидации последствий войны, Сталин указал: «Не говоря уже о том, что в ближайшее время будет отменена карточная система, особое внимание будет обращено на расширение производства предметов широкого потребления, на поднятие жизненного уровня трудящихся путем последовательного снижения цен на все товары, и на широкое строительство… научно-исследовательских институтов, могущих дать науке развернуть свои силы».

Он знал, что говорил. Кто решится отрицать значение в жизни общества науки? Величие Сталина как государственного деятеля в том, что он реально воспринимал жизнь. Он не давал популистских, невыполнимых обещаний. Повышение жизненного уровня населения страны он напрямую связывал с развитием науки.

Он опирался в своих расчетах на творческий потенциал той части населения, которая стояла на острие технического прогресса. Его планы — не благие намерения или отвлеченные от реальной жизни фантазии мечтателя. Это стратегия, основанная на науке, цементирующей фундамент прогресса. Со временем, под влиянием Сталина, в стране сложился определенный культ ученых и вера в почти безграничные возможности науки. Но, увы, корифеи умственного труда не всегда оправдывали такие надежды, и не только в технических исследованиях.

Читая антисталинскую литературу, нельзя не поразиться звериному примитивизму, которым наполнены эти работы. Написанные по большей части «профессионалами», они оставляют впечатление исторической безграмотности, замешанной на стремлении осквернить все, что составляет ценность национального самосознания народов России. В них белое подменяется черным, а черное мажется краской злословия, вообще не имеющей отношения к историографии.

Широко известно, что антисталинский шабаш «пишущей интеллигенции» вокруг памяти Вождя был организован Хрущевым. И кампания, поименованная борьбой с так называемым культом личности, превратилась в состязание привилегированной прослойки околопартийных приспособленцев и номенклатурщиков, в культовое шаманство «интеллигенции» по очернительству одного из самых выдающихся деятелей в истории цивилизации.

Говоря о значимости подобных «всемирно-исторических людей, героев какой-нибудь эпохи», Гегель писал: «Такие лица, преследуя свои цели, не сознавали идеи вообще; но они являлись практическими и политическими деятелями. В то же время они были мыслящими людьми, понимавшими то, что нужно и что современно. Именно это является правдой их времени и их мира, так сказать, ближайшим родом, который уже находится внутри.

Их дело было знать это всеобщее, необходимую ближайшую ступень в развитии их мира, сделать ее своей целью и вложить в ее осуществление свою энергию».

Однако «от великого до смешного — один шаг». Как отмечает Ричард Иванович Косолапов: «Общая черта руководителей послевоенного периода советской истории состояла в том, что все они без исключения претендовали на то, что живут, трудятся и управляют «по Ленину»[14].

И хотя это были лишь слова, им вторил многоголосый хор кривлявшихся ниспровергателей «культа». С воплями прыгая вокруг костра, на котором сжигались книги, посвященные Сталину; шаманствуя так, они изгоняли сам «дух» Вождя советского народа.

Однако, насмотревшись на новых кумиров вроде рекламирующего импортную пиццу Горбачева, прыгающего с моста борца с номенклатурой Ельцина, «мальчиша-плохиша» Гайдара, интеллигенция сникла, полиняла, но не выронила из своих рук шаманские бубны.

И все-таки к началу нового столетия даже последовательные «дети оттепели» безнадежно измельчали. Набор наработанных ими мифов стал рассыпаться как карточный домик. Их казуистические построения начали рушиться; их словарный запас превратился в убогую брань обывателей.

В этом отношении характерным примером является книга В. Сироткина «Сталин. Как заставить людей работать?». Преподаватель МГИМО (нужно отметить, располагающий достаточной информацией и не склонный к прислуживанию «демократам») украсил очередной антисталинский пасквиль совсем уже примитивными перлами.

Главки своей работы он снабдил названиями, претендующими на якобы скрытую наукообразную «иронию»: «сталинский этатизм», «сумерки сталинизма», «сталинский кафтан».

Но почти умиление вызывает изобретенный Сироткиным прием: писать через дореволюционную букву «i» сочетание «крестьянский мiръ». «Профессор, снимите очки-велосипед!» Изнасилованная «демократами», ваша «история» уже ушла, и старорежимная «i» осталась лишь в написании названия телекомпании RTVi.

