Глава вторая ПРОТИВ КОГО ДРУЖИТЕ?

Глава вторая ПРОТИВ КОГО ДРУЖИТЕ?

Перед съездом в Генуе

Споры, что вино:

Риму, Карфагену ли

Лавровый венок?

Валерий Брюсов, 28 февраля 1922 г.

Договор, который должен быть заключен между нами и Японией, мне кажется, должен быть типа Рапалльского договора… Все старое позади, а будущее обоих народов должно строиться на новых, ясных началах, которые не носили бы на себе следов прошлых обид и ненужных расчетов.

Л.А. Карахан – С. Гото, 7 октября 1923 г.

Совет в Рапалло

Версальский договор и основанная на нем система договоров победителей с побежденными превратили Германию и Советскую Россию в изгоев мировой политики, а формально отнесенные к числу победителей Италия и Япония остались, как мы уже видели, неудовлетворенными своей долей. Предугадать возможное сближение обиженных на почве общих интересов было нетрудно, но находившиеся в эйфории политики стран-победителей себя не утруждали. Если сколько-нибудь тесное германо-японское и тем более итало-японское сотрудничество в двадцатые годы было еще маловероятным – прежде всего по причине географической удаленности и практически полного отсутствия точек пересечения – то Советскому Союзу, занимавшему центр евразийского материка, сама логика географии и геополитики диктовала необходимость установления партнерских связей с Германией на Западе и с Японией на Востоке. Так и вышло. «Не будет преувеличением сказать, что советско-германские отношения имели стержневой характер для европейской политики страны Советов на протяжении почти всей первой четверти ее существования».[74]

Первой «реперной точкой» для нас является Рапалльский договор – соглашение, подписанное 16 апреля (опубликовано 10 мая) 1922 г. наркомом по иностранным делам РСФСР Чичериным и министром иностранных дел Германии Вальтером Ратенау. С одной стороны, потомок старинного дворянского рода, ставший революционером, племянник знаменитого правоведа Бориса Чичерина, променявший дипломатическую службу на жизнь политического эмигранта, но облеченный теперь властью представлять молодую и почти никем не признанную советскую республику перед «империалистическими хищниками». С другой – один из этих «хищников», предприниматель-миллионер, менеджер с репутацией «финансового гения», масон и еврей, которому вверена внешняя политика побежденного Рейха. Но у них общий противник и общие задачи – если не стратегические, то, по крайней мере, тактические.

Ратенау был сторонником «экономической дипломатии», что неудивительно для капиталиста (он был сыном основателя и председателем совета директоров AEG – крупнейшей электротехнической компании Германии). Но и Чичерин в Генуе – дело было во время знаменитой Генуэзской конференции – ставил перед собой и перед советской делегацией прежде всего экономические задачи. «Мы должны, как марксисты и реалисты, – писал он в феврале 1922 г. Ленину, – трезво учитывать сложность нашего положения… Наша дипломатия преследует в конечном счете производственные цели, нашу внешнюю политику мы постоянно характеризуем как производственную политику, ставящую себе целью способствовать интересам производства в России. Если сегодня именно эти производственные цели являются для нас наиболее актуальными задачами момента, мы не должны упускать из виду, что какие бы то ни было выступления революционного характера будут идти с этими целями радикальнейшим образом вразрез… Мы должны все время иметь в виду, что именно эта купеческая деятельность есть основное содержание нашей задачи в Генуе».[75] В советское время говорить о «купеческой деятельности» как «основном содержании» советской дипломатии, пусть и в конкретных условиях, было как-то не принято. А зря! Именно реализм, проявленный Чичериным в Генуе и Лениным в Москве, сделал возможным один из первых – и наиболее эффективных – «прорывов» молодой советской дипломатии.

Генуэзская конференция была посвящена экономическим вопросам, а именно взысканию военных репараций с Германии и долгов царского и Временного правительств с России. Разумеется, с экономическими целями соседствовали политические – поставить обе страны под окончательный контроль победителей в случае невыполнения ими предъявленных требований, чего и следовало ожидать. Объединение, или хотя бы согласие, между Германией и Россией – двумя потенциальными если не жертвами, то, скажем мягче, объектами совместной англо-французской политики – стало для победителей неприятным сюрпризом, хотя его вполне можно было ожидать. Советско-германское сотрудничество началось не в Рапалло, хотя тут оно, пожалуй, впервые открыто вышло на свет божий. Это был первый удар по атлантистской политике «разделяй и властвуй» и первый шаг в сторону «континентального блока».

Конечно, Рапальский договор не мог «отменить» Версальский, но он укрепил позиции обеих стран в торге с противниками-кредиторами. Как известно, Советская Россия решительно отказалась платить царские долги, выставив куда более внушительные контрпретензии по убыткам, понесенным в результате «союзной» интервенции. В Генуе этот вопрос окончательно решен не был, но первый натиск Чичерин и его эксперты, включая перешедшего на сторону большевиков последнего военного министра Временного правительства А.И. Верховского, успешно отбили.

28 февраля Валерий Брюсов – не только великий поэт, но и прозорливый политический аналитик, придерживавшийся евразийской ориентации, – написал стихотворение «Перед съездом в Генуе», начинающееся словами, которые я поставил эпиграфом к этой главе. Но какое отношение Рим и Карфаген имеют к Генуэзской конференции, призванной урегулировать экономические отношения между бывшими противниками? В геополитике «Рим» и «Карфаген» обозначают континентальную и морскую, евразийскую и атлантистскую ориентации. Знал ли об этом Брюсов? Однако при такой трактовке малопонятные на первый взгляд строки звучат совершенно определенно: кто одержит верх на Генуэзской конференции, кто успешнее решит стоящие перед ними задачи – континентальные державы Германия и Россия или атлантистские державы бывшей Антанты? И вряд ли можно по-другому интерпретировать эти строки с равной убедительностью.

