2.2. Предыстория увольнение военного министра В.А. Сухомлинова и проблема негласных контактов между Россией и Германией (август 1914 – июнь 1915 гг.)[244]

«Ну и храброе у вас правительство, раз оно решается во время войны судить за измену военного министра…», – сказал в 1916 г. английский министр иностранных дел Эдвард Грей главе русской парламентской делегации А.Д. Протопопову[245]. Речь шла о подготовке судебного процесса над В.А. Сухомлиновым. Дело бывшего военного министра получило тогда огромный общественный резонанс. Оно активно использовалось контрэлитой для дискредитации власти. Поэтому проблема отставки и ареста Сухомлинова неизменно привлекает внимание историков.

Первой работой в отечественной историографии, посвященной Сухомлинову, стала книга В.А. Апушкина[246], в советское время служившего в Военно-политической академии РККА. Генерал-майор В.А. Апушкин (1868–1937) являлся близким знакомым А.Ф. Керенского и после Февральской революции был назначен главным военным прокурором. Он входил в состав Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. Ему был хорошо известен обвинительный акт по делу Сухомлинову, который и был им использован при написании книги.

Следователи обвинили Сухомлинова в двух преступлениях – бездействии власти и измене. По мнению следствия, Сухомлинов «допустил непринятие главным артиллерийским управлением необходимых мер к тому, чтобы приспособить отечественные заводы к такой производительности по изготовлению орудийных снарядов, которая одна сама по себе, могла бы удовлетворить всю потребность армии в снарядах во время войны»[247]. Он же с 1912 по 1915 гг. сотрудничал с Германией и Австро-Венгрией и снабжал их многочисленными секретными данными о военных приготовлениях и военном потенциале России, передавая все эти сведения через агентов и шпионов вышеперечисленных государств, в частности через Мясоедова, Альтшиллера и Гошкевича[248].

Однако в 1939 г. в СССР вышли мемуары одного из руководителей австро-венгерской разведки М. Ронге[249], который открыл, что наиболее ценную информацию о русской армии немцы и австрийцы узнавали через расшифрованные русские радиограммы, а отнюдь не через шпионов. Причем Ронге специально подчеркнул, что ни Сухомлинов, ни Мясоедов, ни Альтшиллер не сотрудничали с германской или австрийской разведкой.

В 1960-е гг. было опубликовано несколько работ исторического характера, в которых доводы Апушкина и обвинительного акта по «делу» Сухомлинова были окончательно разбиты. Сначала эмигрант Георгий Катков в своем труде «Февральская революция» посвятив отдельную главу «делу» Мясоедова, обстоятельно обосновал невиновность последнего[250]. К схожим выводам в СССР пришёл К.Ф. Шацилло[251]. Эмигрантский историк А. Тарсаидзе дал ещё более развернутое доказательство того, что люди из окружения Сухомлинова, называвшиеся германскими шпионами (С.Н. Мясоедов, А.О. Альтшиллер, Н.М. Гошкевич), на самом деле не являлись таковыми и, следовательно, через них военный министр не мог вольно или невольно передавать секретную информацию противнику. Кроме того, Тарсаидзе показал, что «снарядный голод» не являлся плодом злого умысла Сухомлинова и, вообще, не может быть поставлен ему в вину лично.

Причину отставки Сухомлинова Тарсаидзе видел в интриге верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича («Нет никакого сомнения, что великий князь Николай Николаевич, всегда недолюбливавший В.А. Сухомлинова, воспользовался “снарядным голодом”, чтобы уговорить государя уволить министра»)[252]. Звеном этой интриги стало направленное против Сухомлинова и целиком фальсифицированное «дело» Мясоедова.

Благодаря указанным выше работам с конца 1960-х гг. вопрос об «измене» военного министра в историографии либо не ставится, либо решается отрицательно.

