2. СМЫСЛ БОЛЬШОГО ТЕРРОРА

2. СМЫСЛ БОЛЬШОГО ТЕРРОРА

Логическим завершением операции по построению социализма в СССР стал Большой террор, или так называемая Великая чистка партии, армии, интеллигенции и народа. В этой операции репрессии стали не способом действий власти, а сутью всего мероприятия. «Зачистка» населения страны от всех сколько-нибудь потенциально активных людей, которые могли бы представлять опасность для правящего режима, была не импровизированной, а спланированной акцией. Сигналом для подготовки нового, широкомасштабного этапа репрессий против всех так называемых антисоветских элементов в стране стало выступление Сталина на пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) 7 января 1933 г., а 12 января специальным постановлением пленум подтвердил решение Политбюро от 10 декабря 1932 г. о чистке партии для того, «чтобы обеспечить в партии железную пролетарскую дисциплину и очищение партийных рядов от всех ненадежных, неустойчивых и примазавшихся элементов»[1094]1. Постановлением Политбюро ЦК и Президиума ЦКК от 28 апреля 1933 г. были установлены следующие категории, подлежащие чистке: «двурушники, живущие обманом партии, скрывающие от нее действительные стремления и под прикрытием лживой клятвы в "верности" партии пытающиеся на деле сорвать политику партии; открытые и скрытые нарушители железной дисциплины партии и государства, не выполняющие решений партии и правительства, подвергающие сомнению и дискредитирующие решения и установленные партией планы болтовней об их "нереальности" и "неосуществимости"; перерожденцы, сросшиеся с буржуазными элементами, не желающие бороться на деле с кулацкими элементами, рвачами, лодырями и расхитителями общественной собственности»[1095]2.

Одновременно были даны секретные распоряжения об общей проверке по линии органов ОГПУ. Не позднее 5 сентября 1933 г. спецотдел Полномочного представительства ОГПУ по Западно-Сибирскому краю, руководствуясь распоряжениями вышестоящих органов, затребовал у различных организаций предоставления списков: «1) бывших офицеров и 2) бывших людей (дворяне, помещики), находящихся на службе в аппарате и подведомственных точках»[1096]3.

Под определения «двурушник» и «перерожденец» можно было подвести любого неугодного или сомневавшегося в политике партии человека. Однако чистка 1933 г. не была одноразовой кампанией. В Уставе партии, принятом на XVII съезде ВКП(б), появилось знаменательное дополнение:

 «Периодическими решениями ЦК ВКП(б) проводятся чистки для систематического очищения партии от:

– классово-чуждых и враждебных элементов;

– двурушников, обманывающих партию и скрывающих от нее свои действительные взгляды и срывающих политику партии;

– открытых и скрытых нарушителей железной дисциплины партии и государства;

– перерожденцев, срастающихся с буржуазными элементами;

– карьеристов, шкурников и обюрократившихся элементов;

–морально разложившихся, роняющих своим неблаговидным поведением достоинство партии, пачкающих знамя партии;

– пассивных, не выполняющих обязанностей членов партии и не усвоивших программы, устава и важнейших решений партии»[1097]4.

Эти решения подготовили широкие массы партийцев к наступлению нового этапа борьбы за завершение строительства «социализма». В резолюции съезда по организационным вопросам выражалась уверенность в том, что члены партии «окажутся на высоте своих задач, помогут своей активностью партии и правительству очистить аппараты пролетарской диктатуры от бюрократических недостатков, укрепят диктатуру пролетариата, поднимут еще больше руководящую роль партии и обеспечат стране полную победу второй пятилетки»[1098]5. Слова «партия» и «правительство» в контексте этой резолюции означали не просто «Политбюро» и «Совнарком», а «Сталин» и «Молотов». Такая централизация власти закреплялась формальной реорганизацией Центральной контрольной комиссии и Рабоче-Крестьянской инспекции в Комиссию партийного контроля при ЦК ВКП(б) и Комиссию советского контроля СНК СССР. Руководителем Комиссии партийного контроля назначался один из секретарей ЦК ВКП(б), имевший свой аппарат в центре и постоянных представителей в республиках, краях, областях, назначаемых и отзываемых Комиссией партийного контроля при ЦК ВКП(б). Руководителем Комиссии советского контроля СНК СССР назначался один из заместителей председателя СНК СССР, также имевший свой аппарат в центре и постоянных представителей на местах, назначаемых и отзываемых Комиссией советского контроля[1099]6.

Эта реорганизация наряду с проведенной в 1933 г. чисткой партии поставила не только мощный заслон оппозиционным настроениям в партии, но и означала фактическое подтверждение безграничных полномочий сталинской власти. Имеется свидетельство о том, что с 1933 г. стали практиковаться особо важные совещания руководящих работников ОГПУ (с 1934 г. – НКВД) в Кремле под личным руководством Сталина[1100]7.