В основу договора легли советские предложения, инициированные Чичериным и «озвученные» заведующим экономическо-правовым отделом НКИД Сабаниным. Германская делегация приняла их после ночного «пижамного совещания», и уже на следующий день соглашение было подписано. Выступая как полностью равноправные стороны, Россия и Германия договорились о следующем:

«Статья 1. …Германское государство и РСФСР взаимно отказываются от возмещения их военных расходов, равно как и от возмещения военных убытков… Равным образом обе стороны отказываются от возмещения невоенных убытков, причиненных гражданам одной стороны посредством так называемых исключительных военных законов и насильственных мероприятий государственных органов другой стороны…

Статья 2. Германия отказывается от претензий, вытекающих из факта применения до настоящего времени законов и мероприятий РСФСР к германским гражданам и их частным правам, равно как и к правам Германии и германских государств в отношении России, а также от претензий, вытекающих вообще из мероприятий РСФСР или ее органов по отношению к германским гражданам или к их частным правам при условии, что правительство РСФСР не будет удовлеторять аналогичных претензий других государств.

Статья 3. Дипломатические и консульские отношения между Германией и РСФСР немедленно возобновляются…

Статья 4. Оба правительства далее согласны в том, что для общего правового положения граждан одной страны на территории другой и для общего урегулирования взаимных торговых и хозяйственных отношений должен действовать принцип наибольшего благоприятствования…

Статья 5. Оба правительства будут в доброжелательном духе взаимно идти навстречу хозяйственным потребностям обеих стран. В случае принципиального урегулирования этого вопроса на международном базисе они вступят между собою в предварительный обмен мнений…»

Следует особо отметить статью 2: Германия отказалась от требования возвратить национализированные предприятия прежним владельцам – германским гражданам (чего, заметим, едва ли стоило ожидать от большевиков) в обмен на обещание не удовлетворять аналогичные требования других стран. Этот пункт еще не раз пригодится Советской России при последующих переговорах, в том числе с Японией.

Договор вывел из международной изоляции и Советскую Россию, и Германию, разрушив попытки создания атлантистского «единого фронта» как в политике, так и в экономике. В стихотворении «Молодость мира» Брюсов поместил договор уже во всемирно-историческую перспективу «от совета Лемуров до совета в Рапалло», поясняя для читателей 1922 г.: «Лемуры – по оккультной традиции, первая раса, достигшая на земле сравнительно высокой культуры (на исчезнувшем материке в Тихом океане)». «Совет в Рапалло» «прорабатывали» во всех кружках и ячейках, поэтому про него примечания не требовались.

История советско-германских отношений 1920-х годов, прежде всего тайное сотрудничество Красной армии и рейхсвера, зажатого в тиски версальских ограничений, давно привлекала внимание историков, журналистов и любителей сенсаций. Еще бы – именно из такого материала делаются сенсации! Германские летчики в советских авиашколах, германские танкисты в танковых училищах Красной а рмии, совместное производство вооружений подальше от недобрых глаз англо-французских контролеров. Ворошилов ведет задушевные беседы с германскими генералами, Тухачевский на маневрах рейхсвера жмет руку престарелому фельдмаршалу Гинденбургу, который хвалит его и Якира. Гудериан стажируется в Казани, а у Геринга вообще остался в СССР незаконнорожденный сын (неважно, что будущий рейхсмаршал в России никогда не был). В свете всего, что будет ПОТОМ, история советско-германских отношений даже веймарского периода казалась – а некоторым до сих пор кажется – сплошной и притом тщательно продуманной подготовкой «заговора диктаторов» для достижения пресловутого «мирового господства». Другим, напротив, это дает возможность лишних раз повздыхать об «упущенных возможностях», если не об «утраченных победах». В такой «оптике» любой факт, даже самый незначительный, может показаться судьбоносным.

Так что же было на самом деле? На этот вопрос хорошо отвечает книга Л.А. Безыменского «Гитлер и Сталин перед схваткой», где автор, опираясь на документы, нарисовал реалистическую картину военного и экономического партнерства Советской России и веймарской Германии вплоть до начала 1930-х годов, когда оно было разорвано по инициативе германской стороны в канцлерство фон Папена. Есть и другие ценные работы (упомяну книги Т.С. Бушуевой и Ю.Л. Дьякова, С.А. Горлова) о сотрудничестве Красной армии и рейхсвера, основанные на рассекреченных документах советских архивов.[76] Они показывают истинные масштабы сотрудничества, которые как-то не вписываются ни в одну из расхожих идеологических схем. Вопреки утверждениям советских историков прошлого, необходимо признать, что сотрудничество, прежде всего военное, было и развивалось успешно и динамично, несмотря на взаимные подозрения и «подглядывания». Вопреки конспирологичесикм утверждениям других, преимущественно европейских и американских историков, масштаб сотрудничества был не так велик, чтобы утверждать, что «фашистский меч ковался в СССР» (авторы этой тщательно документированной книги выбрали для нее неудачное, неточное, хотя и эффектное заглавие).

