Глава четвертая Между наукой и оккультизмом

Глава четвертая

Между наукой и оккультизмом

1. УЧИТЕЛЯ

«Встречи с замечательными людьми» (Meetings with remarkable men) — так Г.И. Гурджиев озаглавил книгу, воспоминаний, в которой рассказал о людях, оказавших на него наибольшее влияние в годы духовного становления, по сути таких же, как и он, «искателях Истины». Подобные встречи были, конечно же, и у нашего героя. В 1923–1924 гг. судьба свела Барченко с представителями различных ветвей эзотерической традиции, обогатившими его рядом свежих идей. Это были прежде всего бывший ученик Гурджиева Петр Сергеевич Шандаровский, монгол Хаян (Хиян) Хирва (Хираб) и тибетец Нага Навен — «восточные ученые», как их называет сам Барченко, и, наконец, странник-юродивый из Юрьевца Михаил Круглов. О них и пойдет речь в этой главе.

Петр Сергеевич Шандаровский (р. 1887) был хорошо известен до революции в оккультистских кругах северной столицы. Сын военного сановника — его отец С.П. Шандаровский занимал в начале 1900-х пост уездного воинского начальника в Могилевской губернии, — он окончил юридический факультет Петербургского университета. В предреволюционные годы служил по Военному ведомству (работал кодировщиком в кодировальном отделе), однако свое истинное призвание видел в занятиях наукой и искусством. После революции Шандаровский, подобно Барченко, Кондиайну и Ясинскому, выступал с научно-популярными лекциями — возможно, на тех же подмостках — и работал художником-оформителем. (Во время ареста в 1927 г. на вопрос следователя о профессии он ответил: «Художник — научный работник».) Предметом научных интересов П.С. Шандаровского-сына являлась идеография, точнее, международное идеографическое письмо. Со своими исследованиями в этой области он познакомил А.В. Луначарского, который затем направил его в Музейный отдел Наркомпроса. Там Шандаровскому посоветовали обратиться к кому-нибудь из специалистов Эрмитажа, что он и сделал.[207]

С Шандаровским Барченко познакомился совершенно случайно — хотя бывают ли такого рода встречи случайными? — зимой 1922–1923 гг. Э.М. Кондиайн в своих записках рассказывает об этом так:

«Однажды зимой Ал. Вас. стоял перед витриной магазина и рассматривал узор на выставленном восточном ковре, где имелись элементы Универсальной Схемы. Рядом стоит какой-то гражданин, уже не молодой, худощавый и тоже рассматривает этот ковер. А.В. обращается к нему: «Это Вам что-нибудь говорит?» А тот рисует ногой на снегу какую-то геометрическую фигуру и спрашивает: «А это Вам что-нибудь говорит?» А.В. ботинком на снегу тоже изображает какую-то фигуру… Так, обменявшись чертежами, они пошли вместе.

Шандаровский просидел с Ал. Вас. в комнате всю ночь. Наташа (жена Барченко) им только изредка чай приносила. Они сидели почти молча, но за ночь целую кипу бумаги цифрами исписали. Иногда из комнаты выскакивал Ал. Вас. взволнованный, восторженный. Снимал пенсне, ворошил волосы, протирал покрасневшие глаза и издавал восторженные восклицания».[208]

Важность этой встречи, по словам Э.М. Кондиайн, состояла в том, что Шандаровский познакомил Барченко с «числовым механизмом» «Древней науки». В дальнейшем между ними установились тесные отношения. Шандаровский стал часто навещать Барченко — на квартире Кондиайнов и в доме при буддийском храме, когда Александр Васильевич поселился там, (Сам Петр Сергеевич также имел немало знакомых среди лам.) Во время одной из встреч с Барченко Шандаровский поведал ему о том, что его учитель Гурджиев, к тому времени уже выехавший из России вместе с группой учеников, обладал «некоторыми знаниями Древней науки», полученными в Кафиристане. А также рассказал о создании Гурджиевым перед самой революцией «Единого трудового содружества», объединявшего его последователей в Москве, Петрограде и Тифлисе. От Шандаровского же Барченко узнал о других учениках Гурджиева, оставшихся в России, — о С.Д. Меркурове (двоюродном племяннике Гурджиева, известном скульпторе), Шишкове и Жукове. Все они проживали в Москве, и впоследствии Барченко постарается завязать отношения с ними.

Не менее важным было и знакомство Барченко с «восточными учителями» — членами «Великого Братства Азии», некоторые из которых, по его словам, «лично побывали в Шамбале». Именно они и стали для Барченко главным источником сведений о тантрической системе «Дюнхор» (Калачакра-тант-ре). Особенно часто на допросах Барченко упоминал два имени — тибетца Нага Навена (Навана) и монгола Хаян Хирвы. Нага Навен являлся «наместником Западного Тибета» (провинция Нгари). В Россию приехал в 1923 г., как кажется, по собственной инициативе (а следовательно, втайне от Лхасы), для ведения переговоров с советским правительством. Это, по сути, все, что мы о нем знаем.

«Нага Навен осведомил меня, что он прибыл для личного свидания с представителями советского правительства, чтобы добиться сближения Западного Тибета с СССР. Он сказал, что далай-лама все больше сближается в Восточном Тибете с англичанами, а население и ламство Западного Тибета против союза с англичанами, что вследствие этого ламство массами эмигрирует во Внутреннюю Монголию и далее в Улан-Батор, что духовный глава Тибета Панчен-Богдо также обнаруживает оппозицию далай-ламе и что в связи с этим создаются исключительные возможности для установления самых тесных отношений как политических, так и культурных между СССР и Западным Тибетом через Южную Монголию.