Феномен, именуемый «культом личности», сложился в безграничную веру и признательность народа Сталину после окончания великой войны. Впрочем, иного быть не могло. Народная психология вообще склонна к некому обожествлению выдающихся личностей, а для интеллигенции, во все времена охотно берущей корм из любых рук, поклонение «вождям» является почти рефлекторным инстинктом.

Сталин понимал культовый характер человеческой психологии и использовал ее в идеологической пропаганде. Однако он строил пропаганду на научно-практическом уровне, создав как Институт Маркса-Энгельса-Ленина (ИМЭЛ), так и Управление пропаганды ЦК ВКП(б).

После войны во главе ИМЭЛ находился B.C. Кружков, а начальником Управления пропаганды с 1940 года был доктор философских наук, профессор Г.Ф. Александров. 28 декабря 1945 года в Кремле прошло совещание в связи с рассмотрением первого тома Сочинений И.В. Сталина. На нем присутствовали Маленков, Поскребышев, Александров, Иовчук, Кружков, Мочалов, Надточий.

В архиве историка, работника ИМЭЛ В.Д. Мочалова сохранились собственноручные записи содержания беседы. Мочалова вызвали в ЦК с заседания в Институте истории АН. Оттуда в машине Маленкова приглашенные историки направились в Кремль.

Приемная Сталина представляла собой высокую, отделанную светлым дубом комнату. Против входа — большой стол со свежими газетами и иностранными журналами. Посередине его письменный прибор и стопки бумаги. Справа от дверей стоял накрытый белой скатертью круглый стол с холодными напитками.

В 8 часов 05 минут вечера появившийся из кабинета Вождя Александров пригласил всех входить. Рабочий кабинет главы правительства выглядел как большой, несколько удлиненный зал. Слева от входа, вдоль стены — большой стол, покрытый темно-синим сукном. В конце его председательское место с письменным прибором.

Через открытую дверь в следующую комнату был виден огромный, почти в человеческий рост, глобус, на стене географическая карта. Кстати, именно об этом глобусе и рассказывал обывателям придурок Хрущев, уверяя их, что по нему Сталин руководил военными действиями своих армий.

Мочалов записал: «Мы вошли в зал гурьбой. Нам навстречу поднялся тов. Сталин, мы почти окружили его посередине зала. Лицо его, спокойное и сосредоточенное, и строгое, и одновременно притягивающее… Волосы на голове сплошь седые, несколько поредевшие… Сталин поздоровался с нами за руку и пригласил сесть за большой стол…

— Ну, рассказывайте, какие у вас были разногласия, — спросил Сталин».

Следует пояснить, что речь шла о противоречиях между директором ИМЭЛ Кружковым и сотрудником Мочаловым. Последний возражал в отношении включения в первый том нескольких анонимных статей из социал-демократической печати, написанных на грузинском языке.

Оспаривая авторство Сталина, он требовал тщательной научной экспертизы. За это строптивого ученого перевели из ИМЭЛ в Академию наук. Спор касался двух статей из газеты «Брдзола» («Борьба») и трех из «Кавказского рабочего листка». Мочалов изложил суть противоречий с Кружковым и своих возражений, касавшихся стиля работ. Он вызывал сомнения в принадлежности статей перу Вождя.

— Вас за это и вышибли из ИМЭЛ? — спросил Сталин. — Кто этим занимался?

— Это дело товарища Кружкова, — ответил Мочалов.

Он пояснил, что у него были также резкие стычки с Шария. Мочалов отстаивал новые переводы, а его коллега настаивал на сохранении старых вариантов.

— Перевод плохой, — согласился Сталин. — Переводили слова, пренебрегая законами русского языка… На грузинском языке имеется два слова, означающих «жизнь». В одном случае это слово обозначает биологическую жизнь («сицоцкие»), во втором случае — жизнь общественную («цховреби»). При переводе грузинского слова «жизнь» во втором смысле требуется добавить слово «общественная», хотя в грузинском тексте его нет и оно не требуется.