Непосредственная подготовка Большого террора началась с убийства Кирова 1 декабря 1934 г. Принятие в этот же день постановления президиума ЦИК СССР «О порядке ведения дел по подготовке или совершению террористических актов», предписывавшего проведение следствия в 10-дневный срок, рассмотрение дела в суде без всякого обвинения и защиты и приведение в немедленное исполнение приговоров о расстреле, стало ближайшим предусмотренным последствием убийства. Далее последовало указание «очистить Ленинград от зиновьевского отребья»[1101]8. За два с половиной месяца после 1 декабря 1934 г. в Ленинграде, по имеющимся сведениям, органами НКВД было арестовано 843 человека. 9 января 1935 г. после состоявшегося 28 декабря 1934 г. судебного процесса по делу так называемого ленинградского центра материалы в отношении ряда арестованных были выделены в отдельное производство под названием «Дело ленинградской контрреволюционной зиновьевской группы Сафарова, Залуцкого и других». Среди них были партийные, советские и профсоюзные работники, хозяйственные руководители, представители органов просвещения, печати, технической интеллигенции, рабочие, домохозяйки. Из 77 человек, репрессированных по делу, 76 человек были заключены в концлагеря или сосланы на сроки от 4 до 5 лет, а одному – Г.И. Сафарову – назначена высылка сроком на 2 года. Большинство из них впоследствии были расстреляны или погибли в лагерях. 16 января 1935 г. по делу «Московского центра» были приговорены к тюремному заключению на сроки от 5 до 10 лет 19 человек, среди них Зиновьев и Каменев[1102]9.

18 января 1935 г. закрытое письмо ЦК ВКП(б) «Уроки событий, связанных с злодейским убийством С.М. Кирова» призывало коммунистов к «настоящей большевистской революционной бдительности», а также к выявлению двурушников и подчеркивало, что «в отношении двурушника нельзя ограничиваться исключением из партии, – его надо еще арестовать и изолировать, чтобы помешать ему подрывать мощь государства пролетарской диктатуры»[1103]10. В марте–апреле 1935 г. в Москве Особым совещанием при НКВД было рассмотрено дело так называемой московской контрреволюционной организации – группы «рабочей оппозиции», по которому были привлечены 18 человек во главе с А.Г. Шляпниковым[1104]11.

Несмотря на то, что непосредственная подготовка нового витка репрессий осуществлялась втайне от народа, он втягивался в нее в результате целенаправленных действий власти. С одной стороны, 1935 и 1936 гг. в памяти современников остались как годы некоторого ослабления режима. Наблюдались даже своеобразные проявления гласности, выразившиеся в разрешенной «сверху» критике начальников всех уровней, некоторой консолидации интеллигенции. Всем запомнилось принятие «самой демократической» Конституции и подготовка к выборам в Верховный Совет СССР в декабре 1937 г., что дает основание некоторым историкам и сегодня всерьез рассуждать о кампании демократизации. С другой стороны, ни одна репрессивная акция власти не проходила без участия широких масс трудящихся. Вот строки из писем Р. Эйхе Сталину и Кагановичу: «Весть о гибели (С.М. Кирова – И.П.) была нами доведена 2 декабря в течение нескольких часов с момента получения сообщения ЦК и правительства... Извещение об убийстве тов. Кирова быстро проникло при помощи живой связи и печати в самые отдаленные места края, вплоть до оторванных на сотни километров от железной дороги колхозов, совхозов, лесных участков, золотых приисков и т.д... На митингах рабочими выдвигались дополнительные обязательства для каждого цеха и агрегата. Дополнительные обязательства принимали также рабочие совхозов и МТС, занятые ремонтом авто- и тракторного парка... Сообщение о раскрытии контрреволюционной террористической группы бывших зиновьевцев вызвало новый подъем производственной активности, еще большее приближение лучшей части беспартийных рабочих к партии»[1105]12.

Вместе с тем продолжалась разработка генерального плана ликвидации остатков эксплуататорских классов, материал для которой готовился в ходе предыдущих партийных чисток и каждодневной деятельности НКВД. Новая кампания по чистке партии в виде проверки учетных документов началась в мае 1935 г. по настоянию Сталина. В циркулярном письме от 13 мая 1935 г. он требовал от местных партийных организаций в течение трех месяцев упорядочить учет членов партии, проверить правильность сведений о коммунистах, внесенных в партийные документы, и «очистить ряды ВКП(б) от жуликов, проходимцев и примазавшихся элементов». Вскоре под этим предлогом развернулась массовая кампания шпиономании, доносов и арестов. По сути дела, происходила новая чистка партийных рядов. В декабре 1935 г. ее итоги рассмотрел пленум ЦК, на котором основным докладчиком был Ежов. Он информировал о том, что в ходе проведенного переучета было исключено из партии 18 % ее членов. Пленум принял решение продолжить чистку до февраля следующего года, тщательно проверив политических эмигрантов, иностранцев, среди которых, как предполагали устроители чистки, особенно активизировались «чуждые элементы, агенты классового врага». К разряду эмигрантов и иностранцев по степени их подозрительности и «нелояльности» вплотную примыкали, по их мнению, и советские немцы[1106]13. Что касается советских немцев, особо отмеченных в постановлении пленума, то это был сигнал к активизации репрессий, развязанных против них по указаниям, содержавшимся в шифрованной телеграмме от имени ЦК ВКП(б) всем ЦК национальных компартий, крайкомам и обкомам ВКП(б), секретарю Западно-Сибирского крайкома ВКП(б) Р.И. Эйхе от 5 ноября 1934 г.[1107]14

Однако в традициях сталинской власти было опубликовано только решение о гласной проверке партийных документов. А.Г. Авторханову удалось установить, что тогда же, 13 мая 1935 г., появились еще четыре решения:

1. Создать «Оборонную Комиссию» Политбюро для руководства подготовкой страны к возможной войне с враждебными СССР державами (имелись в виду Германия и Япония в первую очередь; Франция и Англия во вторую). В ее состав вошли Сталин, Молотов, Ворошилов, Каганович и Орджоникидзе.

