Путь к пропасти

Путь к пропасти

Россия – Евразия перед «самодержавной революцией»

Как-то так в последние годы в нашей исторической науке стало принято считать, что Россия – Московия от момента своего основания (XIV–XV века) была азиатской по своей социально-политической организации страной. В Европу наша страна вошла только в XVII–XVIII вв. (тут мнения расходятся – то ли при первых Романовых, то ли при Петре I, то ли при Екатерине II).

Известный историк А.Л. Янов, однако, доказывает, что Россия изначально была Европой, называя период от 1480-го (свержение ига Золотой Орды) до 1560 г. (поворот Ивана Грозного к Опричнине, который этот автор определяет как «самодержавную революцию», хотя, на мой взгляд, правильнее говорить о «самодержавной контрреволюции») «европейским столетием России»[2].

В то же время А. Янов весьма негативно относится к евразийству – и имеет для этого серьезные основания. Идеология евразийства (я говорю не о таких уродливо-трагикомических личностях, как А.Г. Дугин, но о куда более приличных евразийцах 1920—30-х гг. и Л.Н. Гумилеве) являлась до предела антизападной, антилиберальной и тоталитарной. Я не буду тут повторяться – позиция всех этих авторов достаточно хорошо известна.

Однако и противники евразийства не желали видеть в нем ничего, кроме Чингисхана и «свирепой диктатуры со сгибанием всех инакомыслящих в бараний рог»[3]. Несомненно, что эта черта в евразийстве присутствует и подлежит однозначному отрицанию, но нет ли тут опасности «выплеснуть с водой и ребенка»? В евразийстве есть положение, которое я лично считаю абсолютно правильным, которого не хотят видеть критики евразийцев, – представление о России как об органическом единстве восточных славян и населения (преимущественно тюркского) Великой Степи. И это положение евразийства отнюдь не противоречит ни либеральным и демократическим ценностям, ни интеграции России в Европу.

Помимо России, в Евразийское пространство входят, как принято считать, восточнославянские Украина (без Галичины) и Белоруссия и степные Казахстан и Киргизстан. Так вот, практически все эти территории и их народы (вернее, их предков…) объединило Русско-Кипчакское полицентрическое государство Владимира Мономаха[4]. Оно было евразийским, но оно однозначно было и европейским. И оно не было имперским: победив в долгой войне половцев-кипчаков, Мономах не стал порабощать их и унижать, но предложил отношения партнерства и симбиоза.

Кстати, во второй половине 2008 г. проводился конкурс «Имя Россия». Так вот, подлинное «Имя Россия» – это Владимир Мономах, собственно, и создавший Российское евразийское государство, как мы его понимаем. Все прочие правители страны от Александра Невского до нынешних создавали, хорошо или плохо, свои государственные конструкции на том фундаменте, который заложил Мономах.

При этом держава Мономаха была не только не имперской, но и для своего времени демократической: русские княжества и половецкие (кипчакские) ханства сосуществовали в ней на равных, в Степи царила степная демократия, на Руси – вечевая. Это неимперское и для своего времени демократическое евразийское государство просуществовало с 1110-х по 1230-е годы и было уничтожено Батыевым нашествием.

При Орде поначалу задавили степную демократию, сменив ее ханской деспотией, что было связано с непрерывными захватническими войнами Чингисидов и, как следствие, – созданием постоянных силовых структур как аппарата подавления, на отсутствии каковых степная демократия, собственно, и держалась. «Народ, угнетающий другие народы, не может быть свободным: военная сила, которую он создает для их подавления, с неизбежностью оборачивается против него самого», – это ставшее хрестоматийным выражение Ф. Энгельса[5], пожалуй, подходит к евразийским кочевникам больше, чем к кому-либо еще.