Не было и пресловутого союза, от которого можно было бы протянуть ниточки, с одной стороны, к Бисмарку и соглашению Вильгельма II и Николая II в Бьерке в 1905 г., а с другой, к «пакту Молотова-Риббентропа». Союза не было, потому что стороны все-таки не доверяли друг другу, сознавая, что их объединяют прежде всего наличие общего врага и тактическая необходимость, хотя искренние сторонники более тесного и масштабного партнерства были в обеих странах. В Германии это харизматический главком рейхсвера Ганс фон Сект, послы Ульрих Брокдорф-Ранцау и Герберт фон Дирксен и многие их подчиненные вроде родившихся в России Густава Хильгера и Эрнста Кестринга, а также престарелый гросс-адмирал Альфред фон Тирпиц, бывший в то время депутатом рейхстага от консервативной Национальной народной партии. Выйдя в отставку из-за конфликта с канцлером Бетман-Гольтвегом в марте 1916 г., Тирпиц не только выступал за сепаратный мир с Россией, но и считал необходимым прибегнуть к ее посредничеству для примирения с Японией, участие которой в войне против Германии виделось ему трагическим недоразумением. И, конечно, одним из этих людей был геополитик Карл Хаусхофер, который постоянно призывал к тесному сотрудничеству с Россией, потому что видел в ней наиболее перспективного союзника в борьбе за освобождение от Версальского «диктата»: «Ни одна страна не стоит ближе к России, чем Германия; только Германия способна понять русскую душу; Германия и Россия были друзьями много столетий; их экономические структуры взаимно дополняют друг друга; они должны идти вместе».[77] Кто действительно придерживался этих идей в СССР, сказать куда сложнее. Во всяком случае, они не были чужды ни партийцам (Сталин, Енукидзе), ни дипломатам (Чичерин, Крестинский, Карахан), ни идеологам (Радек), ни военным (Ворошилов, Егоров), ни технократам. Но здесь встает неизбежный вопрос об искренности их желания иметь долгосрочный союз с капиталистической Германией.

Не было же союза между Советской Россией и так и не ставшей «советской» Германией еще и потому, что большевистское руководство и его послушный инструмент – Коминтерн ни на секунду не прекращали, прямо скажем, подрывной деятельности против веймарского режима, рассчитывая если не свергнуть его (после ноября 1923 г. перспективы революции в Германии стали казаться очень отдаленными), то хотя бы ослабить, одновременно укрепив позиции германских коммунистов. Полагаю, не безгрешной была и германская разведка, и правые круги Германии, которые были не прочь сотрудничать с «белыми» эмигрантами, хотя у официального Берлина в то время были куда более серьезные и насущные заботы. Но так или иначе, спорить с этими фактами не приходится.

В условиях «капиталистического окружения» у Советского Союза не могло быть настоящих союзников – так виделась ситуация руководству в Москве. Так оно строило свою политику, которая вызывала соответствующую реакцию как у противников, так и у потенциальных союзников.

Тем не менее тема советско-германского сотрудничества на протяжении десятилетия между «советом в Рапалло» и приходом Гитлера к власти продолжает будоражить умы и занимать воображение. Думаю, на эту тему будет написана еще не одна книга, рассчитанная на привлечение внимания читателей. Да и фильм можно снять (сюжетов тьма – смотри выше!), даже триллер. Но мы пишем не триллер, а историческое исследование, поэтому погоня за занимательностью в нашу задачу не входит. Не входит в нашу задачу и «повторение пройденного» – всего того, что уже написано историками о советско-германских отношениях, благо удачных работ там немало. Давайте посмотрим, что же творилось в это самое время на другом конце Евразии, где соприкоснулись Советская Россия и императорская Япония.

О советско-японских отношениях двадцатых годов написано много меньше даже специалистами, а для широкого читателя они вообще затемнены образами следующего десятилетия – «черными драконами» и вероломными самураями, в итоге все же летящими наземь на Хасане и Халхин-Голе. Скажу откровенно, триллера на эту тему у нас не получится. И даже будущий генерал Танака, якобы автор «меморандума Танака», жил в России только до революции (впрочем, молва гласит и про его внебрачных детей на русских просторах). Но это не значит, что отношения между Москвой и Токио в эти годы не представляют никакого интереса.

Да, мощные русофобские настроения, присущие общественному мнению Японии еще с конца XIX в., в сочетании с боязнью «коммунистической заразы» не способствовали взаимопониманию или расширению контактов между двумя странами. Да, многие японские политики того времени предпочитали встраиваться в «цивилизованный мир» и ориентироваться на Лигу Наций или США, пока не столкнулись с ними в Маньчжурии. Но если сугубо частное лицо (пусть даже бывший министр) приезжает в «красную Москву» и его принимают все первые лица государства, включая «всероссийского старосту» Калинина, т.е. на уровне главы государства, это, согласитесь, интригует. А если советские документы все еще лежат в архивах, нам помогут японские документы, опубликованные, но пока не переведенные ни на какие другие языки (читатели, знающие японский язык или хотя бы имеющие о нем представление, меня поймут).

Итак, в путь! Не будем удивляться, что слово «Германия» будет встречаться нам, как правило, в сочетании со словами «Япония» и «Россия» вместе. Японо-германские отношения в ту пору находились в состоянии летаргии.[78] Германия была слишком далеко от Японии, Япония – от Германии. Мост между ними проходил – и проходит – через Россию. Актуальность этого географического момента еще не раз встанет во весь рост на этих страницах.