Нага Навен указал, что политическую сторону этого вопроса он надеется осветить советскому правительству и Коминтерну через Чичерина. Далее Нага Навен сообщил мне ряд сведений о Шамбале как о хранилище опыта доисторической культуры и центре «Великого Братства Азии», объединявшего теснейшим образом связанные между собой мистические течения Азии».[209]

Несмотря на глубокую озабоченность Москвы политической активностью Великобритании в Азии, в особенности ее экспансией в отношении Тибета, советские вожди не могли приветствовать сепаратизма Нага Навена, предпочитая в этой ситуации более решительное воздействие на колеблющегося далай-ламу. С этой целью в августе 1923 г. политбюро, по предложению Г.В. Чичерина, отправило в Лхасу уже упоминавшуюся нами дипломатическую миссию во главе с бывшим комин-терновцем (незадолго. до того перешедшим в восточный отдел НКИДа) С.С. Борисовым, который должен был предложить далай-ламе советскую помощь в различных областях (прежде всего в военной).[210] Таким образом, в то время как Барченко мирно беседовал с тибетским сановником (если он действительно был тем, за кого себя выдавал), в дацанском общежитии на окраине Петрограда и в Москве полным ходом шла подготовка к отправке в Тибет, под видом буддийских паломников, группы советских эмиссаров, состоявшей в основном из лиц бурятско-калмыцкого происхождения. Поэтому Чичерин благоразумно уклонился от встречи с Нага Навеном, и последний спустя некоторое время выехал из России. А А Кондиайн об этом тибетце рассказывал следующее:

«В 1923–1925 гг. в Ленинграде в здании Тибетской миссии (в Новой деревне) проживал представитель центра Шамбала — некто Нага-Наван. Барченко имел с ним регулярные встречи в Тибетской миссии и у меня на квартире (Малая Посадская 9/2, кв. 49). Нага-Наван предпринял ряд поездок по Союзу и в 1925 г. уехал в Китай — выехал работать в китайскую армию в качестве инспектора по заданию Центра».[211]

(Складывается впечатление, что Нага Навен покинул Тибет из-за разногласий с далай-ламой — так же, как это сделал в конце 1923 г. панчентлама, бежавший из своих владений на Юге Тибета в Китай и осевший в 1925 г. в Пекине.)

Еще одним «эмиссаром Шамбалы» в России являлся Хаян Хирва — личность довольно темная. Член ЦК МНРП, он занимал в Монголии весьма ответственный пост начальника Государственной внутренней охраны (ГВО) — монгольского аналога ГПУ. (Барченко, однако, в одном из писем Ф.Н. Петрову называет его «делегатом красных эсперантистов Монголии» и «сотрудником монгольского посольства», что, возможно, являлось официальной легендой монгольского чекиста.) Хаян Хирва, узнав от дацанских лам о том, что русский профессор «разрабатывает систему Дюнхор», явился на квартиру Кондиайнов в Петрограде. О себе заявил, что хотя сам не является авторитетом в этой системе, но имеет о ней конкретное представление. Впоследствии он неоднократно встречался с Барченко в Москве и там же установил связь с Нага Навеном.[212]

В общежитии при буддийском храме летом 1923 г. проживало немало и других лиц, гораздо более сведущих в религиозно-философской системе Дюнхор, чем Нага Навен и Хаян Хирва. Например, уже известный нам цанид-лама Агван Доржиев, глава тибетской миссии в СССР, и его заместители — бурятский лама Бадма-Намжил Очиров и калмыцкий монах, в прошлом личный секретарь далай-ламы, Лувсан Шараб Тепкин (Тебкин). Оба они обучались в Лхасе около 12 лет и имели высшую ученую степень лхарамба, так же как и сам Доржиев. В Россию Очиров и Тепкин вернулись осенью 1922 г. вместе с экспедицией В.А. Хомутникова (отправленной, как мы помним, Наркоминделом совместно с Коминтерном в Тибет годом ранее для восстановления отношений с этой страной) и были зачислены Доржиевым в штат сотрудников тибетской миссии. Некоторое время Очиров и Тепкин преподавали в Петроградском институте живых восточных языков (ПИЖВЯ), а затем оба покинули город — Очиров в 1924 г. уехал в Монголию, а Тепкин год спустя в Калмыкию, после избрания его ламой калмыцкого народа — главой буддийской церкви в Калмыцком автономном округе.[213]

Впрочем, на допросе в 1937-м, вспоминая о времени, проведенном в ламаистском дацане, Барченко назвал имена лишь двух лам, с которыми завязал «непосредственные отношения», Агвана Доржиева и некоего Джигмата Доржи. Речь, возможно, идет о ламе Ацагатского дацана, буряте Джигме Доржи Бардуе-ве, также получившем высшее богословское образование в Лхасе. Этот лама вскоре снова отправился в Тибет, на этот раз в качестве переводчика и связного С.С. Борисова.

В том же самом доме при храме летом 1923 г. проживал с семьей известный монголист Б.Я. Владимирцов, также преподававший в ПИЖВЯ. Барченко не упустил возможности познакомиться с этим ученым и, может быть, даже взял у него несколько уроков монгольского. Во всяком случае, известно, что он переписал от руки составленный Владимирцовым словарик разговорного монгольского языка.

Весной 1924 г. Барченко встретил еще одного учителя. Это был крестьянин из г. Юрьевца Костромской губернии Михаил Круглов. Вместе с несколькими членами одной из сект «искателей Беловодья» Круглов пришел пешком в Москву, где и познакомился с Барченко, по-видимому, совершенно случайно — в одной из ночлежек. (Александр Васильевич, приезжая в столицу, обыкновенно останавливался не в гостиницах, а в ночлежных домах, поскольку там можно было встретить немало интересных людей.) В письме бурятскому ученому Гомбожабу Цыбикову Барченко рассказывал об этой встрече:

«Эти люди значительно старше меня по возрасту и, насколько я могу оценить, более меня компетентны в самой универсальной науке и в оценке современного международного положения. Выйдя из костромских лесов в одежде простых юродивых (нищих), якобы безвредных помешанных, они проникли в Москву и отыскали меня, служившего тогда (в 1923–1924 гг.) в качестве научного сотрудника Главнауки.