2. Создать Особую Комиссию безопасности Политбюро для руководства ликвидацией врагов народа. В ее состав вошли Сталин, Жданов, Ежов, Шкирятов, Маленков и Вышинский.

3. Провести по всей партии две проверки: а) гласную проверку партдокументов всех членов партии через парткомы, б) негласную проверку политического лица каждого члена партии через НКВД.

4. Обратиться ко всем членам и кандидатам партии с закрытым письмом о необходимости «повышения большевистской бдительности», «беспощадном разоблачении врагов народа и их ликвидации».

«Вся политическая лаборатория Сталина, – как верно заметил Авторханов, – погрузилась в величайшую конспирацию против собственной партии и государства»[1108]15.

В результате деятельности Комиссии безопасности Политбюро и появился план окончательной операции по зачистке населения СССР. Суть этого плана заключалась в следующем:

1. Все взрослое население было подвергнуто негласной политической проверке через органы НКВД и его агентурную сеть по группам: а) интеллигенция, б) рабочие, в) крестьяне.

2. По каждой из этих социальных групп было установлено в процентах число, подпадающее под ликвидацию.

3. Была выработана подробная таблица признаков, по которой люди подлежат ликвидации.

4. Был выработан календарный план, предусматривавший точные сроки ликвидации этих групп по районам, областям, краям и национальным республикам. План делил людей, подлежащих ликвидации, на категории: а) остатки бывших и уничтоженных враждебных классов (бывшие дворяне, помещики, буржуазия, царские чиновники, офицеры и их дети);

б) бывшие члены враждебных партий, участники бывших антисоветских групп и организаций Белого движения и их дети;

в) служители религиозного культа;

г) бывшие кулаки и подкулачники;

д) бывшие участники всех антисоветских восстаний, начиная с 1918 г., хотя они и были ранее амнистированы Советской властью;

е) бывшие участники всех антипартийных оппозиционных течений внутри партии, безотносительно к их позиции и принадлежности к ВКП(б) в настоящем;

ж) бывшие члены всех национально-демократических партий в национальных республиках СССР[1109]16.

Все эти категории людей, обозначенные в плане и подлежащие ликвидации как антисоветские элементы, в большинстве своем таковыми не являлись. В той или иной степени они приспособились к условиям жизни в СССР. Вина этих людей состояла в их потенциальной возможности оказаться в рядах противников режима, потому что, как правило, у них сохранилась способность к самостоятельному мышлению. Все эти люди уже давно находились под негласным контролем ОГПУ–НКВД, который стал всеохватывающим после осуществленной с конца 1932 г. паспортизации населения страны. В областных управлениях милиции были созданы паспортные отделы, в городских и районных управлениях (отделениях) – паспортные столы. В населенных пунктах, где проживало свыше 100 тысяч «паспортизированного населения», создавались адресные бюро. В дополнение к ним для «улучшения розыска скрывшихся и бежавших преступников» приказом НКВД СССР от 10 сентября 1936 г. во всех крупных городах страны организовывались кустовые адресные бюро, к которым прикреплялись все остальные города и районы. В Москве действовало Центральное адресное бюро[1110]17. Скрыться от всепроникающего контроля власти было практически невозможно.

Иезуитский характер сталинской власти состоял в том, что одновременно с подпольными решениями об усилении репрессий, как правило, принимались популистские решения об укреплении социалистической законности, о порядке производства арестов, о санкциях прокуратуры и т.п., которые, с одной стороны, делали легитимными подпольные действия власти, а с другой – позволяли квалифицировать произвол как нарушение социалистической законности и перекладывать ответственность за него на конкретных «козлов отпущения». Вот почему через некоторое время после решений от 13 мая 1935 г., 17 июня принимается постановление СНК и ЦК «О порядке производства арестов», подписанное Молотовым и Сталиным. Содержание его чрезвычайно показательно, особенно в свете развернувшейся вакханалии Большого террора:

«1. Во изменение инструкции от 8 мая 1933 г. аресты по всем без исключения делам органы НКВД впредь могут производить лишь с согласия соответствующего прокурора.

2. В случае необходимости произвести арест на месте преступления, уполномоченные на это по закону должностные лица из НКВД обязаны о произведенном аресте немедленно сообщить соответствующему прокурору для получения подтверждения.

3. Разрешения на аресты членов ЦИК Союза ССР и ЦИК союзных республик даются лишь по получении органами Прокуратуры и НКВД согласия председателя ЦИК Союза ССР или председателей ЦИК союзных республик, по принадлежности.

Разрешения на аресты руководящих работников наркоматов Союза и союзных республик и приравненных к ним центральных учреждений (начальников управлений и заведующих отделами, управляющих трестами и их заместителей, директоров и заместителей директоров промышленных предприятий, совхозов и т.п.), а также состоящих на службе в различных учреждениях инженеров, агрономов, профессоров, врачей, ученых, руководителей учебных и научно-исследовательских учреждений, – даются по согласованию с соответствующими народными комиссарами.

4. Разрешения на аресты членов и кандидатов ВКП(б) даются по согласованию с секретарями районных, краевых, областных комитетов ВКП(б), ЦК нацкомпартий, по принадлежности, а в отношении коммунистов, занимающих руководящие должности в наркоматах Союза и приравненных к ним центральных учреждениях – по получении на то согласия председателя Комиссии Партийного Контроля.

5. Разрешения на аресты военнослужащих высшего и среднего комсостава РККА даются по согласованию с наркомом Обороны.