Наиболее подробно вопросы о снарядном голоде и взаимоотношениях Ставки и военного министерства в связи с отставкой Сухомлинова разобрал О.Р. Айрапетов. Он отмечает, что никто, в том числе и будущие ярые критики Сухомлинова, не смогли предвидеть масштабы будущей войны, однако именно ему принято вменять в вину совершенные ошибки в оценках необходимых запасов патронов, снарядов, винтовок и орудий. Айрапетов детально анализирует личные противоречия между главнокомандующим (великим князем Николаем Николаевичем) и военным министром. Он указывает, что их конфликты начались с 1905 г., когда Сухомлинов подверг критике проект реформ армии, предложенный великим князем. Николай Николаевич видел в Сухомлинове своего личного врага и был заинтересован в его замене более лояльным и управляемым генералом. Кроме того, главнокомандующий стремился переложить ответственность за собственные просчеты на военного министра. Ставка приводила в своё оправдание две причины неудач: нехватку снарядов и немецкий шпионаж. Козлом отпущения в обоих случаях и стал военный министр: Николай Николаевич сумел добиться отставки Сухомлинова[253].

Таким образом, названные выше историки главной причиной отставки Сухомлинова видели усилия великого князя Николая Николаевича. В отечественной историографии сформировалась и другая концепция, согласно которой определяющей в «деле» Сухомлинова являлись не его личные противоречия с верховным главнокомандующим, а политическая составляющая. Так, по мнению В.С. Дякина замена Сухомлинова на посту военного министра оказалась необходима для налаживания сотрудничества правительства с либеральной общественностью. Идеолог этого сближения А.В. Кривошеин решил, что Сухомлинова пришло время убрать[254].

Похожую позицию занял Е.Д. Черменский. Для него отставка Сухомлинова была тесно связана с увольнением группы раздражавших либеральную контрэлиту правых членов кабинета министров. Согласно концепции Черменского, в связи с продолжавшимся отступлением русских войск, в правительстве активизировалась группа министров (Кривошеин, Сазонов, Харитонов, Барк), желавшая работать при поддержке Думы и настаивавшая на её созыве. Однако они полагали, что плодотворная работа с Думой будет невозможна, если в составе кабинета останутся министры, которым Дума не доверяет[255].

Логику действий либеральной оппозиции тщательно изучил Ф.А. Гайда. Он обратил внимание на её связи с либералами в правительстве. В частности предметом его анализа стало письмо П.Б. Струве к министру иностранных дел Сазонову от 10 июня 1915 года, полностью посвященное необходимости отставки Сухомлинова. Струве пугал Сазонова, что чем позже она состоится, тем в большей мере военные неудачи будут вменены в вину всему правительству. Кроме того, Струве предупреждал, что при Сухомлинове созыв Думы невозможен[256].

С.В. Куликов объясняет отставку Сухомлинова исходя из своей концепции о борьбе внутри бюрократической элиты Российской империи. Согласно теории С.В. Куликова в верхах преобладали либералы, но правительственный либерализм разделялся на два враждебных течения. «Дуалисты» отстаивали систему, сложившуюся после издания Манифеста 17 октября. «Парламентаристы», чьи политические взгляды «соотносятся с идеологическими установками кадетов, прогрессистов и левых октябристов» выступали за подчинение исполнительной власти Государственной думе[257].

Лидером парламентаристов в кабинете Горемыкина и фактическим премьером был А.В. Кривошеин. Он стремился к замене правительства Горемыкина коалиционным, общественно-бюрократическим кабинетом. Одной из помех этому был В.А. Сухомлинов. «Война придала большую актуальность борьбе А.В. Кривошеина против В.А. Сухомлинова, на которую фактического премьера вдохновляли А.И. Гучков и М.В. Родзянко»[258].

Против Сухомлинова действовал и другой парламентарист – С.Д. Сазонов. Успеху парламентаристов в борьбе с Сухомлиновым способствовало «дело» Мясоедова.

Слухи о связи Мясоедова с Сухомлиновым раздували Андроников, Поливанов и Гучков. Гучков тоже был парламентаристом и рассматривал «дело» Мясоедова как шаг на пути к демонтажу дуалистической системы[259]. Цели Гучкова и министров-парламентаристов совпадали. Все они хотели добиться созыва Думы. Но для успешного сотрудничества с ней кабинет должен был очиститься от реакционеров, и, среди них, Сухомлинова. В этом случае правительство могло бы пополниться общественными деятелями, в том числе Гучковым. Пригласить его в Совет министров А.В. Кривошеину предлагал П.Б. Струве, по определению С.В. Куликова в июне 1915 г. выдвинувшийся на роль «политического консультанта фактического премьера»[260].