Кто вы, доктор Гото?

Частным лицом, которого принимали все кремлевские вожди, а до того царские министры, был Гото Симпэй – один из виднейших государственных деятелей Японии первой трети XX в, успешно совмещавший в себе ученого и администратора, дипломата и публициста, политика и бизнесмена.[79] Его можно без малейшего преувеличения называть главной фигурой советско-японских отношений 1920-х годов, по крайней мере с японской стороны.

Родившийся в 1857 г., Гото избрал карьеру врача, получил в Германии степень доктора медицины, а во время японо-китайской войны 1894-1895 гг. был причислен к военному министерству и обратил на себя внимание будущего маршала Кодама Гэнтаро. Назначенный в 1898 г. генерал-губернатором Тайваня, Кодама сделал его главой гражданской администрации, т.е. своим заместителем и ближайшим помощником. За восемь лет работы на Тайване Гото получил известность как колониальный администратор и привлек к себе внимание руководства страны, включая Ито Хиробуми, Ямагата Аритомо и Кацура Таро. Когда в 1906 г. японское правительство создало акционерную компанию Южно-маньчжурской железной дороги (ЮМЖД), Гото был назначен ее первым президентом, одновременно получив титул барона.

Окончание русско-японской войны и заключение Портсмутского мирного договора в 1905 г. не просто привели к нормализации двусторонних отношений, но и существенно разрядили напряженность в них. Россия потерпела поражение и была вынуждена пойти на значительные уступки, но это поражение имело сугубо локальный характер, потому что даже с поправкой на дестабилизирующий эффект первой революции имперская мощь России оставалась исключительной. С другой стороны, наиболее дальновидные государственные деятели истощенной войной Японии во второй половине 1900-х годов стремились закрепить достигнутые результаты путем улучшения отношений со вчерашним врагом – если не заключения союза (что было возможно, но требовало времени), то хотя бы достижения modus vivendi. Однако русофобские настроения среди японских политиков, военных и просто в общественном мнении были очень сильны.

В отличие от большинства соплеменников, Гото видел в России не только вечного врага и конкурента, но потенциального партнера в экономическом освоении Дальнего Востока и Маньчжурии и союзника в противостоянии экспансии европейских держав и США. Он пришел к четкому выводу, что для обеспечения политической, экономической и военной безопасности Японии необходимо сочетать укрепление позиций на материке (прежде всего экономических, в силу ее зависимости от природных ресурсов Китая и Кореи) и сотрудничество с Россией на основе раздела сфер влияния, чтобы предотвратить возможные конфликты в будущем. В российско-японском партнерстве Гото видел гарантию обеспечения политической стабильности в регионе, которая была необходимым условием его успешного экономического освоения и развития. В союзе с Россией он видел возможность успешно противостоять американской экспансии, прикрывавшейся лозунгами «открытых дверей» и «равных возможностей» («доктрина Хэя»).

Предпосылки «континентального блока» России, Германии и Японии обозначились уже тогда. В сентябре 1907 г. Гото, собиравшийся ехать в Петербург, предложил влиятельному гэнро Ито организовать его встречу с министром финансов В.Н. Коковцовым для откровенного обсуждения двусторонних проблем. Традиционно выступавший за сотрудничество с Россией Ито, равно как и не испытывавшие к ней особых симпатий Ямагата и Кацура (последний был премьер-министром во время русско-японской войны), понимали его необходимость; в то же время все трое, особенно Кацура, были известны прогерманскими симпатиями. Хаусхофер, который еще в бытность баварским военным атташе в Токио обзавелся «не по чину» широкими и влиятельными знакомствами, особо выделял Гото среди японских политиков как наиболее последовательного сторонника сотрудничества континентальных держав. Он приводил слова Гото о будущем союзе: «Вспомните о русской тройке. В ней над санями вы видите большую дуговую упряжь с бубенцами, а в центре идет крепкий, норовистый и вспыльчивый конь, выкладывающийся больше всех, но справа и слева бегут две лошади, которые сдерживают коня посредине, и такая тройка в состоянии ехать». «В России всегда существовало направление, понимавшее пользу и возможности германо-русско-японского сотрудничества», – добавлял Хаусхофер.[80]

Активным сторонником сближения двух стран был Мотоно Итиро, японский посланник, затем посол в России (1906-1916 гг.), с которой он успешно заключил четыре соглашения о сотрудничестве и разделе сфер влияния на Дальнем Востоке (соглашения Мотоно-Извольского и Мотоно-Сазонова 1907, 1910, 1912 и 1916 гг.). Кстати, один из его партнеров по переговорам – министр иностранных дел А.П. Извольский в 1900-1902 гг. – был посланником в Токио и тоже придавал немалое значение тихоокеанскому вектору российской дипломатии. После отзыва из Петрограда Мотоно стал министром иностранных дел в кабинете Тэраути, где на этом посту его позже сменил Гото. Но обо всем по порядку.

Японские документы, раскрывающие роль Гото в российско-японских и советско-японских отношениях, опубликованы едва ли не с исчерпывающей полнотой, но российские документы до сих пор остаются неизданными и, следовательно, недоступными большинству исследователей. Публикация их станет событием большой научной важности. Это относится прежде всего к советскому периоду, о котором пойдет речь в нашей книге, но дореволюционные связи Гото с Россией принципиально важны для понимания его позиции в двадцатые годы.