6. Разрешения на аресты даются в районе районным прокурором, в автономных республиках – прокурорами этих республик, в краях (областях) – краевыми (областными) прокурорами.

По делам о преступлениях на железнодорожном и водном транспорте разрешения на аресты даются участковыми прокурорами, дорожными прокурорами бассейнов по принадлежности; по делам, подсудным военным трибуналам, прокурорами военных округов.

Разрешения на аресты, производимые непосредственно народными комиссариатами внутренних дел союзных республик, даются прокурорами этих республик.

Разрешения на аресты, производимые непосредственно народным комиссариатом внутренних дел Союза ССР, даются Прокурором Союза»[1111]18.

Очень скоро развернувшиеся события показали, кто на самом деле давал так называемые разрешения на аресты. Однако в этом постановлении имена главных режиссеров террора, как и их исполнителя – НКВД – названы не были. Такое постановление принималось для прикрытия, а не для исполнения. Вот почему «требование Вышинского, обращенное в его директиве от 19 июня 1935 г. ко всем прокурорам, "никакого отступления от правил, изложенных в постановлении СНК и ЦК ВКП(б) от 17 июня 1935 г., не допускать", повисло в воздухе»[1112]19.

29 июля 1936 г. местные партийные комитеты получили еще одно закрытое письмо под названием «О террористической деятельности троцкистско-зиновьевского контрреволюционного блока»[1113]20, которое стало идеологическим обоснованием подготовки и проведения открытых судебных процессов 1936–1938 гг. В августе 1936 г. прошел процесс по делу так называемого Антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского центра, в ноябре 1936 г. Кемеровский процесс с разоблачением «диверсионно-вредительской деятельности троцкистов», в январе 1937 г. – по делу так называемого Параллельного антисоветского троцкистского центра, а в марте 1938 г. по делу так называемого Антисоветского правотроцкистского блока[1114]21.

Этапным на пути развязывания массового террора стал состоявшийся 23 февраля – 5 марта 1937 г. известный пленум ЦК. Созданная на пленуме комиссия приняла единогласное, подчеркиваю, единогласное решение об исключении Бухарина и Рыкова из состава кандидатов в члены ЦК ВКП(б) и членов ВКП(б) и передаче их дела в НКВД. Еще до окончания пленума, 27 февраля они были арестованы. Важно также подчеркнуть то единодушие, приподнятость, которые пронизывали атмосферу пленума во время обсуждения докладов Молотова, Сталина, Жданова и Ежова. Никто не высказывал ни сомнений, ни тем более протеста. Ключевыми словами в докладе Сталина «О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистских и иных двурушников» и его заключительном слове на пленуме были «вредители», «диверсанты», «агенты троцкистского и нетроцкистского типа иностранных государств», «остатки эксплуататорских классов», «капиталистическое окружение и вытекающие из этого факта результаты» и т.д. и т.п.[1115]22. Все призывы Сталина на этом пленуме имели очень скорые последствия.

В мае прошли основные аресты среди военных, будущих жертв процесса по делу о так называемой Антисоветской троцкистской военной организации в Красной Армии, который состоялся 11 июня 1937 г.[1116]23.

2 июля 1937 г. постановлением Политбюро «Об антисоветских элементах» был запущен в действие план по зачистке населения страны, который более двух лет целенаправленно разрабатывался в недрах НКВД. В настоящее время это подтверждено документально[1117]24. Принятию этого постановления предшествовал специальный пленум ЦК, проходивший с 23 по 29 июня 1937 г. В повестке дня пленума, утвержденной на заседании Политбюро 19 июня, значилось пять вопросов: 1. Сообщение Ежова. 2. Проект нового избирательного закона (докл. т. Яковлев). 3. Об улучшении семян зерновых культур (докл. т. Яковлев). 4. О введении правильных севооборотов (докл. т.Чернов). 5. О мерах улучшения работы МТС (докл. т. Чернов)[1118]25. В информационном сообщении о пленуме, опубликованном в газетах, первого пункта не было, хотя пленум обсуждал его в течение четырех дней. Присутствовавшие на пленумах местные секретари – члены или кандидаты в члены ЦК обычно выступали на местах с разъяснением итогов очередного пленума. Так, среди материалов Западно-Сибирского крайкома ВКП(б) сохранился конспект выступления первого секретаря крайкома Р. Эйхе об итогах декабрьского 1936 г. пленума ЦК. Есть сообщения Эйхе об итогах обсуждения в крае решений февральско-мартовского 1937 г. пленума ЦК. А вот об июньском пленуме и здесь не удалось обнаружить никаких следов, хотя точно известно, что на этом пленуме присутствовали и сам Эйхе, и председатель Запсибкрайисполкома Грядинский. Можно предположить, что или Эйхе не выступал вообще, нарушив по указанию свыше установленную традицию, или запись выступления была уничтожена после его ареста, как это обычно делалось с материалами «врагов народа».

Некоторые следы сохранились среди документов районного партийного звена. Так, 11 июля 1937 г. состоялось совещание партактива Северного района Западно-Сибирского края. Об итогах июньского пленума ЦК докладывал секретарь райкома М.И. Матросов. Протокол его выступления отсутствует, но сохранилось постановление, в котором говорилось о необходимости выполнения «решений пленума о мерах по улучшению сельского хозяйства, по укреплению колхозов и очищению их от антисоветских и классово-враждебных элементов» и далее о том, что «собрание актива требует от всех коммунистов беспощадной борьбы с врагами и принятия энергичных мер по ликвидации последствий вредительства в сельском хозяйстве...»[1119]26.