Грандиозную попытку охватить «дело Мясоедова», а также процесс по обвинению генерала Сухомлинова и связать их с феноменом шпиономании в годы Первой мировой войны сделал У. Фуллер[261]. Фуллер уверен в невиновности Мясоедова и Сухомлинова. Труд этого ученого – это первый и, пожалуй, единственный в зарубежной историографии проблемы опыт комплексного исследования «дела Сухомлинова», не лишенный, однако, своих недостатков. В рецензии на эту работу

О.Р. Айрапетов констатировал, что «частые ошибки и ограниченное число источников по вопросам, в которых автор явно недостаточно компетентен, подрывают доверие к его слишком масштабным выводам»[262]. В то же время весьма плодотворным представляется стремление Фуллера синтезировать две основные концепции причины отставки Сухомлинова. В качестве злых гениев военного министра он называет и Николая Николаевича, и Кривошеина. Но более значимую роль Фуллер все-таки отвёл А.В. Кривошеину. Тот вместе с коллегами по кабинету в начале июня 1915 г. сумел убедить Николая II уволить Маклакова. Но, чтобы заставить императора расстаться с Сухомлиновым Кривошеину пришлось прибегнуть к помощи Николая Николаевича. «Зная, что император должен быть в Ставке 10 июня, Кривошеин прибыл туда днём раньше для личных переговоров с верховным главнокомандующим о судьбе военного министра»[263]. После этого состоялся разговор Николая Николаевича с царем, после которого Сухомлинов был уволен. Как видим, великий князь Николай Николаевич предстаёт здесь не организатором сложной и длительной компании по смещению военного министра, а лишь только орудием в руках Кривошеина.

Отметим, что сам В.А. Сухомлинов, видимо так и не узнал о том, какую роль в его отставке сыграл А.В. Кривошеин. Во всяком случае, ни в своём дневнике, ни в воспоминаниях, Сухомлинов ни разу не упомянул Кривошеина в этом контексте. Бывший военный министр полагал, что за его увольнением стоит Николай Николаевич. «В моем лице вел. [иким] кн.[язем] Николаем Николаевичем] “козел отпущения” найден», – указал в своем дневнике генерал по горячим следам 13 июня 1915 года[264]. Этой же точки зрения Сухомлинов придерживался и в своих воспоминаниях, где написал о событиях, приведших к его уходу с поста военного министра: «это – интрига, инсценированная великим князем Николаем Николаевичем». При этом он сослался на подтверждение, данное ему министром двора, графом Фредериксом[265].

Но в воспоминаниях генерал назвал и других недругов, способствовавших его отставке: «Для партий Государственной думы на первом плане стояли вопросы внутренней политики; для большинства октябристов под эгидой Гучкова и вплоть до крайних левых казалось, что наступила минута низвержения царской России. Они должны были напасть на тот пункт, где они думали найти доказательства того, что старый режим прогнил»[266].

Далее в воспоминаниях Сухомлинова следует абзац, казалось бы, мало связанный с предыдущим: «Союзники – Франция и Англия – должны были препятствовать тому, чтобы царь заключил мир. Англия видела созревающей свою большую победу: уничтожение русского могущества, которое стояло поперек дороги ее азиатским планам. Но Франция считала для себя гибельным, если русское пушечное мясо будет отнято у немецких пушек. Эти союзники царя шли неуверенно к революционерам и социалистам, убеждая их в общности интересов продолжения войны»[267].

Не содержит ли этот текст указание на то, что за компанией против Сухомлинова вместе с оппозицией стояли также англичане с французами, считавшие военного министра недостаточно верным Антанте?

Для Англии и Франции выход России из войны грозил катастрофой. Поэтому две эти ведущие державы Антанты пытались исключить даже самую малую возможность подобного исхода событий. Тем более что Германия с осени 1914 г. принялась нащупывать возможности установить связь с русским руководством.

Негласные русско-германские контакты во время первой мировой войны неоднократно анализировались в литературе[268]. По общему мнению историков инициатива в них исходила от Германии. Учеными выявлен основной круг лиц, пытавшихся выступить с посреднической миссией.

В ноябре– декабре 1914 г. германское руководство в лице рейхсканцлера Бетмана-Гольвега и секретаря иностранных дел Готлиба фон Ягова активно пыталось использовать для наведения мостов между Россией и Германией немецких предпринимателей Альберта Баллина (владельца крупной судоходной фирмы «Гамбург – Америка») и банкира Р. Мендельсона. Через Мендельсона Готлиб фон Ягов вышел на С.Ю. Витте и предложил ему выступить с пропагандой мира[269].