В мае 1908 г. в Петербурге Гото вел переговоры с П.А. Столыпиным и В.Н. Коковцовым, убеждая их в необходимости расширения сотрудничества с Японией и оказав тем самым немалое содействие усилиям Мотоно. Встреча Ито с Коковцовым в Харбине все-таки состоялась 10 октября 1909 г., через два года после того как Гото выдвинул эту идею. Переговоры шли успешно, но… при выходе из вагона на перрон Ито был убит корейским террористом, который таким образом нанес колоссальный ущерб российско-японским отношениям, хотя вряд ли чем-то помог своему народу. Индивидуальный политический террор давно доказал свою несостоятельность, не только не достигая декларируемых целей, но и приводя к противоположным результатам, однако долгое время оставался трагической реальностью как в Японии, так и в России (неполных два года спустя в Киеве был убит Столыпин).

В Маньчжурии Гото пробыл всего два года, осваивая новую для себя сферу деятельности, и справился с работой настолько успешно, что Кацура предложил ему пост министра путей сообщения в своем втором (июль 1908 – август 1911 гг.), а затем и в недолговечном третьем (декабрь 1912 – февраль 1913 гг.) кабинетах. В промежутке в июле 1912 г. Гото приезжал в Россию вместе с Кацура для переговоров об экономическом сотрудничестве, но визитерам пришлось вернуться домой раньше намеченного времени после получения известий о смертельной болезни императора Мэйдзи. В эти годы Гото освоился на вершине японского политического и бюрократического Олимпа, за которым до того мог наблюдать только издалека. Он стремился держаться в стороне от партийной политики и от столкновений конфликтующих интересов и амбиций, избрав для себя роль, если так можно выразиться, «беспартийного технократа». Это стало одной из главных причин его политической «выживаемости», поскольку он не имел наследственных титулов или капиталов, не был связан семейными узами ни с кем из сильных мира сего и, пользуясь покровительством ценивших его влиятельных политиков, никогда не был ничьей «тенью», отстаивая свою самостоятельность.

Третий кабинет Кацура пал в результате острого политического кризиса. Гото временно остался не у дел, однако его опыт переговоров с Россией был востребован в 1915-1916 гг. во время подготовки четвертого соглашения о разделе сфер влияния в Маньчжурии. Назначенный 9 октября 1916 г. премьером генерал Тэраути ввел в правительство двух главных русофилов японской политики – Мотоно в качестве министра иностранных дел и Гото в качестве министра внутренних дел.

Перспективы российско-японского сотрудничества и партнерства в Азии обозначились вполне реальные, но Октябрьская революция разрушила их. Страны Антанты единогласно отказали большевикам в признании и не шли ни на какие контакты с новой властью, считая ее «досадным недоразумением» или, по крайней мере, «временным явлением». Не был исключением и японский посол Утида, назначенный на смену Мотоно в декабре 1916 г. Отказ большевиков в феврале 1918 г. от всех политических и экономических обязательств царского и Временного правительств, больно ударивший в том числе по Японии, вызвал отъезд иностранных послов из Петрограда (Утида был официально отозван 27 февраля). Вскоре началась военная интервенция союзников. События эти хорошо известны, поэтому останавливаться на них мы не будем, а только кратко рассмотрим позицию Гото и японских дипломатов в связи с тем, что происходило в непосредственной близости от Японии, на границе сферы ее жизненных интересов.

24 апреля 1918 г. Гото сменил тяжело заболевшего Мотоно (через четыре с половиной месяца тот скончался) в качестве министра иностранных дел [Выступая 4 июля 1918 г. на V съезде Советов, Чичерин так интерпретировал отставку Мотоно: «Однако и в Японии начинается медленно, но верно борьба за право народа решать свою судьбу. И эта борьба прежде всего сказалась на вопросе о вмешательстве в русские дела. Человек, который был вдохновителем японской политики в смысле вмешательства, представитель отживающего, но еще сильного феодального строя в Японии, виконт Мотоно, бывший ранее посланник в России и тесно связанный с укрывшимися в Японии русскими реакционерами, должен был уйти».[81]]. Он был одним из первых не-дипломатов на этом посту, так что его назначение было непосредственно связано с начавшейся интервенцией. Мнения относительно ее необходимости в правящих кругах Японии разделились сразу же.[82] Евразийцы-русофилы во главе с Мотоно, Гото и военным министром Танака Гиити считали отправку войск на Дальний Восток необходимой, если возникнет угроза интересам Японии или японских граждан. Гото предостерегал от поспешных действий, опасаясь, что союзники заставят Японию таскать для себя «каштаны из огня». Однако он дал понять, что Токио сохраняет за собой полную свободу действий на случай реальной угрозы ее интересам и тут уже не будет считаться с мнением союзников.