Что касается воспоминаний об этом пленуме, то их имеется немного, и все они, во-первых, являются воспоминаниями, что называется, «из вторых рук», а во-вторых, касаются только двух сюжетов – выступлений на пленуме Г.Н. Каминского и И.А. Пятницкого.

Содержательные воспоминания о пленуме могли оставить присутствовавшие на нем члены и кандидаты в члены ЦК, но кто мог это сделать? По подсчетам В.З. Роговина, к началу пленума из его состава уже было арестовано 46 человек[1120]27. Всего же, как известно, из 139 членов и кандидатов в члены ЦК, избранных на XVII съезде ВКП(б), 98 человек, т.е. 70 %, были арестованы и расстреляны – большинство в 1937/38 гг. Были уничтожены и докладчики, выступавшие по вопросам повестки дня на июньском пленуме. Те же, кому посчастливилось избежать такого конца, испугались навсегда и никогда по своей воле не упоминали об этом пленуме.

Конечно, точно установить, что происходило в течение четырех дней, пока обсуждалось сообщение Ежова, невозможно. Но и вычеркнуть это событие из истории, на что рассчитывал Сталин, тоже нельзя. Оно должно быть вписано в исторический контекст сталинской эпохи, контекст Большого террора, так как безусловно ясно одно – что этот пленум сыграл решающую роль в развязывании массовых репрессий.

Вполне вероятно, что свое сообщение на пленуме Ежов начал с подведения итогов процесса над военными. Далее он доложил о состоянии следствия по делу Бухарина и Рыкова и потребовал их физического уничтожения. Но основным содержанием его выступления было требование предоставить НКВД чрезвычайные полномочия, чтобы «раз и навсегда покончить» со всеми антисоветскими элементами по подготовленному плану. Вполне вероятно также, что на пленуме поднимался вопрос о допустимых методах следствия по отношению к «врагам народа». Существует два свидетельства, которые подтверждают, что на применение пыток имелась санкция вышестоящих органов. Во-первых, это шифрованная телеграмма Сталина от 10 января 1939 г., направленная секретарям обкомов, крайкомов, ЦК нацкомпартий, наркомам внутренних дел, начальникам управлений НКВД. В ней говорилось: «ЦК ВКП(б) разъясняет, что применение физического воздействия в практике НКВД было допущено с 1937 года с разрешения ЦК ВКП(б)...»[1121]28.

Вторым свидетельством является место из стенограммы июньского 1957 г. пленума ЦК, на котором рассматривался вопрос об антипартийных действиях Молотова и Кагановича и всплыла история из 1937 года, инициированная вопросом Хрущева. И Молотов, и Каганович признали существование такого документа и то, что он был составлен от руки и подписан всеми членами Политбюро. Каганович сказал, что текст был написан рукой Сталина[1122]29. В 1983 г. в разговоре с Ф. Чуевым Молотов отказался от своих слов: «Пытки?

– Было такое?

– Нет, нет, такого не было»[1123]30.

В.З. Роговин несколько подправил текст этой телеграммы: «Сталин разъяснил, что применение этого "метода" "в практике НКВД было допущено с 1937 года с разрешения пленума (выделено мною – И.П.) ЦК ВКП(б)"»[1124]31.

Надо сказать, что в тексте телеграммы, опубликованной в разных источниках, имеются небольшие разночтения, но ни в одной из известных публикаций слова «пленум» нет. Видимо, Роговину очень хотелось, чтобы оно там было, но его нет, а пользовались мы одним источником. Но это не означает того, что вопрос о методах следствия на пленуме никак не рассматривался. Что касается самих документов, то готовились они не на пленуме, а в канцелярии Сталина и оформлялись затем как решения Политбюро и от имени ЦК ВКП(б).

Были ли протесты на пленуме? Это еще один неясный вопрос. Первоисточником, в котором говорилось о выступлении на пленуме наркома здравоохранения СССР Г.Н. Каминского, является выступление Н.С. Хрущева на июльском 1953 г. пленуме ЦК, на котором рассматривалось дело Берии. Причем Хрущев не говорил о том, что это выступление произошло именно на июньском 1937 г. пленуме ЦК. Каминский, по свидетельству Хрущева, высказался против Берии, обвинив его в том, что он работал в контрразведке в Баку (на мусаватистскую разведку, которая в свою очередь была связана с английской разведкой, а Каминский в 1920–1921 гг. являлся секретарем ЦК КП(б) Азербайджана и председателем Бакинского Совета). Арестован Каминский был во время пленума, 25 июня. На следующий день появилось постановление пленума об исключении Каминского как не заслуживающего доверия из состава кандидатов в члены ЦК и из партии. Авторы примечаний к стенограмме июльского 1953 г. пленума ЦК, опубликованной в журнале «Известия ЦК КПСС», указывают, что, по косвенным данным (воспоминания, показания и т.п.), это выступление могло быть на вечернем заседании пленума 24 июня[1125]32. Сообщение Хрущева имело явно конъюнктурный заказ, чтобы окончательно «потопить» Берию, угрожавшего стать первым лицом в системе коммунистической власти после смерти Сталина. К тому же в 1937 г. на июньском пленуме Берия еще не был значительной фигурой и не занимал того места в верховном ареопаге, которое он занял в ноябре 1938 г. Только летом этого года он был переведен из Тбилиси в Москву. Так почему же Каминский направил свой протест именно против Берии, если этот факт в действительности имел место? Все последующие публикации пересказывают историю с Каминским именно со слов Хрущева, не добавляя к ним практически ничего нового.