Витте имел обширные связи в деловых и политических кругах, но не пользовался доверием Николая II. Немцам был нужен канал связи с высшим российским руководством. Чтобы его получить, Баллин посоветовал воспользоваться услугами директора Восточноазиатской пароходной компании Ганса Нильса Андерсена, личного друга датского короля Христиана X. 24 декабря 1914 г. Христиан X направил письмо Николаю II с предложением послать в Петроград Андерсена, если это будет способствовать делу мира. Царь дал на это своё согласие[270].

Следует сказать, англичане и французы сами поддерживали тайные контакты с противником[271]. Но Лондон и Париж стремился не допустить, чтобы такую возможность имела Россия.

Воюющие страны осуществляли сношения через дипломатов или разведчиков. Однако негласное общение Германии и России по дипломатической линии было исключено, пока российский МИД возглавлял С.Д. Сазонов, который обо всех немецких инициативах сообщал сначала дипломатам Антанты, а потом уже Николаю II. Информация из Берлина могла попасть к царю втайне от англичан и французов только через военное министерство, поскольку его глава Сухомлинов был лично предан Николаю II. Для западных спецслужб наверняка представлялось важным исключить подобную возможность. Тем более что верность Антанте не являлась для Сухомлинова важной моральной ценностью. Он не пылал любовью к Великобритании и затруднял деятельность в России английских военных представителей: Нокса, Блэра, Нейлсона, Торнхилла[272]. Для англичан пребывание такого человека на посту российского военного министра, конечно, представлялось нежелательным. Но уводить его в отставку мог только Николай II. Чтобы подвигнуть императора на такой шаг требовалось очень сильно опорочить военного министра в общественном мнении.

Сложная операция по дискредитации военного министра началась в декабре 1914 года. 12 декабря к русскому военному агенту в Стокгольме Д.Л. Кандаурову явился 26-летний подпоручик Я.П. Колаковский, который сообщил, что был в плену, где его завербовали немцы, чтобы он убил великого князя Николая Николаевича. Германцы посоветовали Колаковскому по приезде в Россию войти в сношение с отставным жандармским полковником Мясоедовым, который, будто бы на них давно работает[273].

Как уже говорилось выше, сейчас можно считать вполне доказанным, что Мясоедов пострадал невинно. Так немецкий разведчик Александр Бауэрмайстер (по словам Колаковского наставлявший его в Германии) в своих воспоминаниях прямо отрицал, что Мясоедов действовал в интересах Берлина[274]. Следовательно, послать Колаковского к Мясоедову немцы не могли и весь рассказ подпоручика – выдумка. Но кто тогда отправил Колаковского в Стокгольм? Русские недруги Сухомлинова, включая великого князя Николая Николаевича, не могли осуществить такую сложную операцию на территории Швеции, так чтобы она не оставила никаких следов в источниках. А вот для англичан командировать своего агента в Стокгольм не представляло труда.

Русские спецслужбы проглотили наживку и в январе 1915 г. установили наблюдение за Мясоедовым. 18 февраля 1915 г. тот был взят под стражу. А в первой половине марта 1915 г. на Сухомлинова обрушился мощный шквал компромата, связанный с этим арестом. 4 марта 1915 г. В.А. Сухомлинов с тревогой писал своему приятелю Н.Н. Янушкевичу (начальнику штаба Верховного главнокомандующего): «Злополучный наш Петроград в последнее время переполнен такой массой слухов и сплетен, что уши вянут. В этот столично-провинциальный огонь подлили масла мясоедовским арестом. Какие на этом фоне вышивают узоры, нет возможности передать»[275].

Операция спецслужб Англии против Сухомлинова (если она действительно имела место) началась как нельзя вовремя. Она совпала по времени с попыткой немцев выйти через русского военного министра на Николая II. Канал связи с российским императором через В.А. Сухомлинова должен был установить Георгий Васильевич Мачабели (1885–1935). Вот несколько фактов из его биографии: он с 1906 г. состоял в Грузинской национально-демократической партии. Входил в группу «Свободная Грузия» (Женева). Был одним из лидеров «Комитета независимости Грузии», который после начала Первой мировой войны переехал в Берлин. В течение войны Мачабели трижды совершал экспедиции на немецких подводных лодках и привозил в Грузию из Стамбула оружие.