Посланный от этих людей под видом сумасшедшего произносил на площадях проповеди, которых никто не понимал, и привлекал внимание людей странным костюмом и идеограммами, которые он с собой носил».[214]

Михаила Круглова, как рассказывает далее Барченко, несколько раз арестовывали — «сажали в ГПУ, в сумасшедшие дома». Однако, убедившись, что его «безумие» вполне безвредно, отпускали на свободу. В этом же письме Цыбикову Барченко часто использует две из кругловских идеограмм. В одной из них легко угадывается написанное искаженным тибетским курсивом слово «дуйнхор», за которым следует мистический треугольник с точкой посредине. Другая идеограмма соответствует по смыслу и по числу слогов слову «Шамбала». (Загадочные деревянные таблички с идеограммами, которые носил при себе Круглов, разумеется, не могли не заинтересовать бывшего военного кодировщика С.П. Шандаровского.)

Круглов затем несколько раз приезжал к Барченко и Кондиайнам в Ленинград. Вот как вспоминала об этом Э.М. Кондиайн:

«Явился к нам как-то пешком из Костромской обл. мужик, Круглов Михаил Трофимыч. Неизвестно, как он прослышал про Ал. Вас-а. Принес он целую кучу совершенно необычных изделий из дерева, обклеенных цветной бумагой, разными геом[етрическими] фигурами, знаками и надписями. Там была шестигранная корона, которую Михаил Трофимович надевал, в руку брал скипетр и всякие другие атрибуты, был у него и небольшой гробик.

Говорил он скороговоркой стихами, которые тут же слагал. Он жил у нас раза два недели по две и был совершенно нормальный. Бывал он в Москве в психиатрической б[ольни]це. Своим бормотанием и дерзкими выходками перед врачами и аудиторией студентов, где его демонстрировали как умалишенного, он очень ловко имитировал больного. А был он самый нормальный человек, только что говорил часто стихами. Один древний старик в Костроме научил его изготовлять эти свои изделия, а быть может, он их у него похитил. Вид у вещей был старый. И велел-де ему старец носить эти вещи и показывать людям и всегда ходить пешком.

В психиатрическую б[ольни]цу он приходил как на постоялый двор. Его там всегда охотно принимали.

Его стихи я, к сожалению, забыла».

В памяти сохранились лишь две забавные строчки: «Реет знамя трудовое над советскою страною» и «Всё мы тут померим и все мы тут поверим».[215]

Учителем Круглова Э.М. Кондиайн называет известного костромского старца Никитина. О его смерти в 1925 г., между прочим, сообщил Н.К Рерих в книге «Сердце Азии»:

«Совсем недавно в Костроме умер старый монах, который, как оказывается, давно ходил в Индию, на Гималаи. Среди его имущества была найдена рукопись со многими указаниями-об учении махатм. Это показывало, что монах был знаком с этими, обычно охраняемыми в тайне, вопросами».[216]

(О. Шишкин считает, что о старце Никитине Рерих узнал от Барченко, с которым встречался во время своего мимолетного визита в Москву летом 1926 г.[217])

Неожиданная встреча с Кругловым, показавшая, что традиция универсального эзотерического знания живет и на русской почве, в среде староверческих сект «искателей Беловодья», дала новый импульс поискам Барченко. Так, мы знаем, что он совершил путешествие в Кострому, — вероятно, уже после того как ушел из Главнауки, — чтобы разыскать старца Никитина. Там ему действительно удалось встретиться с престарелым учителем Круглова, который, как выяснилось, принадлежал к секте голбешников (от «голба» — подполье), родственной секте бегунов или странников. Старец, вероятно, рассказал Барченко немало интересного о своих хождениях в Тибет и Индию, о самобытной вере голбешников и о загадочных символах-идеограммах, свидетельствовавших о знакомстве этих русских сектантов с тантрическим буддизмом.

2. ЕДИНОЕ ТРУДОВОЕ БРАТСТВО

Вернувшись из Лапландии, Барченко решил объединить своих учеников и единомышленников в некое сообщество или братство, которому он дал название — Единое трудовое братство (далее ЕТБ). Моделью для такого братства послужило Единое трудовое содружество Гурджиева, о котором Барченко услышал впервые от одного из его бывших членов С.П. Шандаровского. Цель ЕТБ состояла в «изучении философии, истории мистики и нравственном усовершенствовании».

«Проповедь непротивления, христианского смирения, помощь человеку в нужде, не входя в обсуждение причин нужды, овладение одним из ремесел, работа в направлении морального саморазвития и воспитание созерцательного метода мышления — в этом я видел ближайшие функции ЕТБ, ориентирующегося на мистический центр Шамбалу и призванного вооружить опытом «древней науки» современное общество», — впоследствии «признается» следователю Барченко.[218]

По его искреннему убеждению, овладеть высочайшими достижениями «Древней науки» может лишь человек высоконравственный, постоянно занимающийся самосовершенствованием, «гармонизацией» своей жизни и быта.

Один из наиболее авторитетных питерских оккультистов, генеральный секретарь автономного русского масонства Б.В. Астромов в своих показаниях весной 1926 г. упомянул «кружок доктора Барченко» среди известных ему «оккультных организаций» в Петрограде, чем косвенно подтвердил факт его существования. (Сын А.А. Кондиайна, О.А. Кондиайн, однако, не помнит, чтобы его мать, Элеонора Максимилиановна, когда-либо упоминала о «братстве» Барченко. В то же время известный петербургский исследователь масонства B.C. Брачев не сомневается в том, что ЕТБ действительно существовало, и считает его несомненной «масонской структурой»[219]). О руководителе кружка (т. е. Барченко) Астромов сообщил, что «в свое время он бывал в обществе «Сфинкс» и пытался с ним соединиться, но безуспешно». Назвал имена ближайших сподвижников Барченко — П.С. Шандаровского и А.А. Кондиайна. При этом отметил, что «среди оккультистов Барченко не пользуется хорошей репутацией» — в качестве примера сослался на распространение им среди учеников рукописи, выдаваемой за свою, хотя она в действительности «есть не что иное, как плохой перевод с французского одной из книжек Элифаса Леви».[220]

Элифас Леви — настоящее имя Констан, аббат Альфонс-Луи (1810–1875) — знаменитый французский оккультист (кабба-лист), получивший при жизни прозвище «короля магов». В России начала XX века наибольшей известностью пользовались две его книги, переведенные с французского: «Тайны магии» (Варшава, 1909) и «Учение и ритуал высшей магии» (том 1: Учение. СПб., 1910). Из других сочинений Элифаса Леви, не переведенных на русский, следует упомянуть Philosophie occulte, Ire serie (Paris, 1862) и 2em serie (Paris, 1865), а также Le Grand Arcane, ou l’Occultisme devoile (Paris, 1898). Возможно, перевод одной из этих книг Барченко и распространял среди своих учеников. Во всяком случае, он, несомненно, штудировал труды Э. Леви для написания лекций о картах таро.