Или переводят на русский язык придаточные предложения без союза «что». В грузинском языке это слово — лишнее. А по-русски, если опустить союз «что», будет безграмотно…

Кое-что пришлось поправить, — сказал Сталин. — Например, серия статей «Анархизм или социализм?» предназначалась для газеты. Статьи приходилось писать по кусочкам, писать тут же в типографии, наскоро, на коленке и давать наборщику…

Они печатались с перерывом, поэтому, когда это собрано вместе, получились лишние резюме. Их пришлось исключить.

Одним из присутствующих было замечено, что они не могли этого сделать сами.

— Да, это уж право автора, — сказал Сталин. — Я не гнался за всем, много вычеркнул. Тут, видимо, редакторы стремились включить в книжный том больше материала. Хотели раздуть значимость автора. Я в этом не нуждаюсь.

Кто-то заметил, что в Сочинения Ленина входит все им написанное.

— То Ленин, а то я, — возразил Сталин».

Комментируя ситуацию в Грузии тех лет, он пояснил: «В «Брдзола» пишущим был я и, быть может, Северин Джугели… Ладо Кецховели был практиком, организатором. Орган вел Кецховели, но писал он мало. Он считался редактором, но редактировать не умел».

Сталин продолжал: «В Баку в 1900 году у нас была большая типография. В ней мы размножали «Искру» и распространяли ее на всю Россию…

Первое столкновение внутри «Месаме-даси»[15] произошло по вопросу о нелегальной прессе. Левые придавали главное значение нелегальной прессе, а правые превозносили легальную прессу… Те, кто был за легальную прессу, почти все позже ушли, к меньшевикам… Руководители «Месаме-даси» не хотели иметь в Тифлисе нелегальной прессы, поэтому и издание «Брдзола» пришлось перенести в Баку.

…В «Кавказском Рабочем Листке» писали Спандарян и я. Правильно, что статьи «Эпизод великой русской революции» и «Елисаветопольские события» — не мои. Статья «Тифлис, 20 ноября» — моя. Это я помню.

Разговор Вождя с историками продолжался полтора часа. В завершение, когда встал вопрос о тираже первого тома, он сказал:

— Тысяч 30-40 будет достаточно.

Кто-то указал, что Сочинения Ленина печатаются в 500 тысяч экземпляров.

— То Ленин, а то я, — снова возразил Сталин.

Все дружно запротестовали, доказывая, что такой тираж первого тома слишком мал.

— Я смотрю на дело по существу, — пояснил автор. — Работы, составляющие первый том, теперь имеют лишь историческое значение, ну, еще биографическое… Эти произведения не для руководства. То, что необходимо для руководства, надо издавать в большем тираже.

— Нужно подумать о читателе, — стали доказывать присутствующие, — за книгой в библиотеках будут очереди. Да и нельзя печатать разные тома разными тиражами.

…В продолжение разговора, когда вопрос о тираже всплыл снова, Сталин уступил:

— Хорошо. Поскольку говорят, что тома нельзя печатать разным тиражом, пусть будет 300 тысяч экземпляров, — твердо заключил он, давая понять, что уступок больше не будет.

Конечно, намечая выпуск своего Собрания сочинений, Вождь руководствовался не мелочным тщеславием, присущим заурядным людям. Хотя несомненно и то, что, как любой человек, целенаправленно и творчески добивающийся политических целей, он не мог пренебречь своими работами, определявшими своеобразные вехи его деятельности.

К слову заметить, что амбициозный и самовлюбленный Троцкий до своей смерти таскал за собой по свету многотонный архив, который позже оказался никому не нужен, кроме идеологических врагов коммунизма в американских университетах.

Примечательно, что обсуждение предстоявшей публикации собрания политических работ Сталина состоялось за два месяца до выступления Черчилля в Фултоне. Нет, он ничего не делал случайно. Политические убеждения Вождя, сформулированные им взгляды на идеологическую и практическую позицию партии должны были стать инструментом, помогавшим ее членам ориентироваться в перипетиях борьбы.

Однако в коротко описанной выше беседе был еще один важный эпизод из биографии Вождя, свидетельствующий о понимании им самых тонких нюансов. Темы разговора уже казались исчерпанными, когда он сказал:

— Мне как-то прислали сборник статей Маркса о национальном вопросе. Его без предисловия издавать нельзя. Там проводится мысль, что польская нация никуда не годится…

Все присутствующие стали недоуменно переглядываться: кто мог бы составить такой сборник и прислать его Сталину. Александров высказал догадку, что это сделал Госполитиздат, а затем предположил, что — ОГИЗ, Юдин, наверное…

— Вы любите гадать, — слегка раздраженно заметил Сталин, — а надо сначала узнать. Юдин и его дружок, — пояснил он, имея в виду Митина.