Почему русофилы во главе с Гото стали сторонниками интервенции? Во-первых, они стремились к сохранению в России того режима, с которым привыкли иметь дело и с которым уже было успешно налажено сотрудничество (можно предположить, что вопрос о конкретной форме государственного строя – самодержавная монархия или демократическая парламентская республика – не имел для них, за исключением Мотоно, принципиального значения). Во-вторых, политическая нестабильность на Дальнем Востоке вкупе с радикальным изменением государственного и общественного строя мешали японскому присутствию и экономической деятельности в регионе в целом. Когда же новая власть «объявила войну» частной собственности, японские интересы в России оказались в опасности, поэтому интервенцию поддержали многие деятели промышленных, торговых и финансовых кругов. В-третьих, коммунистическая агитация, направленная на «освобождение» других народов, в том числе китайцев и корейцев, была опасна для японской колониальной политики, которой Гото придавал особое значение. В-четвертых, «левые» силы России, включая часть большевиков, обратили взоры к Соединенным Штатам как «демократической» стране и возможному союзнику в противостоянии японскому «империализму»; большевики и позднее считали американский капитал «аполитичным», а потому менее опасным для нового режима, чем «политизированный» и «империалистический» японский капитал. Наконец, в агитации за развертывание интервенции присутствовал и характерный для японской политической риторики моральный мотив – необходимость помочь союзникам в беде. Перечисленные факторы были актуальны не только для дипломатов или бизнесменов, но и для части военных, стремившихся если не прямо поставить под свой контроль Дальний Восток и Северный Сахалин, то обеспечить там безусловное преобладание японских интересов над всеми остальными.

Лагерь противников интервенции был более пестрым. Воодушевленные примером «русских товарищей», активизировались социалисты, вспомнившие о демонстративном рукопожатии Катаяма и Плеханова на конгрессе II Интернационала во время русско-японской войны. Дипломаты атлантистской ориентации, включая бывших министров Исии и Утида, считали интервенцию пустой тратой денег и сил: Россия не представлялась им перспективным партнером и тем более союзником, поэтому они предлагали ограничиться минимальными усилиями по защите жизни, прав и собственности японских граждан на ее территории, а затем эвакуировать их, закрыть и максимально укрепить границы, предоставив русским «вариться в собственном соку». Так думали лидеры атлантистов Сайондзи и Хара. Сложилась парадоксальная, на первый взгляд, ситуация: русофилы во власти были за интервенцию, русофобы – против.

Отставка кабинета Тэраути и формирование кабинета Хара в конце сентября 1918 г. были в большей степени связаны с внутриполитической, межпартийной борьбой, нежели с внешнеполитическими проблемами, включая интервенцию. За спиной нового премьера стоял его ментор Сайондзи, издавна ориентировавшийся на Европу и стремившийся свести до минимума роль России в мировой политике. Такой линии он придерживался и на Парижской мирной конференции, где возглавлял японскую делегацию. Новый министр иностранных дел Утида, друг и единомышленник премьера, был свидетелем большевистского переворота в Петрограде, а потому относился к новой власти с нескрываемым отвращением. Однако он решительно выступил против интервенции, неминуемо обреченной, по его убеждению, на провал. «Будет ли верна Россия союзникам или нет, но с тех пор как ее новым хозяином стал невидимый, хорошо организованный и поразительно гибкий монстр коммунизма, посылать вооруженных людей для борьбы с ним абсолютно бессмысленно», – говорил он.[83] Перспективы какой бы то ни было нормализации отношений в таких условиях были более чем призрачны.

Диалог с «красной Россией»

Интервенция не оправдала возлагавшихся на нее надежд. Международное положение Японии, прежде всего отношения с державами Антанты, менялось явно не к лучшему; ухудшилась и экономическая ситуация в стране. Парижская конференция не принесла удовлетворения глобальным амбициям Японии, а итоги Вашингтонской конференции оказались еще менее утешительными. Создание формально независимой, но открыто пробольшевистской Дальневосточной республики (ДВР) стало фактом, с которым нельзя было не считаться, хотя в Вашингтон ее представителей не пригласили. В ноябре 1921 г. был убит премьер-министр Хара, которого сменили «финансовый гений» Такахаси, а затем адмирал Като Томосабуро (Утида оставался министром иностранных дел во всех трех кабинетах). Оба премьера считали необходимым вывод японских войск с российской территории, но настаивали на различных гарантиях и компенсациях, в том числе за так называемый «Николаевский инцидент» (убийство партизанами в апреле 1920 г. более 700 японских военных и гражданских лиц в Николаевске-на-Амуре). Уже с 1920 г. Япония вела переговоры с ДВР, стремясь, однако, не придавать им полностью официальный статус. Они шли на протяжении нескольких лет без видимого успеха; кроме того, к участию в них не привлекалось правительство РСФСР. Наиболее дальновидные японские дипломаты, например, посланник в Польше Каваками, до революции долго работавший в России, настаивали на участии Москвы в переговорах, подчеркивая, что иначе в существующих условиях они превратятся в фикцию.

Тем временем российский посол В.Н. Крупенский продолжал оставаться в Токио и был признан японскими властями как единственный законный представитель своей страны. В ходе Гражданской войны Крупенский поочередно представлял несколько правительств (в том числе А.В. Колчака), стремясь сотрудничать с любым антибольшевистским режимом и в то же время ограничить японскую интервенцию как угрожающую территориальной целостности России. Он даже стал дуайеном дипломатического корпуса. Однако обстоятельства менялись: в 1921 г. японское правительство известило главу «посольства без правительства» (определение его ближайшего помощника Д.И. Абрикосова), что не может больше рассматривать его как дуайена и приглашать на официальные приемы в императорский дворец. Крупенский эмигрировал во Францию, оставив Абрикосова поверенным в делах. Тот исполнял эти обязанности, становившиеся все более призрачными, вплоть до 1925 г., когда после официального признания Японией Советского Союза передал здание и собственность посольства японским властям, чтобы избежать контактов с большевиками, считая это унизительным для себя.[84]