О том, что представляло собой идеологически и организационно Единое трудовое братство, позволяют судить составленные Барченко морально-этический кодекс («Правила жизни») и устав ЕТБ. Из этих документов сохранился лишь первый, который заслуживает того, чтобы мы процитировали его целиком:

«ПРАВИЛА ЖИЗНИ

1. Размышляя о Боге, помни, что понятие Бог можно выразить в числе — единицей, в геометрии — точкой. Геометрическая точка не имеет измерения, но, излучая энергию, она обнимает вселенную. Пружина обладает наибольшей мощью, будучи скрученной до совмещения с точкой.

2. Цель не оправдывает средства.

3. Не имей собственности ни в вещах, ни в супруге, ни в людях.

4. Ноша в пути изнуряет, а что тяжелее золота?

5. Неси свою ношу в гору на собственных плечах.

6. Давай, не удручая просящего.

7. Давай всегда сам в собственные руки.

8. Считай себя должником того, кому ты имел возможность оказать помощь.

9. Воровство — не только присвоение вещей, не принадлежащих тебе, но и хранение лишнего, ненужного тебе.

10. Не проходи мимо женщины с ребенком на руках без вопроса, не нуждается ли она в необходимом.

11. Поступай с другими так, как ты хотел бы, чтобы поступили с тобой.

12. При встрече с бедняком, с лицом, стоящим ниже тебя, голову обнажай первый; от богача, от лица, стоящего выше тебя, ожидай привета.

13. Не сопротивляйся злу насилием.

14. В личной защите не применяй иного оружия, кроме личного примера.

15. Смерти не бойся, но бойся оставить тело раньше, чем то, что им управляет, окрепнув, не возмужало.

16. Самоубийство расценивается как дезертирство.

17. Убийство допустимо только в том случае, если это единственная возможность спасти большое число жизней.

18. Стремись вперед, чтобы подать руку отставшему.

19. Споткнувшись, не изнемогай, а шагай тверже.

20. Вникай в то, что тебе доверяют, чтобы совесть не угнетала тебя после.

21. Нет презренного ремесла, если из рук выходит то, что не вредит живому.

22. При встрече с воином не кичись белизной своих рук.

23. Размышляя о том, какую специальность избрать сыну твоему, помни: посрамивший мудрецов ходил по земле плотником.

24. Помни, что ложь, грязнящая душу человека, душу ребенка делает калекой.

25. Отходя ко сну, дели поступки свои на 2 (положительные и отрицательные) и на 7 (планетных категорий: солнце, Меркурий, венера, земля или луна, марс, юпитер, сатурн).

26. Никогда не прячься от солнца.

27. Два врача исцеляют — солнце и воздух.

28. Солнце — отец, Земля — мать; она родила тебе сестер и братьев там, где ты на ней обитаешь.

29. К супругу своему относись бережно, как к драгоценному сосуду — ты пьешь из него наслаждение.

30. Если супруг твой подойдет к пропасти, пусть заглянет в нее и измерит ее глубину, но пусть рука твоя будет тверда, чтобы вовремя удержать его от падения.

31. Из тины болот тянутся лилии, они белы.

32. Законам страны, в которой живешь, — подчиняйся. С властью трудящихся — сотрудничай.

33. Семья — кирпич, из которого строится здание государства.

34. Говорящему: «Один в поле не воин» — возражай: «Голос одного бодрствующего будит тысячу спящих».

35. Слабость — не предмет уважения, а искоренения.

36. Не отдавай себя в жертву одержимым шимнусами (злые духи), сытому, спящему сердцем.

37. Если ты озлословил человека, которому ты оказал помощь, то лучше бы ты его обокрал, ибо ты украл у него самое дорогое — доброе имя.

38. Не сгрой себе счастье за счет несчастья других».[221]

О структуре ЕТБ мы знаем, главным образом, из показаний самого Барченко. Во главе организации находился совет, состоявший из трех человек — Барченко, Кондиайна и Шандаровского. Все члены братства подразделялись на две степени — «братьев» и «учеников». Для достижения степени «брата» требовалось выполнение ряда условий — «отказ от собственности, нравственное усовершенствование и достижение внутренней собранности и гармоничности».[222] Александр Васильевич, впрочем, считал, что сам он до столь высокого уровня еще не поднялся. Никакой обрядности в братстве не существовало, в том числе и ритуалов посвящения. В то же время у ЕТБ имелась своя оригинальная символика. Символом брата служила «красная роза с лепестком белой лилии и крестом», означавшая «полную гармоничность». Знак Розы и Креста, по словам Барченко, он заимствовал у розенкрейцеров, а лилию — из позднесредневековых трактатов — «Мадафана» («Золотой век восстановления») и «Универсальная сила музыки» (Musurgia universalis) немецкого ученого-энциклопедиста Атанасиуса Кирхера.[223] Символ «ученика» — «шестигранная фигура со знаком ритма, окрашенная в черные и белые цвета» (также взятая у Кирхера). Смысл этого символа состоял в том, что ученик должен следить «за ритмичностью своих поступков». По уставу эти знаки следовало носить «на перстне, розетке или булавке, а также иметь на окне своего жилища» — для узнавания или отыскания других посвященных. По сообщению дочери К.Ф. Шварца Е.Ф. Лянгенбах, члены братства также рисовали на почтовом ящике символ «Семь кругов» (круг с вписанными в него шестью полуокружностями, образующими «цветок» — розетку. Кроме этого известно, что Барченко имел личную печать, «составленную из символических знаков Солнца, Луны, Чаши и шестиугольника».[224]