Эта забота о достоинстве польской нации, идущая вразрез с оценкой самого основоположника марксизма, — наглядный урок для нынешних политических пигмеев. Напомним о том шабаше, который организовали эстонские националисты вокруг памятника советским солдатам, освобождавшим Таллин.

Эти события происходили уже в наше время, а тогда, в конце 1945 года, положение Советского государства еще более зависело не от желаний и устремлений нашего народа, а от политики лидеров стран-победителей — США, Англии и их союзников.

Очень скоро членам советского правительства стала ясна та предусмотрительность, с которой Сталин предостерегал от низкопоклонства перед Западом и от некритического восприятия похвал, раздававшихся оттуда.

Обладая особой внутренней интуицией, глубоко понимая психологию и устремления людей, и в первую очередь политиков, он знал законы и правила эпохи, формирующиеся на приоритете национальных и социальных интересов. Разглядев двурушничество бывшего премьер-министра Великобритании, Сталин не ошибся и в своих критических оценках. Более того, он предвосхитил события.

Конечно, результаты войны не могли не вызвать социальных изменений общественных отношений как в освобожденных странах Европы, так и в самой Германии. Еще в последней декаде декабря 1945 года в Берлине прошла конференция ЦК КПГ и ЦП СДПГ[16], принявшая решение о слиянии двух партий.

В конце января член Военного совета группы советских войск в Германии Ф.Е. Боков позвонил Сталину по ВЧ, сообщив, что Вальтер Ульбрихт и Вильгельм Пик просят о встрече с руководством Советского правительства. Председатель Совнаркома принял немецких представителей вечером 2 февраля. В. Ульбрихт рассказал о подготовке к съезду партии и решении ЦК КПГ о проведении в Восточной Германии всенародного опроса о национализации крупных предприятий.

«Это будет хороший прецедент и для западных зон», — заметил Сталин. Ульбрихт просил о помощи СССР сырьем для пуска предприятий легкой промышленности и выделении средств на выплату сбережений мелким вкладчикам, вложившим деньги еще в нацистские госбанки. Поднятые вопросы были решены положительно. Сталин в свою очередь расспрашивал гостей о положении с кадрами в стране, о настроениях молодежи, крестьян, женщин. В конце беседы он задал вопрос: «Действительно ли убит Тельман?» Получив утвердительный ответ, он произнес:

— Тельмана очень жаль… Моего сына тоже убили в плену…

Мощное движение широких слоев населения за строительство общества на социалистических принципах вызвало страх в рядах правящей буржуазной элиты Европы. Воротилы капитала осознали, что почва под их ногами заколебалась.

Считается, что точкой отсчета начала «холодной войны» стало выступление Черчилля 5 марта 46-го года в Вестминстерском колледже города Фултон штата Миссури. Здесь отставной британский премьер-министр, стремясь вернуть себе утраченный политический вес, произнес злопыхательскую антисоветскую речь. Он объявил, что в Европе появился «железный занавес» от Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике.

Черчилль призвал пересмотреть итоги Второй мировой войны и решения в отношении стран Центральной и Юго-Восточной Европы, зародившиеся на встречах глав трех держав в Тегеране, Ялте и Берлине.

Когда политологи и историки рассуждают о «холодной войне», то почему-то никто не обращает внимания, что антисоветизм — не только составляющая идеологического противостояния различных социальных систем.

В первую очередь и прежде всего: антисоветизм, как и гонка вооружений, являлся бизнесом! Огромным бизнесом, которым были заняты миллионы людей. Это профессия, карьера — хлеб насущный для множества профессионалов, посвятивших этому делу жизнь. А когда антисоветизм впитывался в плоть мозга, он становился наркотиком более сильным и эмоциональным, чем религия.

На антисоветизме, как широко реализуемом товаре, зарабатывали политики и ученые, представлявшие политологические и философские школы. В структуре антисоветского бизнеса действовали многочисленные институты и кафедры, органы разведок и контрразведок, советников и консультантов.