Затем наступила очередь русской вечевой демократии. Уже в XIV в. на Руси не осталось веча нигде, кроме Новгорода и Пскова, но и там уже Александр Невский в 1255–1257 гг., опираясь на Орду, силой заставил народ принять неугодного князя (своего сына Василия)[6]. Князья быстро усвоили привычку грозить «позвать татар» при любом недовольстве подданных их политикой; со своей стороны, руководство Орды столь же быстро осознало, что с одними князьями дело иметь легче, чем еще и с боярами, не говоря уже о «широких народных массах»[7], и поддерживало укрепление деспотических тенденций в княжеской власти.

Таким образом, если Россия при Николае I была «жандармом Европы», то Орда вполне может быть названа «жандармом Руси». Но в обоих случаях «жандарм» был внешней силой, способной затормозить прогрессивное развитие «охраняемых», но бессильной его остановить. Неудивительно, что после свержения ордынского ига в 1480 г. Россия – Московия стала европейской страной.

Более того, есть основания думать, что Русь после ига стала еще более европейской страной, чем была: если «вольные дружинники» в домонгольской Руси могли лишь «голосовать ногами», отъезжая на службу к другим князьям, то в «постмонгольской» Руси, по мере того как в ходе централизации право отъезда себя исчерпало (вернее, почти исчерпало, но об этом чуть ниже…), они добились права более ценного – законодательствовать вместе с великим князем[8]. В.О. Ключевский характеризует Русь того времени как «абсолютную монархию (само употребление европейского термина «абсолютизм», вместо «самодержавия», наводит на мысли весьма определенные; о разнице между этими понятиями я еще скажу. – Д.В.), но с аристократическим правительственным персоналом», в которой появился «правительственный класс с аристократической организацией, которую признала сама власть»[9].

А вот завещание Дмитрия Донского: «Я родился перед вами (боярами. – Д.В.)… с вами княжил, воевал вместе с вами на многие страны и низложил поганых». А следующая фраза обращена к наследникам: «Слушайтесь бояр, без их воли ничего не делайте» (выделено мною. – Д.В.)[10].

При внимательном исследовании отношений государства и подданных Московской Руси XIV–XV вв. опровергается еще один миф русской истории: если Московия не заимствовала свою деспотическую систему правления прямо у Золотой Орды, то вынуждена была создать такую же в борьбе за свое национальное существование. Вот пишет известный западный историк Тибор Самуэли: «Ее (Москвы. – Д.В.) национальное выживание зависело от перманентной мобилизации ее скудных ресурсов для обороны», и это «было для нее вопросом жизни и смерти», что не могло не привести к «московскому варианту азиатского деспотизма»[11].

Этот взгляд тоже стал «общим местом» в историографии России. Даже Н.П. Павлов-Сильванский, отстаивавший вообще-то всегда европейский характер России, настаивал тем не менее, что «упорная борьба за существование с восточными и западными соседями» требовала «крайнего напряжения народных сил», в результате чего «в обществе развито было сознание о первейшей необходимости каждого подданного служить государству по мере сил и жертвовать собою для защиты родной земли»[12].

Но тогда становится непонятно, почему «московской разновидности азиатского деспотизма» не было при Дмитрии Донском, которому действительно пришлось для победы на Куликовом поле «напрячь все силы страны»? А вот что пишет С.М. Соловьев про правление Ивана II: «[Оно] было самым спокойным… татарские нападения касались только границ; но этих нападений было очень немного, вред, ими причиняемый, очень незначителен… остальные войны были наступательными со стороны Москвы: враг не показывался в пределах торжествующего государства»[13]. Ну и где тут «борьба за выживание»?

А обязательная военная служба для всех дворян, которую принято считать «визитной карточкой» Московии, введена была только в 1556 г.[14], на исходе первого, успешного и «либерального» (насколько вообще это слово применимо к тем временам…) этапа правления Ивана Грозного. И вот что интересно: через неполные десять лет после этого шага военные успехи сменились военными провалами. Но об этом – дальше.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.