Мачабели окончил Горную академию в Берлине. Во время учебы в Германии у него завязалось знакомство с Василием Давидовичем Думбадзе, племянником знаменитого градоначальника Ялты И.А. Думбадзе. В.Д. Думбадзе впоследствии был автором биографии В.А. Сухомлинова и имел деловые сношения с двоюродным братом жены военного министра, инженером Н.М. Гошкевичем[276]. Вполне возможно, что немцы решили использовать старую студенческую связь Мачабели с Думбадзе для выхода на Сухомлинова и далее на Николая II в обход русского МИДа.

В конце 1914 г. Мачабели получил задание германских властей приехать в Россию. В январе 1915 года он встретился в Петрограде с Думбадзе. Тот сообщил об указанном свидании Сухомлинову. Военный министр, естественно, обязан был доложить о данном факте царю. Но Николай II не торопился использовать этот канал связи и вообще вступать в контакт с немцами. Царь полагал, что коль скоро Россию втянули в войну, для страны выгоднее остаться в Антанте, чтобы после победы получить проливы Босфор и Дарданеллы.

Разгром турок под Саракамышем в начале января 1915 г. сделал вопрос о поражении Османской империи и судьбе черноморских проливов актуальным, и Николай II поставил его перед союзниками. Во второй половине января 1915 г. желание России получить Константинополь и проливы было озвучено её дипломатическими представителями. Оно обсуждалось в Государственной думе и прессе и, конечно, стало известно в Берлине.

Оформление этого соглашения в форме официальной договоренности резко уменьшало шансы германской дипломатии добиться сепаратного соглашения с Россией. Поэтому усилия Германии по установлению сепаратных контактов с российским руководством в феврале 1915 г. достигли наибольшей степени интенсивности. Успеху немецкого «миротворческого натиска» могли способствовать победы германских войск на Северо-Западном фронте и начало Антантой 6 февраля 1915 г. Дарданелльской операции, в которой Россия увидела стремление союзников самим захватить Константинополь, не допустив его перехода к России.

Для выхода на правящие круги России Берлин в феврале 1915 г. использовал упомянутого выше датчанина Андерсена, фрейлину императрицы Александры Федоровны М.А. Васильчикову (оставшуюся после начала войны в своём имении под Веной) и С.Ю. Витте.

Бывший глава Совета министров Российской империи связывал своё возвращение в большую политику с надеждой, что ему будет поручено вести мирные русско-германские переговоры. По просьбе С.Ю. Витте в Стокгольм выехал российский нефтяной магнат Э.Л. Нобель, имевший прочные связи при шведском дворе. Миссия Нобеля осуществлялась без согласования с МИДом, но не осталась для него тайной. 12 февраля 1915 г. российский посланник в Швеции А.В. Неклюдов доложил С.Д. Сазонову о том, что, «почтеннейший Эммануэль Нобель» всецело вошёл в германо-шведскую «миротворческую интригу»[277]. В результате 16 февраля 1915 г. шведский король Густав V предложил Николаю II услуги в скорейшем окончании войны[278]. Дело принял чрезвычайно опасный для англичан и французов оборот, поскольку вскоре в Петроград с аналогичными предложениями прибыл Ганс Нильс Андерсен, встретившийся с Витте, а также принятый 20 февраля 1915 г. царем. Однако Николай II отказался от сепаратных переговоров с Германией, о чём и сообщил союзникам. Причем их послы, Бьюкенен и Палеолог, получили возможность увидеться с Андерсеном

Союзники были оповещены и о следующей немецкой мирной инициативе, связанной с письмом фрейлины М.А. Васильчиковой. Этими шагами Николай II продемонстрировал Лондону и Парижу свою верность договорам с ними. Взамен царь ждал от союзников одобрения меморандума министра иностранных дел Сазонова от 19 февраля 1915 г. о том, чтобы вопрос с Константинополем был разрешен сообразно с вековыми устремлениями России[279]. Однако англичане, согласившись с пожеланиями российского императора на словах, не собирались связывать себя ни формальным письменным договором, ни даже публичным оглашением состоявшейся устной договоренности. Французы же вообще не хотели отдавать Константинополь России. При этом англо-французский флот продолжал Дарданелльскую операцию, вступившую в начале марта в активную фазу.