Второе имя, с которым связывают протест на июньском пленуме ЦК 1937 г. – это И.А. Пятницкий. В этом случае первоисточником является краткий рассказ Л. Кагановича о пленуме, записанный его секретарем В. Губерманом в 1967 г. С его слов содержание рассказа тогда же было записано сыном Пятницкого Владимиром. 24 июня, на вечернем заседании пленума Пятницкий «высказался против физического уничтожения Бухарина и членов его группы; заявил, что за фракционную деятельность представителей правого блока достаточно исключить Бухарина и его соратников из партии и этим отстранить их от политической деятельности... Пятницкий выступил против предложения Сталина о предоставлении Ежову чрезвычайных полномочий и предложил, наоборот, усилить контроль за деятельностью НКВД и, в частности, за деятельностью Ежова»[1126]33. К этому отрывку также есть вопросы: почему Пятницкий, высказываясь по поводу Бухарина, проявил явную некомпетентность, так как Бухарин и Рыков уже были исключены из партии и арестованы во время февральско-мартовского пленума ЦК и никто тогда против не выступал. Что касается полномочий Ежова, то почему никто не только не возражал против них, а, наоборот, проявлял полное единодушие в оценке деятельности НКВД на февральско-мартовском пленуме ЦК в 1937 г.

На следующий день, согласно тому же источнику, Ежов предъявил Пятницкому обвинение как бывшему агенту царской охранки, но арестован он был только 7 июля[1127]34. В другом дошедшем до нас источнике – дневнике его жены Юлии имеется следующая запись, которая кажется более правдоподобной: «Приехала вечером. Пятницкого нашла в ванной. Узнала, что на Пленуме ему было выражено недоверие и высказано подозрение в причастии его к троцкизму. Сообщение делал Ежов. Пятницкий на вывод из ЦК не согласился, просил расследования и обвинение, предъявленное ему, отклонил. 28 июня не пошел на работу. Наступили тяжкие дни...»[1128]35.

Из воспоминаний А. Темкина о его встрече с Пятницким в Лефортовской тюрьме, которые он продиктовал Игорю Пятницкому 13 апреля 1963 г., известно следующее: «Пятницкий, говоря о Сталине, рассказал, что в партии имеются настроения устранить Сталина от руководства партией. Перед июньским Пленумом 1937 года состоялось совещание, где шла речь об этом, – «чашка чая», как он мне назвал, – с участием его, Каминского и Филатова... Сталин узнал об этой «чашке чая»...»[1129]36.

Этому сюжету не случайно уделено такое внимание, потому что он ярко демонстрирует те трудности, которые возникают при попытке восстановить реальный контекст событий того времени, а уж тем более понять мотивы действий «архитекторов» террора. Фактически бесспорно только то, что именно после июньского 1937 г. пленума ЦК принимается целая серия постановлений Политбюро, дававших органам НКВД карт-бланш на проведение массовых репрессий. Первым в этом ряду стоит постановление Политбюро «Об антисоветских элементах», принятое 2 июля 1937 г., через два дня после окончания пленума. Впервые это постановление было опубликовано в газете «Труд» 4 июня 1992 г., но заговорил о нем впервые Хрущев на июньском 1957 г. пленуме ЦК, зачитав текст этого постановления и обвинив в авторстве Кагановича, на что тот ответил: «Часто на закрытых заседаниях, которые проходили без присутствия секретаря, я записывал принимаемые решения под диктовку»[1130]37.

На основании постановления Политбюро от 2 июля 1937 г. был подготовлен текст шифротелеграммы, разосланной секретарям обкомов, крайкомов и ЦК компартий национальных республик. «Замечено, – говорилось в шифротелеграмме, – что большая часть бывших кулаков и уголовников, высланных одно время из разных областей в северные и сибирские районы, а потом, по истечении срока высылки, вернувшихся в свои области, являются главными зачинщиками всякого рода антисоветских и диверсионных преступлений, как в колхозах и совхозах, так и на транспорте и в некоторых отраслях промышленности.

ЦК ВКП(б) предлагает всем секретарям областных и краевых организаций и всем областным, краевым и республиканским представителям НКВД взять на учет всех возвратившихся на родину кулаков и уголовников с тем, чтобы наиболее враждебные из них были немедленно арестованы и были расстреляны в порядке административного проведения их дел через тройки, а остальные, менее активные, но все же враждебные элементы были бы переписаны и высланы в районы по указанию НКВД.

ЦК ВКП(б) предлагает в пятидневный срок представить в ЦК состав троек, а также количество подлежащих расстрелу, равно как и количество подлежащих выселению»[1131]38.

Текст этой телеграммы был зашифрован не только по форме, но и по существу. В ней говорилось только о кулаках и об уголовниках, хотя само постановление называлось «Об антисоветских элементах». Однако замысел окончательной зачистки общества был столь грандиозным, что авторы телеграммы, отправленной на места, побоялись даже в зашифрованном виде возможности его широкой огласки. Само постановление Политбюро от 2 июля 1937 г. сразу же получило гриф «особая папка».