В его сфере функционировали специальные радиостанции, вещавшие на страны Восточного блока; крутились комментаторы телевидения, радио, акулье племя газетчиков и журналистов.

Но первым оракулом, предпринимателем новой отрасли бизнеса, подзахиревшего во время войны, стал выставленный из кресла премьер-министра Уинстон Черчилль. Он начал восстанавливать свою политическую карьеру 5 марта 1946 года.

Выступление Черчилля в Фултоне подтвердило политическую прозорливость Сталина, одернувшего Молотова за распространение заявлений бывшего премьера, восхвалявшего Вождя советского народа. Толстый потомок Мальборо не просто менял курс своего политического бизнеса на противоположный, он готовил истерический спектакль, в котором должен был исполнять обязанности режиссера.

Теперь он рекрутировал в антисоветский театр «солистов» — действующих политиков, «труппу» — членов буржуазных партий, «статистов и массовку» — из демократов, консерваторов и либералов, «осветителей и шумовиков» — прессу и радио. В оркестровой яме настраивали свои инструменты политологи, эксперты и прочая интеллектуальная шушера.

Сам Уинстон вышел на авансцену. «Это не та Европа, — кликушествовал отставной премьер, — ради создания которой мы боролись». Черчилль высказал возмущение, что страны Восточной Европы «в той или иной форме подчиняются все возрастающему контролю Москвы».

Складывающемуся послевоенному восточноевропейскому содружеству стран он призывал противопоставить «братскую ассоциацию народов, говорящих на английском языке». Двуличие отставного премьера очевидно: обвиняя СССР в установлении «контроля» Москвы, он одновременно ратует за такой же контроль, но со стороны Запада.

На поле «холодной войны» Черчилль столбил свой золотоносный участок, и по его следам на Клондайк послевоенного антисоветизма ринутся миллионы подражателей, чтобы ухватить свою долю барыша.

Впрочем, «холодная война» не являлась войной в действительном смысле этого явления. Она была золотой антисоветской лихорадкой. Она несла обогащение организаторам и участникам устроенного ловким британцем фарса. С другой стороны, вся истеричная кампания препятствовала проникновению на рынки стран Запада товаров из Восточного блока, предотвращая конкуренцию предпринимателям Европы. Вспомним бойкот ФРГ в период строительства газопровода в Европу в 70-е годы предыдущего столетия на поставку в СССР труб широкого диаметра.

Конечно, и в конце сороковых годов антисоветизм стал неприятной реальностью трудного времени. В еще не успокоенном от потрясений войны мире возникала новая политическая ситуация. Впрочем, она была не столько новой, сколько видоизмененной; и антисоветский демарш Черчилля не стал для Сталина неожиданностью.

Он знал, с кем имеет дело. 14 марта в ответах на вопросы корреспондента «Правды» Вождь расценил речь бывшего коллеги по Большой тройке как «опасный акт, рассчитанный на то, чтобы посеять семена раздора между союзными государствами и затруднить их сотрудничество… По сути, господин Черчилль и его друзья в Англии и США предъявляют нациям, не говорящим на английском языке, нечто вроде ультиматума: признайте наше господство добровольно, и тогда все будет в порядке, — в противном случае возможна война».

В суждениях Сталина не было попыток ввести общественность в заблуждение. Поясняя прагматическую направленность советской внешней политики, он отмечал, что в восточноевропейских странах перед войной были «правительства, враждебные Советскому Союзу».

Через эти страны, говорил он, «немцы произвели вторжение в СССР через Финляндию, Польшу, Румынию, Венгрию… Спрашивается, что же может быть удивительного в том, чтобы Советский Союз, желая обезопасить себя на будущее время, старается добиться того, чтобы в этих странах существовали правительства, лояльно относящиеся к Советскому Союзу?»

Таким образом, во внутренней и внешней политике советского лидера не было ничего ни коварного, ни необычайного. Она объяснялась совершенно прозаическими расчетами, связанными прежде всего с экономическими и политическими интересами своей страны, но, конечно, его не могла не тревожить вакханалия антисоветской истерии.