«Белая» эмиграция болезненно реагировала на любые попытки диалога Токио с «Советами». Характерный пример – недавно обнаруженное мной в японских архивах неопубликованное письмо И.К. Артемьева, бывшего председателя Совета управляющих ведомствами Временного Приамурского правительства (т.е. главы гражданской администрации при генерале М.К. Дитерихсе), адресованное Утида 2 апреля 1923 г. «Русский патриот и сторонник сближения национальной России с национальной Японией», как аттестовал себя автор, Артемьев с удовлетворением вспоминал политику Японии 1918 г. при Мотоно и Гото, направленную на «восстановление государственности и правопорядка» на Дальнем Востоке. Но вскоре положение изменилось: «Другие страны <читай: США и Великобритания. – В.М.> увидели опасность для своих интересов от такого сближения, и дипломатическая машина заработала усиленным темпом, стараясь развить взаимное недоверие и враждебность. Резкое изменение политики Японии в конце 1919 года служит ясным указателем, что работа дипломатов имела успех, а в этом и заключается главная ошибка японских руководящих сфер». Отказ от решительной поддержки «белых» и диалог с «красными разбойниками и грабителями» – вот фатальный порок дипломатии Утида, приведший к утрате японского влияния на российском Дальнем Востоке [Но время явно работало против Артемьева и его единомышленников.]

Под давлением обстоятельств кабинет Като 24 июня 1922 г. наконец принял решение эвакуировать японские войска из Приморья до конца октября того же года. 4 сентября открылась Чаньчуньская конференция представителей РСФСР, ДВР и Японии, на которой Москву представлял Адольф Иоффе, друг всесильного наркомвоена Троцкого и его преемник в качестве главы советской делегации на переговорах с Германией в Брест-Литовске в 1918 г., а затем первый «красный» посол в Берлине. Утида был настроен скептически и не склонялся ни к каким уступкам, равно как и глава японской делегации – начальник Европейско-американского департамента МИД, видный атлантист Мацудайра, в будущем посол в США и Великобритании. Неудача конференции, закончившейся в прямом смысле слова ничем, была в наибольшей степени вызвана негибкостью японской позиции, с критикой которой все активнее выступали не только социалисты, но все оппозиционные силы и органы печати, а также представители деловых кругов.

После эвакуации японских войск из Приморья ДВР 19 ноября 1922 г. формально объединилась с РСФСР, лишив таким образом Японию прежнего партнера по переговорам. Нерешенные проблемы (ответственность и компенсация за «Николаевский инцидент», эвакуация японских войск с Северного Сахалина и получение там концессий) так и оставались нерешенными, но переговоры по ним теперь необходимо было вести с Москвой, причем уже в ином качестве: 30 декабря РСФСР, Украина, Белоруссия и ЗСФСР объединились, образовав новое государство – Союз Советских Социалистических Республик, который занимал почти все пространство прежней Российской империи. Это был не только более серьезный и «трудный» партнер, нежели «буферная» ДВР, но страна, контролировавшая ключевые зоны Евразии. Теперь любая «континентальная политика» могла строиться или на сотрудничестве с Советской Россией, или на открытой конфронтации с ней, поскольку игнорировать советский фактор стало невозможным.

Правящим кругам Японии предстояло делать выбор, к которому их толкали не только изменившаяся ситуация в мире, но в первую очередь внутренние проблемы. В стране продолжался экономический кризис, и торговля с Советской Россией была если не спасением от всех бед, то средством решения многих проблем. Территории Дальнего Востока и Сахалина с прилегающими к ним водами – и, соответственно, колоссальные запасы леса, нефти, угля, рыбы и т.д. – были выключены из сферы мировой торгово-экономической деятельности, но такое положение не могло продолжаться долго. Японские промышленники хотели быть первыми, кто сумеет прорваться в этот регион: подчинить его силой оружия не удалось, значит, надо сделать его доступным для экономической активности путем переговоров и установления дружественных отношений. Заметим, что японские профсоюзы и рабочие организации тоже ратовали за скорейшее признание СССР и установление нормальных торгово-экономических отношений с ним отнюдь не только из соображений «классовой солидарности»: расширение торговли и получение концессий означали создание новых рабочих мест, а значит, сокращение безработицы.

Тем временем США и Великобритания, воспользовавшись решениями Вашингтонской конференции, начали постепенно вытеснять Японию с китайских рынков. Одновременно Америка ужесточила таможенный режим и повысила ввозные пошлины, что особенно ударило по японскому экспорту. Экономическая зависимость Японии от США была велика (в отношении как финансов, так и импорта полезных ископаемых, включая нефть и металл), поэтому экономические проблемы неразрывно переплетались с политическими, породив серьезные опасения относительно возможности военного конфликта на Тихом океане. Книжные рынки обеих стран стали заполняться сочинениями, не просто обосновывавшими неизбежность такой войны, но уже пытавшимися нарисовать ее возможный сценарий.

Правительство США категорически отказывалось официально признать Советскую Россию, хотя и смотрело сквозь пальцы на частные инициативы по налаживанию экономических отношений. Отделенной от Евразии двумя океанами и вполне способной к автаркии Америке сотрудничество с СССР могло быть выгодно, но не было жизненно необходимым. Япония же пока думала не об автаркии, но об обеспечении нормального, динамичного развития своей экономики, потрясаемой кризисом. Голоса в пользу нормализации отношений с СССР стали раздаваться уже в самой правящей элите, особенно в деловых кругах, склонных к прагматическому образу действий, а не к жонглированию идеологемами. Да и с советской стороны обозначилась готовность к частным компромиссам ради достижения глобальных целей. Помимо необходимого для политической и экономической стабилизации расширения внешней торговли, такой целью был выход из международной изоляции, успешно начатый Рапалльским договором с Германией в апреле 1922 г. (как раз в это время закончилась ничем Дайренская конференция Японии и ДВР). Кроме того, игра на «межимпериалистических противоречиях» – в данном случае, между Японией, с одной стороны, и США и Великобританией, с другой, – была одной из любимых стратагем советской дипломатии с самых первых лет ее существования.