За этим постановлением последовал приказ наркома внутренних дел «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и др. антисоветских элементов», утвержденный Политбюро 31 июля. Характерно, что в тексте этого приказа, который знаменовал начало массовых арестов, были названы «и др. антисоветские элементы». Приказ предписывал начать операцию, в зависимости от региона, с 5 по 15 августа и закончить в четырехмесячный срок. Все арестованные разбивались на две категории: подлежащие немедленному расстрелу или заключению на срок от 8 до 10 лет. Всем областям, краям, республикам доводились лимиты по каждой из двух категорий. Первоначально предписывалось арестовать 259 450 человек, из них 72 950 – расстрелять. Приказ давал право местным руководителям запрашивать у Центра дополнительные лимиты на репрессии[1132]39.

Процессы в центре дополняли процессы и групповые дела на местах. Посредством физического истязания подследственных фабриковались фальсифицированные обвинения, протоколы допросов готовились следователями заранее по однотипным стандартам. Пережившие кампанию 1939 г. работники органов НКВД на допросах, проводившихся в 1950-е гг., признали, что в 1937–1938 гг. существовал приказ НКВД о составлении подлинников протоколов только на пишущей машинке. «Во исполнение этого требования, – признал бывший врио начальника 4-го отдела Управления НКВД по Западно-Сибирскому краю К.К. Пастаногов на допросе 24 августа 1955 г., – черновики протоколов допроса следователями, допрашивающими арестованных, велись небрежно, зачастую карандашом, затем передавались в машинное бюро и после отпечатывания теряли значение подлинников и, видимо, уничтожались. Отпечатанные же экземпляры давались на подпись арестованным, считались подлинными и приобщались к следственным делам. Имели место случаи, когда арестованные вносили поправки в отпечатанный текст. Показания отдельных арестованных стенографировались и расшифрованные стенограммы в отпечатанном виде давались на подпись арестованному и приобщались к его следственному делу. Когда же следователь писал протокол допроса чернилами и по установленной форме, они приобщались к следственным делам, но этого, как правило, от следователя не требовали». К.К. Пастаногова дополнил А.Ф. Григорьев, сотрудник 4-го отделения 3-го отдела Управления НКВД по Западно-Сибирскому краю, на допросе 24 декабря 1955 г.: «...Что мы писали в протоколах допроса, какие факты вносили в протокол, никто не проверял и не требовал этой проверки. Правда, были случаи, когда протоколы Эденбергом (начальник отдела. – И.П.) корректировались, но только с той целью, чтобы придать большую резкость фактам "преступной" деятельности того или иного обвиняемого, других каких-либо замечаний мы не получали. ...В получении подписей обвиняемых на составленных протоколах был весь смысл в то время следственной работы, и все внимание уделялось этому, к этому сводились и все требования руководства отделения и отдела. Поэтому, по-моему, и допускались всеми работниками, в том числе и мною, составление протоколов без обвиняемых, с внесением в них несуществующих данных, так как никто и никогда не делал замечаний на неправильность и необъективность записанных нами показаний»[1133]40.

Арестованные искусственно увязывались между собой, так как оформлялись главным образом групповые дела по 30–40 человек и более, которые в ускоренном порядке рассматривались особыми «тройками». Как правило, «тройки» составлялись из первого секретаря обкома, крайкома ВКП(б) или ЦК компартии национальной республики, начальника соответствующего управления НКВД и прокурора области, края, республики и утверждались Политбюро ЦК.

Одновременно с ликвидацией антисоветских элементов был проведен ряд операций с целью обезопасить себя от «пятой колонны» на случай войны. Постановлением Политбюро от 20 июля 1937 г. предписывалось продолжить репрессии против советских немцев и арестовать всех немцев, работавших на оборонных заводах, часть их выслать за границу. 9 августа Политбюро утвердило приказ НКВД «О ликвидации польских диверсионно-шпионских групп и организаций ПОВ (Польской организации войсковой). 19 сентября – приказ НКВД «О мероприятиях в связи с террористической, диверсионной и шпионской деятельностью японской агентуры из так называемых харбинцев» (бывших работников Китайско-Восточной железной дороги, вернувшихся в СССР после продажи КВЖД в 1935 г.). Была проведена также массовая высылка «неблагонадежных элементов» из приграничных районов. Самой крупной акцией такого рода была депортация с Дальнего Востока в Казахстан и Узбекистан всего корейского населения, проведенная на основе постановления ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 21 августа 1937 г.[1134]41

Операция по ликвидации антисоветских элементов не была завершена в намечавшиеся четыре месяца. 31 января 1938 г. Политбюро утвердило предложение НКВД о дополнительных репрессиях. К 15 марта (по Дальнему Востоку к 1 апреля) предписывалось репрессировать еще 57 200 человек, из них 48 тыс. расстрелять. В этот же день Политбюро продлило до 15 апреля операцию по разгрому так называемых контрреволюционных национальных контингентов – «из поляков, латышей, немцев, эстонцев, финнов, греков, иранцев, харбинцев, китайцев и румын». Более того, Политбюро поручило НКВД «провести до апреля аналогичную операцию и погромить кадры болгар и македонцев, как иностранных подданных, так и граждан СССР». С 1 февраля по 29 августа 1938 г. Политбюро утвердило дополнительные к январским лимиты на репрессии еще 89 750 человек[1135]42.