Интересно, что похожей печатью помечены два из четырех писем Барченко В.М. Бехтереву (от 8 января 1921 г. и 6 декабря 1922 г.). На этой печати (сохранились лишь верхние две трети сургучного оттиска) изображены три вписанные одна в другую, — но не концентрические, — окружности. На внутренней, сдвинутой несколько кверху, хорошо читаются расположенные вертикально трехлепестковая розетка, солнечный шар и под ним лунный серп, как в буддийском символе сваямбху. Над розеткой — знак, напоминающий тибетскую графему «ра». В средней окружности — слева и справа по центру — еще два знака, похожие на тибетские графемы «ба» и «ща». В первом из писем Барченко писал:

«… с настоящей минуты письмами и документами, принадлежащими несомненно мне, должны считаться только снабженные нижеоттиснутой печатью. Лицо, пользующееся моим доверием в полном объеме, должно прочитать эту печать так, как я Вам ее лично прочитаю, если это Вас заинтересует» (см. Приложения). Таким образом, можно предположить, что уже в конце 1920 г. существовала некая эзотерическая группа лиц, объединявшихся вокруг Барченко, — костяк будущего «братства».

Кто входил в созданное Барченко братство? Ответить на этот вопрос непросто, поскольку в следственных протоколах приводятся различные списки членов ЕТБ. Сам Барченко во время одного из допросов назвал следующие фамилии: Нилус (AM. Нилус — один из членов «Комиссии психических исследований» B.М. Бехтерева), Алтухов (физик), Э.М. Кондиайн, Л.Н. Маркова-Шишелова, Ю.В. Струтинская, В.П. Королев и Ю.В. Шишелов (в то время оба обучались на монгольском разряде Петроградского института живых восточных языков), Николай Троньон (возможно, H.H. Троньон-Залесский — также студент ПИЖВЯ), C.П. Шандаровский-.[225] Любопытно, что в этом списке нет ни жены Барченко, ни А.А. Кондиайна, ни его знакомых из ПЧК — К.К. Владимирова, А.Ю. Рикса, Э.М. Отто, к которым в 1923 г. присоединился еще один чекист — Федор Карлович Шварц (Лейсмер-Шварц). (Не включая эту четверку в число членов ЕТБ А.В. Барченко называл их «покровителями братства», хорошо осведомленными о его деятельности.)[226] Впрочем, к началу 1924 г. ни один из названных «покровителей» уже не служил в ПЧК А.А. Кондиайн в своих показаниях добавляет к списку еще несколько фамилий — А.К Борсук, В.П. Кашкадамов, Л.Л. Васильев, Н.В. Лопач, М.Г. Лазарева, К.И. Поварнин (психолог), Н Д Никитин (писатель, один из «Серапионовых братьев» — очевидно, он путает его с психологом Н.Д. Никитиным из бехтеревской «Комиссии»), а также «лично завербованных» им самим В.И. Песецкого (из общества «Мироведения», работавшего в начале 1920-х библиотекарем Оптического института) и ботаника П.Е. Васильковского.[227]

Но можно ли действительно считать всех этих людей членами ЕТБ? Едва ли, ибо следователи, несомненно, стремились расширить «масонскую организацию» Барченко путем включения в нее как можно большего числа посторонних лиц. В то же время анализ следственных материалов позволяет выявить ближайшее окружение А.В. Барченко — его друзей и единомышленников, и, по-видимому, именно эти люди и составляли основное ядро ЕТБ. Это П.С. Шандаровский, А.А. и Э.М. Кондиайн, Ю.В. Струтинская, Л.Н. Маркова-Шишелова, Ю.В. Шишелов, В.Н. Королев, а также обе жены Барченко — Наталья и Ольга. Что касается названных выше деятелей науки, то известно, что Барченко как до, так и после своей лапландской экспедиции довольно тесно общался со многими учеными, прежде всего с сотрудниками бехтеревского Института мозга — В.М. Бехтеревым, В.П. Кашкадамовым и А.К. Борсуком. Это обстоятельство, однако, не является достаточным основанием, чтобы причислять всех их к ЕТБ. В то же время показания А.А. Кондиайна свидетельствуют о том, что A.B. Барченко действительно пытался привлечь некоторых крупных ученых к своему кружку. Личность и идеи Барченко, несомненно, импонировали многим ученым, но, наверное, правильнее было бы назвать их «сочувствующими», нежели фактическими членами братства.

Э.М. Кондиайн вспоминает в своих записках:

«Александр Васильевич, как лампа мотыльков, притягивал самых интересных людей. Многие профессора (Бехтерев, Кашкадамов, Капица и др.) очень интересовались достижениями Древней науки. Часто собирались они у него, где он проводил интереснейшие беседы».[228] (Проф. Капица — это Леонид Леонидович Капица, брат знаменитого физика П.Л. Капицы, этнограф, исследователь народов Русского Севера — в том числе и лопарей, сотрудник этнографического отдела Русского музея. В 1927 г. побывал с экспедицией в Карелии, откуда намеревался пройти на Кольский полуостров, на Ловозеро, но неизвестно, удалось ли ему осуществить эти планы.)[229]