Наиболее влиятельной фигурой движения за нормализацию отношений с Москвой стал Гото, вернувшийся к активной политической деятельности. В декабре 1920 г. он был избран мэром Токио. В мае 1922 г. он рассматривался как кандидат в премьер-министры, но гэнро-атлантист Сайондзи решительно отвел его кандидатуру. С 1920 г. Гото возглавлял Японо-российское общество, аналог современных «обществ дружбы» (первым главой общества был Ито). В 1922 г. он получил титул виконта. С учетом колеблющейся позиции премьера Като и открыто антисоветской ориентации министра иностранных дел Утида, Гото представлялся идеальной фигурой для начала полуофициального диалога с Советской Россией. В случае успеха его усилий правительство могло записать нормализацию отношений с Москвой себе в актив, в случае провала – полностью дистанцироваться от любых инициатив «частного лица» и даже столичного мэра.

Историк Л.Н. Кутаков дал такую характеристику Гото на момент начала его контактов с советской стороной. «Ловкий и дальновидный деятель, Гото всю свою политическую жизнь охотно поддерживал популярные в народе идеи, тщательно оберегая репутацию «независимого и объективного человека». Его яркие выступления в защиту интересов «общественности» и «свободы» снискали ему большую популярность. Несмотря на преклонный возраст <около 67 лет. – В.М.>, Гото в те годы был едва ли не самым выдающимся среди японских ораторов. Его называли «японским <Теодором. – В.М.> Рузвельтом» или «японским Ллойд Джорджем». Великолепно зная и чувствуя свою аудиторию, Гото умел произвести на нее впечатление. Усилия Гото в пользу установления и развития советско-японских отношений отражали как популярность этих идей в народе, так и заинтересованность определенных деловых кругов, имевших интересы на русском Дальнем Востоке и в Северо-Восточном Китае, в развитии связей с Советской страной <…> Гото не смущало различие социальных систем Японии и Советского Союза. Он здраво смотрел на неизбежность признания существующих порядков в СССР». «Гото считал, что внешняя политика Японии должна строиться «на правильном анализе основных тенденций эпохи». <…> Выдвигая своеобразную теорию сосуществования, Гото заявлял, что основой внешней политики являются земля и народ. «При соприкосновении между народами, – писал он, – фактическим авторитетом является народ, а не политический строй. Поэтому взаимоотношениям народов ничто не может мешать».[85]

Осенью 1922 г. Гото принял решение выступить с личной инициативой по нормализации отношений с Советской Россией, взяв дело в свои руки.[86] Для этого надо было, во-первых, вступить в контакт с советскими представителями (которых тогда в Японии, разумеется, не было), во-вторых, организовать необходимую для такого нелегкого предприятия информационную поддержку. Гото часто выступал на политические и экономические темы, а потому обладал широкими связями в средствах массовой информации. Президент влиятельной газеты «Токио нитинити симбун» Фудзита вызвался помочь ему, а журналист Тагути, связанный с социалистическим движением и в прошлом бывший помощником лидера японских коммунистов Катаяма, стал «связным», которого Гото направил в Китай (позднее, во время переговоров, Тагути помогал советским гостям в качестве секретаря). Биограф Гото образно заметил, что «его правая рука обнимала патриотов, принадлежавших к крайне правому крылу, а левая – социалистов, принадлежавших к крайне левому», вспомнив при этом тайные контакты Бисмарка с Лассалем.[87]

В качестве партнера по переговорам он выбрал Иоффе, не только пользовавшегося большим влиянием в Москве, но имевшего опыт контактов с японскими дипломатами и знавшего их требования. Гото не пожалел о выборе, хотя Иоффе был известен как самоуверенный и неуступчивый «переговорщик», причинявший немало хлопот китайским властям, а также представителям КВЖД и «белогвардейского» Русско-Азиатского банка. Иностранные журналисты, особенно английские и американские, предрекали провал его миссии. Например, 2 февраля 1923 г. в газете «North China Daily News» появилась статья Р. Гилберта «Иоффе, Япония и Китай» (помечена «Пекин, 26 января»; вырезка сохранилась в Архиве МИД Японии среди материалов о визите Иоффе), где о советском дипломате говорилось: «Такт не является его сильной стороной, что легко могут подтвердить китайцы и жители Пекина любой национальности. Его бестактность граничит с откровенной глупостью. Это не поможет ему завоевать расположение японского правительства, равно как и не поможет японскому правительству преодолеть сопротивление милитаристов, если оно попытается это сделать». Но за переговорами стоял взаимный интерес, суть которого удачно сформулировал тот же автор: «Как только японцы скажут «рыба», Иоффе скажет «Сахалин». Перспектива нормализации отношений двух стран пугала Гилберта: они могли договориться об окончательном разделе сфер влияния в Маньчжурии и зоне КВЖД и вытеснении оттуда всех «прочих». Державы, разумеется, держались за статус-кво.