Только тогда канал связи Россия – Германия начал действовать. 6 марта 1915 г. В.Д. Думбадзе получил заграничный паспорт и вместе с Мачабели выехал в Стокгольм. В шведской столице Мачабели свел Думбадзе с секретарем немецкого посольства в Стокгольме бароном фон Фрейсом и германским посланником фон Люциусом. После этой встречи Мачабели поехал в Берлин, в МИД Германии, а Думбадзе вернулся в Петроград и рассказал о своей поездке Сухомлинову[280].

Все это происходило в марте 1915 г. на фоне развернувшейся компании по дискредитации Сухомлинова. Началось всё с того, что 1 марта 1915 г. слывший главным сторонником примирения с немцами С.Ю. Витте скоропостижно скончался. В обществе широко распространился слух, о том, что он принял яд из-за обвинения в шпионаже в пользу Германии. Причем имя Витте соединяли с делом Мясоедова. По данным полиции о «мясоедовской истории» говорили, что это одно явление в огромной крепкой сети германского шпионажа[281]. В этой связи стал упоминаться и Сухомлинов.

Параллельно начал муссироваться вопрос о плохой работе военного министерства. 7 марта 1915 г. на совместном заседание членов Думы и министров депутат-кадет Шингарев заявил, что снабжение армии поставлено безобразно[282].

Не ожидавший ничего подобного Сухомлинов жаловался в письме отправленном в Ставку Янушкевичу 10 марта: «В Петрограде создалась атмосфера прямо невозможная: дрязги, сплетни, клевета приняли прямо невозможные размеры». Далее генерал приводил образчики столичных слухов: «У меня на квартире был обыск, и я подал в отставку, не бываю, поэтому ни на каких заседаниях и т. п. вздор»[283].

Среди распространителей порочащих его слухов Сухомлинов в дневнике называет А.И. Гучкова, своего бывшего помощника генерала А.А. Поливанова и, чаще других – князя М.М. Андроникова[284]. Князя Сухомлинов аттестовал как «самый вредный злак в нашем питерском болоте»[285].

Андроников представлял собой очень любопытную фигуру[286]. Этот странный персонаж российской истории начала XX в. планомерно и очень профессионально собирал информацию о высших должностных лицах государства, которую потом использовал для дискредитации одних из них и продвижения вверх других. При этом он не являлся ни журналистом, ни политиком. Его подозревали в шпионаже в пользу Германии и установили по поручению Сухомлинова за ним наблюдение[287]. Однако результаты слежки за Андрониковым скорее говорят о его сотрудничестве со спецслужбами Антанты. По данным на декабрь 1914 г. к Андроникову обращался из Парижа некий Пьер Менье «для содействия о приобретении в России ружей, требующихся, будто бы для арабов, живущих в центре Аравии»[288]. Разумеется в восстании аравийских арабов против союзной Германии Турции были заинтересованы не в Берлине, а в Лондоне и в Париже. Менье, как живущий в Париже француз скорее всего представлял французские спецслужбы. Не исключено, однако, что князь Андроников имел какие-то связи и с англичанами. Любопытный факт: у него в услужении находился бухарский подданный Абдуразак Мухамет Шерифов, подозреваемый «в шпионстве в пользу афганского правительства»[289]. Между тем свою агентуру в Бухаре имели как раз британцы. В целом же усилия по дискредитации Сухомлинова, конечно были на руку англичанам и французам, а не немцам.

Однако, вопреки надеждам Андроникова, дело Мясоедова не поколебало положение Сухомлинова. Царь по-прежнему к нему благоволил. 24 марта 1915 г. военный министр записал в дневнике, что сделал доклад Николаю II и «Государь остался очень доволен»[290]. Царь ценил Сухомлинова как человека, которому он мог полностью доверять и обсуждать любые темы, включая такую деликатную, как негласные контакты с Германией. Об этом свидетельствует следующая запись из дневника генерала от 24 марта: «Его Величеству уже закидывает удочки Вильгельм, через лиц, находящихся за границей и близких Государю. Его Величество выразил твердую решимость довести дело до конца, и не поддаваться ни на какие уступки»[291].