На одном из допросов в НКВД в 1937 г. А.В. Барченко назвал имя еще одного известного ученого — физика, изобретателя электронно-лучевой трубки Б.Л. Розинга, которого, наряду с другими «ленинградскими профессорами», якобы должен был «привлечь в братство» А.А. Кондиайн.[230] Правда, следователь записал в протоколе это имя как Ризен, что вроде бы указывает на совсем другое лицо. Однако мы считаем, что речь все же идет именно о Б Л. Розинге. занимавшемся — еще с 1897 г. — исследованиями по электронной передаче изображений на расстояние. Дело в том, что этот ученый издал в 1924 г. книгу с довольно странным на первый взгляд названием — «Возрождение средневековых naw алхимии и астрологии в современном естествознании». В ней Б.Л. Розинг утверждал, что средневековые идеи алхимии, астрологии и монадологии нашли свое отражение «в строе современного естествознания», правда, это утверждение следовало понимать не буквально, а в том лишь смысле, что современная наука смогла воплотить мечты средневековых ученых. Так, превращение одних химических элементов в другие, по мнению Розинга, может быть достигнуто — в будущем — с помощью своего рода «философского камня» — металла радия и продуктов его распада, чему наука обязана в первую очередь электронной теории. Через эту же теорию можно объяснить и влияние будущего на настоящее — то, что некогда составляло предмет изучения астрологии. По аналогии с «лучами прошлого», распространяемыми вокруг себя каждой материальной точкой или предметом, Розинг говорит о «лучах будущего», приходящих к нам из бездонных глубин вселенной, и заявляет, что «настоящее готовится для нас в звездном мире и за звездными пространствами» (!). В то же время ученый давал ясно понять советскому читателю, что «идеи астрологии в чистом ее виде не реальны, как и идеи алхимии, и из одного только расположения планет нельзя определить судьбу человека».[231] (Тем самым он, впрочем, лишь повторил древнее поучение: «Звезды склоняют, но не принуждают».)

По иронии судьбы, неформальное и, следовательно, нигде не зарегистрированное «трудовое братство» Барченко возникло в тот самый год, когда в Петрограде навсегда прекратило свое существование Российское теософическое общество, именовавшееся «Всемирным братством». На обстоятельствах его закрытия хотелось бы остановиться чуть подробнее, поскольку они дают представление о методах борьбы большевиков с идеологическими оппонентами.

Впервые РТО было взято на учет в числе других общественных организаций 9 декабря 1919 г., когда оно и получило свое новое название — «Всемирное братство».[232] О какой-либо активной деятельностй питерских теософов в послереволюционные годы, разумеется, едва ли можно говорить. Первый конфликт Общества с новым режимом произошел в январе 1921 г., когда Петрочека попыталась выселить «Всемирное братство» из его штаб-квартиры, фактически принадлежавшей А.А. Каменской (кв. 24 по ул. Марата, 66/22). Довольно неожиданно в защиту РТО тогда выступила Главнаука в лице своего петроградского уполномоченного, либерально настроенного М.П. Кристи. 15 февраля 1921 г. Кристи выдал Обществу удостоверение, гласившее, что оно зарегистрировано в числе «ученых обществ», подведомственных Петроградскому акцентру.[233] В результате власти были вынуждены оставить РТО в покое — по крайней мере на время. Однако уже осенью 1921 — го — вскоре после отъезда Каменской — отдел недвижимого имущества совета Петрогубкомхоза начал еще более настойчиво добиваться выселения РТО на том основании, что оно «в течение двух лет не проявляет никакой деятельности, оставляет занимаемое мебелью и книгами помещение абсолютно без всякого присмотра и не принимает мер к поддержанию его в порядочном и благоустроенном виде».[234] В этой ситуации, пытаясь реанимировать Общество, его новое правление приняло решение об устройстве в начале декабря открытого собрания, при этом планировалось, что один из членов РТО, А.В. Королькова, выступит с докладом о сущности теософии. Однако для проведения такого «мероприятия» требовалась санкция властей — лекционного подотдела Губоно. Чиновники же этого учреждения на просьбу теософов ответили отказом, мотивируя свое решение «необходимостью борьбы с религиозными предрассудками». Таким образом, губкомхозовцы одержали важную победу, и в январе 1922 г. РТО пришлось перебраться на другую квартиру (3-я Рождественская, 7, кв. 12).

Столь же неуспешными оказались и попытки перерегистрации общества в соответствии с новым советским законодательством в 1922 г. Камнем преткновения на этот раз стал устав РТО, вызвавший серьезные возражения 1убполитпросвета (одной из структур Губоно), опять-таки по идеологическим соображениям. В отзыве этого учреждения от 27 декабря 1922 г., в частности, говорилось: «Губполитпросвет, ознакомившись с уставом ТО (и на основании общего знакомства с его предшествующей деятельностью), высказывается за отклонение его регистрации, т. к. его работа находится в полном противоречии с идеями, положенными в основу политпросвет, работы».[235] А вскоре после этого — всего лишь через месяц с небольшим (9 февраля 1923 г.) — местная администрация приняла решение об окончательной ликвидации «Всемирного братства».[236]

3. «КОММУНА» НА УЛИЦЕ КРАСНЫХ ЗОРЬ

В конце 1923 г. — после создания ЕТБ — Барченко вновь поселился на квартире у Кондиайнов в доме на углу улицы Красных Зорь (Каменноостровский проспект) и Малой Посадской (дом 9/2). Это здание, построенное архитектором М.С. Лялевичем в стиле неоренессанса, находилось напротив увеселительного сада «Аквариум», на месте которого вскоре возникла киностудия «Ленфильм». Вместе с Александром Васильевичем здесь разместилась и его «большая семья» — жены Наталья и Ольга, а также ученицы Юлия Струтинская и Лидия Маркова-Шишелова. В той же квартире со счастливым номером 49 нашли временный приют еще два человека: Ф.Е. Месмахер — двоюродный брат Э.М. Кондиайн, возвратившийся в 1923 г. из Бухары, где воевал с басмачами, а затем занимал какой-то ответственный пост в большевистском правительстве, и осенью 1924 г. подруга Э.М. Кондиайн Татьяна Александровна Спендиарова, дочь известного композитора А.А. Спендиарова, в будущем поэтесса и переводчица. (В доме Спендиаровых в Судаке Элеонора останавливалась летом 24-го и тогда же подружилась с дочерью композитора Татьяной.) Таким образом, в конце 1924 г. в трехкомнатной квартире Кондиайнов проживало десять человек включая их малолетнего сына Олега.