Отвечая на вопросы зарубежных корреспондентов: Э. Гильмора — 22 марта 1946 года, А. Верта — 17 сентября и Бейли — 23 октября, Сталин говорил, что нагнетание международной напряженности провоцируется «действиями некоторых политических групп» и лично Черчиллем. Однако он выражал уверенность в «возможности дружественных отношений между Советским Союзом» и странами Запада и призывал к развитию «политических, торговых и культурных связей».

Говоря о послевоенном противостоянии двух социальных систем, практически никто не обращает внимание на то, что его причины крылись не столько в идеологии и даже не в страхе Запада утерять право на накопленный узким слоем правящей элиты государств огромный капитал или прибыльное общественное положение в политической сфере.

В принципе, по большому счету, периодически сменяющимся на трибунах парламентов и в кроватях президентских спален политическим лидерам глубоко плевать, какую «демократию» или какие «права человека» имеет какой-нибудь чукча в России или вьетнамский рыбак в Азии.

Если отбросить идеологические догмы, то причины мирового раздора кроются даже не в глобальных эгоистических интересах той или иной нации, а в завуалированном популизме, произрастающем из стремления политиков дорваться до вожделенной власти и в доступный конституционный период удержаться на этом скользком шпиле за счет эксплуатации темы национальных приоритетов.

Однако в так называемом свободном мире, построенном на рыночных отношениях, руководители государств практически не имеют возможности вмешиваться в хозяйственно-экономическую жизнь своих стран. В самом исключительном случае они могут лишь пересмотреть в пользу того или иного слоя граждан перераспределение средств, получаемых в результате сбора налогов.

Единственная возможность «засветиться» и иметь шансы на выборы или перевыборы в качестве лидеров партии — это поиграть «во внешнюю политику» с другими государствами. А если возглавляемые ими страны обладают к тому же достаточной военной мощью, то предоставляется и повод пощекотать нервы одуревшего от скуки обывателя, сорвав у него предвыборные голоса и популярность.

Весь политический театр «демократического» мира не более чем кривляние партийных марионеток, пытающихся играть судьбами народов. Но повторим, прежде всего антисоветизм являлся товаром, который можно было выгодно продать[17].

Получив монополию на атомное оружие, сливки западной «демократии» спешили сорвать банк. Начавшаяся «холодная война» не могла не распространиться на сферу идеологии, превращая ее в объект психологической диверсии.

В директиве американского Совета национальной безопасности 20/4 говорилось: «Если Соединенные Штаты используют потенциальные возможности психологической войны и подрывной деятельности, СССР станет перед лицом увеличения недовольства и подпольной оппозиции в зоне, находящейся под советским контролем».

Такое же психологическое воздействие распространялось и на население самого Советского Союза. В докладе К. Клиффорда 24 сентября 1946 года подчеркивалось: «В самых широких масштабах, какие потерпит Советское правительство, мы должны доставлять в страну книги, журналы, газеты и кинофильмы, вести радиопередачи на СССР».

На первый взгляд казалось вполне, невинным и далеким от проблем дня появление в СССР американских киносказок, демонстрирующих «безбедность» заграничной жизни под веселенькие мелодии песенок голливудских див. На театральных подмостках шли пьесы англо-американских писателей, а издательства охотно печатали произведения западных авторов. Бойкие джазовые ритмы становились все более популярными в молодежной среде, и у многих людей складывалось впечатление о безоблачной жизни в «сказочно богатой» Америке. Но, как показал впоследствии развал социалистической системы, то были опасные «развлечения».

«Холодная война» пришла с Запада, и ее дыхание первыми ощутили сами американцы. После победы 1945 года страх перед «наступлением коммунизма» породил русофобию. В ноябре 1946 года президент Трумэн издал указ № 9806 об учреждении временной президентской комиссии по проверке лояльности государственных служащих.

Преобразованная позже в постоянное управление комиссия занялась проверкой политической благонадежности «более двух с половиной миллионов американцев». Тысячи людей, обвиненных в «антиамериканизме», были уволены с государственной службы. «Антиамериканизм» подразумевал просоветскую настроенность граждан. Начавшаяся «охота на ведьм» наложила мрачный отпечаток на историю Америки: в числе других неблагонадежных был подвергнут допросам и лишен постов «отец атомной бомбы» Роберт Оппенгеймер, эмигрировал из США Чарли Чаплин, кончили жизнь на электрическом стуле супруги Розенберг.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.