Усилению репрессий способствовали три шифрованные телеграммы: первая от 3 августа 1937 г. за подписью секретаря ЦК ВКП(б) Сталина обязывала секретарей обкомов, крайкомов ВКП(б) и ЦК компартий национальных республик организовать «в каждой области по районам 2–3 открытых показательных процесса над врагами народа – вредителями сельского хозяйства, пробравшимися в районные партийные, советские и земельные органы» и осветить суд над ними в местной печати с целью мобилизации колхозников «на борьбу с вредительством и его носителями». Вторая шифротелеграмма за подписями председателя СНК СССР Молотова и секретаря ЦК ВКП(б) Сталина от 10 сентября требовала устроить от 2 до 3 показательных судов над вредителями по хранению зерна, «приговорить виновных к расстрелу, расстрелять их и опубликовать об этом в местной печати». Третья шифротелеграмма от 2 октября 1937 г. за теми же подписями предписывала провести «по каждой республике, краю и области от 3 до 6 открытых показательных процессов с привлечением крестьянских масс и широким освещением процесса в печати», приговорив осужденных к высшей мере наказания в связи «с вредительством и бактериологическими диверсиями» в животноводстве, приведшими к массовому падежу скота[1136]43.

Постановлением ЦИК СССР от 2 октября 1937 г., утвержденным тогда же Политбюро ЦК, для борьбы со шпионажем, вредительством и другими диверсионными актами суду предоставлялась возможность не только приговаривать к высшей мере наказания – расстрелу, но и увеличивать срок заключения от «не свыше 10 лет» до «не свыше 25»[1137]44.

Вакханалия репрессий пошла на убыль только после команды «сверху» – «отступить». Политбюро утвердило постановление «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия», которое известно как постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 17 ноября 1938 г. Это классический образец документа сталинского времени. Во-первых, в нем высоко оценивалась роль органов НКВД, которые провели «большую работу по разгрому врагов народа и очистке СССР...». Во-вторых, отмечались «нарушения», которые имели место в этой работе, особенно в ходе проведения следствия. В связи с этим отсекались наиболее одиозные структуры НКВД: постановление предписывало «ликвидировать судебные тройки при областных, краевых и республиканских Управлениях РК милиции»[1138]45.

Традиционную сталинскую политику отступления продолжили такие демонстративные действия власти, как снятие с поста наркома внутренних дел Ежова и назначение 25 ноября 1938 г. нового наркома – Берии. Одновременно были наказаны наиболее зарвавшиеся работники НКВД и выпущены на свободу примерно 327 400 человек[1139]46.

Однако ни постановление СНК и ЦК от 17 ноября 1938 г., ни объявление о построении социализма на XVIII съезде ВКП(б) не означали окончания репрессий. Не изменил и не мог изменить сложившуюся практику действий власти пункт постановления от 17 ноября о том, чтобы «впредь все дела в точном соответствии с действующими законами о подсудности передавать на рассмотрение судов или Особого Совещания при НКВД СССР»[1140]47.

Приказом НКВД от 27 декабря 1939 г. во исполнение секретного постановления Совнаркома СССР о превращении территории «вблизи железных дорог» в режимную всем начальникам дорожно-транспортных отделов НКВД предписывалось «немедленно приступить к подготовке изъятия антисоветских и уголовных элементов, проживающих во временных жилых строениях вблизи железных дорог». Из всех этих строений (землянок, «шанхаек», «китаек», как они обозначались в приказе) в полосе двух километров от железных дорог люди выселялись, а сами строения сносились. Такая «чистка» была проведена на 38 железных дорогах СССР (без учета дорог Западной Украины и Белоруссии), включая 64 железнодорожных и 111 оборонно-хозяйственных узлов. Эта операция была фактическим продолжением акции 1937 г., так как составлялись списки «на весь выявленный антисоветский и уголовный элемент» (с использованием следственных и архивных материалов и негласных допросов), и люди, ранее изгнанные из родных мест, но уцелевшие в ходе предыдущей операции, по решениям Особых совещаний насильственно направлялись в «отдаленные местности» и исправительно-трудовые лагеря[1141]48.

Репрессии продолжались в течение всех последующих лет и рассматривались властью как основной способ принуждения масс к труду и основное средство укрепления дисциплины, а также как главный способ консолидации общества в период войны и в послевоенный период. Только после смерти Сталина раскрученный маховик репрессий стал замедлять свои обороты.

Ни в российской, ни в западной историографии до сих пор не выработано понятия, которое бы адекватно выразило эту сталинскую практику насильственной переделки общества, понятия, которое бы вместило в себя не только представления людей того времени о социализме – как руководителей партии, так и поддерживавших их широких масс трудящихся, но и кровь миллионов уничтоженных и погибших в ходе этого строительства. В качестве такого понятия могло бы использоваться понятие «идейная уголовщина», которое употреблял для характеристики коммунизма А.С. Казанцев (1908–1963), эмигрант, автор книги «Третья сила», написанной в 1952 г.[1142]49. Это понятие «схватывает» не только способ преобразования общества по-сталински и его последствия – прямые и долговременные, но и направленность такого преобразования – строительство социализма, что заложено в слове «идейная».

Прямым результатом сталинского строительства социализма стала гибель миллионов людей. В литературе вопрос о числе жертв коммунистического режима нельзя считать закрытым в связи с обнародованием данных КГБ. Бывший председатель КГБ СССР В. Крючков в феврале 1990 г. назвал общую численность репрессированных за период с 1930 по 1953 г. – 3 778 254, из которых 786 000 человек были расстреляны. Эти данные перекликаются с теми, что официально публиковались в 1954 г.: с 1921 по 1953 г. было репрессировано 3 800 000 человек, из них 634 000 – расстреляны. В 1991 г. генерал-майором Министерства безопасности России А. Краюшкиным была названа еще одна официальная цифра: за 1917–1990 гг. было репрессировано 3 853 900 человек, расстреляно из них – 827 955.