В этой добровольной коммуналке, ставшей «штаб-квартирой» ЕТБ, происходило много интересного. Сюда, чтобы встретиться с Александром Васильевичем, приходили именитые ученые — В.М. Бехтерев, В.П. Кашкадамов, А.К. Борсук, его восточные учителя Хаян Хирва и Нага Навен, патронировавшие братство бывшие чекисты (или «чекушники», как их иронично называла Э.М. Кондиайн) с К.К. Владимировым во главе, учащаяся молодежь и множество другого народа. Так, однажды в квартире появилась балерина-любительница, удивившая всех своими «планетными танцами». Облачившись в легкую тунику на греческий манер, босиком, она стала изображать «планетные знаки». Особенно выразительно танцовщица представила солнце, скрестив над головой рута и растопырив веером пальцы. Как мне удалось выяснить, это была Анна Георгиевна Громзина — в девичестве Иванова (1899–1969?). После революции Ася Иванова училась в Военно-Медицинской академии, затем посещала (в 1918–1919) любительские балетные классы в бывшем дворце М. Кшесинской. В 1922 г. вышла замуж за С.К. Громзина. Работала ассистентом режиссера Ленфильма (с 1924 г.) — именно к этому времени и относятся ее визиты к Кондиайнам. А.Г. Громзина была хорошо знакома со многими актерами и деятелями ранней советской киноиндустрии; ее вторым мужем был П.М. Свиридов — директор знаменитого фильма «Небесный тихоход».

Жили обитатели этой необычной квартиры в своем особом мире — «прекрасном и яростном», где невероятное прошлое, запечатлевшееся в рассказах Барченко о «Древней науке», сталкивалось и переплеталось с еще более невероятным настоящим, охваченные единым порывом, ощущением ритмов космической гармонии, с верой в счастливое светлое будущее. Их жизнь с внешней стороны была предельно аскетична. Всю дорогую мебель, доставшуюся Э.М. Кондиайн по наследству от родителей, она отдала своим теткам. Кондиайны оставили себе только чертежный стол М.Г. Месмахера, несколько стульев, две железные кровати из людской и пианино. Однако кровати и два венских стула вскоре отнесли на толкучку и стали спать прямо на полу на матрацах. А затем, когда потребовались деньги на поездку в Крым, чтобы подлечить больную ногу Э.М. Кондиайн, продали и пианино. Когда у Кондиайнов поселился Барченко, он смастерил деревянные лавки, полки и столик для работы. Себе с женой Александр Васильевич сколотил топчан. Остальные спали на полу на войлоках. Впрочем, подобный аскетизм был вполне в духе времени и никого особенно не тяготил.

Единственной собственностью Барченко, по воспоминанию Э.М. Кондиайн, были книги, готовальня и пишущая машинка, на которой Юля Струтинская печатала его работы. «Ходил он в старом полушубке, туго подпоясанном ремнем, старой офицерской фуражке без кокарды и в хороших хромовых сапогах, всегда идеально начищенных». Обручальные кольца — свое собственное и жены Ольги — Александр Васильевич «отдал в ночлежку на покупку гостинцев для ребят на елку». Вообще А.В. Барченко часто заглядывал в городские ночлежки — каждый год беспризорным детям «устраивал елку с гостинцем». Э.М. Кондиайн рассказывала, что ее муж и Барченко постоянно приводили с улицы беспризорников и оставляли на какое-то время у себя, в квартире-коммуне. Потом питерских гаврошей устраивали в детдом или в интернат.

В быту А.В. Барченко был необычайно прост и скромен.

Э.М. Кондиайн рассказывает полуанекдотичную историю: «Ал. Вас. стоял как-то в вестибюле (кажется, Главнауки) в своем старом полушубке. Входит какой-то важный гражданин. Оглядывается, подходит к Ал. Вас-у, передает ему пакет и говорит: «Отнесите, пожалуйста, на 4-й этаж, комната такая-то. Попросите ответ». Ал. Вас. вернулся с ответом. Гражданин протягивает ему двугривенный. Ал. Вас. приподнимает свою фуражку и представляется — «проф. Барченко».

«Мы жили одной семьей или, вернее, коммуной. У нас все было общее. Мы, женщины, дежурили по хозяйству по очереди по неделе. За столом часто разбирали поведение того или другого, его ошибки, дурные поступки. Вначале мне трудно было к этому привыкнуть, но, привыкнув, поняла, как это хорошо, какое получаешь облегчение, когда перед дружеским коллективом сознаешься в своем проступке.

По вечерам за столом А.В. иногда читал нам стихи Некрасова или Пушкина, Есенина, Ал. Блока, «Жизнь» Джордано Бруно, Ганди. Любил он и умел рассказывать анекдоты. <…>.

Один раз он посвятил нас в розенкрейцеры без всякой таинственности и мистики».[237]

В доме нередко звучала музыка (до того как Кондиайны продали пианино) — Чайковский, Бетховен, Вагнер, Григ — в исполнении Ю.В. Струтинской и А.А. Кондиайна. Барченко также с удовольствием слушал импровизации Тамиила.

Э.М. Кондиайн упоминает и о застольных беседах Барченко.

Темы их были самые разные — гипноз, телепатия, спиритизм, хиромантия, теософия, политика, астрономия, медицина. «Делали мы и опыты по передаче коллективной мысли. Один раз мы произвели спиритический сеанс, устроили цепь вокруг легкого деревянного столика. Он (стол) сначала стукнул ножкой, потом поднялся, т[ак] ч[то] мы все вынуждены были встать и поднять руки до уровня голов. А.В. разомкнул цепь, и стол упал на пол на свои ножки». Сеанс этот — «при дневном свете», по всей видимости, был устроен Барченко, чтобы показать, что в спиритизме нет никакой мистики. Будучи убежденным материалистом, Александр Васильевич объяснял «спиритические явления» тем, что при сцеплении рук образуется замкнутая электромагнитная цепь. «Каждый человек носит в себе электромагнитный заряд. Одна половина тела носит положительный, а другая отрицательный заряд. Электромагнитный заряд нарушает силу притяжения земли. Предмет, окруженный цепью, теряет свой вес. Самые слабые импульсы человека могут его сдвинуть. Так начинает двигаться блюдечко».[238]

Что же касается ответов на вопросы, якобы получаемых из потустороннего мира, то их, по убеждению А.В. Барченко, дают не духи умерших людей, а подсознание самих участвующих в спиритическом сеансе. Концентрируя свое внимание на каком-то одном предмете, люди усыпляют сознание и тем самым пробуждают подсознание.

Постоянными гостями квартиры-коммуны, как уже говорилось, были «чекушники» — Владимиров, Рикс и Отто. В спиритических сеансах и прочих «опытах» они участия не принимали, предпочитая наблюдать за происходящим со стороны. В 1923 г. к этой троице присоединился еще один бывший сотрудник Петрочека — Карл Федорович Шварц («Карлуша»), у которого в дальнейшем установятся теплые дружеские отношения с обоими учеными.

О.А. Кондиайн (сын А.А. Кондиайна) вспоминает: «Широкоплечий, довольно высокого роста, с копной седеющих волос и неизменным пенсне на носу, Барченко был прирожденным лидером, и все беспрекословно подчинялись ему… Он часто уезжал от нас, а когда возвращался, сразу же начинал наводить порядок. Распределял обязанности — устанавливал часы для работы, для отдыха, для бесед — все это было жестко регламентировано. Он требовал от всех неукоснительного соблюдения распорядка дня». В этой строгости, однако, можно усмотреть некий общий принцип — стремление гармонизировать жизненные ритмы человека как средство индивидуального самосовершенствования — то, чему А.В. Барченко придавал такое большое значение.

В то же время Барченко был не лишен чувства юмора, умел увидеть смешное в жизни. По словам Э.М. Кондиайн, он подмечал забавные вывески и объявления, которых было особенно много в годы НЭПа. В своих записках она приводит несколько примеров:

«Портной Михельсон, он же и мадам».

«Пилюли Ара действуют мягко и энергично». (Это выражение — «мягко и энергично» — вошло у нас в обиход.)

«Вяжу детские вещи из шерсти родителей».

«Гражданам с узким горлышком керосин не отпускается».

«Студентам, сдавшим языки, хвосты сдавать не обязательно» (Университет).

«Вытяжка из семенных желез доктора Колесниченко».[239]

Назвав свое братство трудовым, Барченко с самого начала стремился вовлечь его членов в полезную трудовую деятельность, поскольку считал труд мощным средством нравственного совершенствования, наиболее эффективным способом достижения человеком «внутренней собранности и гармоничности». В этом он, очевидно, следовал примеру «трудового содружества» Гурджиева. Э.М. Кондиайн вспоминала об этом периоде:

«Время было трудное во всех отношениях. И А.В. решил нас, женщин, научить ткацкому ремеслу Мы несколько раз ходили к одной частной ткачихе. У нее дома был ткацкий станок. Она нас познакомила с этим искусством. Но купить станок нам не удалось. Дело заглохло».

Пробовали женщины, опять же по подсказке Барченко, заниматься и швейным делом, для чего поступили на курсы кройки и шитья. Правда, и здесь дело как-то не заладилось, и в конце концов на курсах осталась лишь одна Наталья. Барченко учил своих учеников и учениц плотницкому делу — работать топором и рубанком, поскольку сам был отличным плотником. По его совету Кондиайны впоследствии купили своему сыну маленький верстак. (Любопытная параллель: в это же время интернациональная воспитательно-трудовая коммуна Гурджиева самоотверженно трудилась на землях Авонского замка в окрестностях Фонтенбло, закладывая основы нового общества.)[240]

4. СЕНТ-ИВ Д’АЛЬВЕЙДР И «ДРЕВНЯЯ НАУКА»

Говоря о ЕТБ, следует помнить, что братство Барченко объединяло главным образом его единомышленников, как и он, веривших в существование высокоразвитой «доисторической культуры», обладавшей высшей эзотерической мудростью («Древней наукой»). Сведения об этой канувшей в Лету культуре Барченко почерпнул в основном у французских оккультистов, прежде всего у Сент-Ива д’Альвейдра. В этой главе мы расскажем о жизни и религиозно-философской системе, созданной этим мыслителем, после чего изложим учение самого Барченко, его теории о «Древней науке» и о циклическом развитии цивилизаций.

Александр Сент-Ив д’Альвейдр (Alexandre de Saint-Yves dAlveydre) (1842–1909) родился и вырос в католической семье. Его отец, Гийом Сент-Ив, врач-психиатр по профессии, был человеком суровым и деспотичным, требовавшим от сына беспрекословного подчинения. Частые конфликты с отцом омрачили детство и ранние юношеские годы будущего создателя учения о социальной гармонии. Когда Александру исполнилось 13 лет, отец поместил его в исправительно-трудовое заведение — сельскохозяйственную колонию Фредерика де Метца в Меттре, неподалеку от Тура. (Официально колония называлась «Патернальное общество для нравственного, сельскохозяйственного и профессионального воспитания юных правонарушителей моложе 16-летнего возраста».) Де Метц снискал известность во Франции как создатель новой пенитенциарно-воспитательной системы, основанной на двух принципах — патернализма и клерикализма. На практике это означало — труд от зари до зари, суровая полувоенная дисциплина и молитва. Тем не менее Сент-Ив чувствовал себя счастливым в Меттре, ибо здесь, в лице управляющего колонии, он обрел «духовного отца». Впоследствии он скажет о своем учителе: де Метц «дал направление моим занятиям и жизни»… «религиозный язычник посреди XIX века! — это отвечало моему бунту против любого гнета и насилия, моему безрассудному любопытству, моей жажде свободы и испытаний».[241]