Тогда по Сухомлинову был нанесен удар с другой стороны. 26 марта 1915 г. военный министр записал в дневнике: «Не понимаю, что делает Ставка: запрещено говорить о военных делах, чтобы не попадали к противникам наши сведения, которые могут быть ему полезны. И вдруг из

Штаба самого Верховного Главнокомандующего широкою волною покатил слух, что у нас нет снарядов, патронов и ружей!?! Все об этом кричат, и масса телеграмм получено в разных местах»[292]. Телеграмма Николая Николаевича поступила и на имя Сухомлинова. Она требовала «энергичной доставки снарядов», хотя главнокомандующий не мог не знать, что этот вопрос курировал не военный министр, а генерал-инспектор артиллерии великий князь Сергей Михайлович[293]. Телеграмма была явно рассчитана на то, чтобы опорочить Сухомлинова в глазах не разбирающейся в этих тонкостях общественности.

Как уже говорилось выше, в литературе распространено мнение, что муссируя тему нехватки вооружений, верховный главнокомандующий Николай Николаевич пытался снять себя ответственность за неудачи русской армии. Однако в конце марта русской армии ещё сопутствовал успех – 22 марта пал Перемышль. Утечка информации, о которой пишет Сухомлинов, свидетельствует о том, что Николай Николаевич начал подкоп под Сухомлинова до начала отступления русских войск. По нашему мнению побудило верховного главнокомандующего к этому письмо к нему всё того же М.М. Андроникова[294]. В качестве пояснения следует сказать, что, когда Николай Николаевич командовал Петербургским военным округом, Андроников находился в добрых отношениях с его помощником генералом М.А. Глазенкампфом.

Только получив письмо Андроникова, (а не в связи с делом Мясоедова) Николай Николаевич начал компанию по дискредитации Сухомлинова. Но она не нашла поддержки у Николая II. О.Р. Айрапетов обратил внимание на то место в военном дневнике великого князя Андрея Владимировича, где излагается его разговор с царем, состоявшийся 29 апреля 1915 года. Этот отрывок очень ярко характеризует отношение императора к своему военному министру. Когда Андрей Владимирович спросил, знает ли царь о ведущейся против Сухомлинова клеветнической кампании, император ответил: «Кому ты это говоришь, знаю и слишком хорошо, но в обиду его не дам и скорее сам восстану за него, но его не тронут. Завистников у него очень много. Хотели его вмешать в дело Мясоедова, но это им не удастся»[295].

Царь понимал, кто в действительности ответственен за нехватку снарядов, и кто может эту проблему решить. Для обеспечения армии всем необходимым решением Николая II было создано Особое совещание по усилению снабжения действующей армии главнейшими видами довольствия.

Инициатором создания этого органа был М.В. Родзянко, за которым стояли петроградские капитаны тяжелой промышленности – А.И. Путилов и А.И. Вышнеградский. Они вместе с Родзянко приехали в Ставку Верховного главнокомандующего в Барановичах, где находился в это время император. 12 мая Родзянко был принят царем и убедил Николая II в необходимости учреждения такого чрезвычайного органа во главе с военным министром[296]. Проявив такт, царь сделал так, чтобы формально создателем этого органа стал Николай Николаевич. Сухомлинов в своем дневнике пишет об это так (13 мая 1915 г.): «Верховный Главнокомандующий уполномочил меня во главе Особого совещания принять “сверхмеры” к снабжению действующей армии артиллерийскими запасами, что одобрено Государем»[297].

Следует сказать, что создание этого совещания не ослабило, а укрепило позиции Сухомлинова. Вот, что он пишет в дневнике от 14 мая: «первое заседание Совещания под моим председательством. Председатель Государственной] Думы громил Главное Артиллерийское Управление. Предлагал распоряжаться вне всяких законов и вешать кого угодно не исполняющих моих распоряжений»[298]. Особо подчеркнем: 14 мая Родзянко призывал вешать всех, кто не исполняет распоряжений Сухомлинова. Ведь тогда председатель Государственной думы слыл другом старого генерала[299]. На заседании Особого совещания, состоявшемся 27 мая 1915 г. Родзянко ещё производил «патриотический шум», требуя диктаторской власти для Сухомлинова[300], но затем председатель Государственной думы вдруг резко и без понятных причин изменил отношение к Сухомлинову и начал добиваться его отставки.

Такая же метаморфоза произошла и с некоторыми членами кабинета министров. 28 мая 1915 г. Кривошеин, Барк, Харитонов, Рухлов, Сазонов явились к председателю Совета министров Горемыкину, требуя уволить Маклакова, Саблера, Сухомлинова и Щегловитова[301]. Инициатором этой акции был Кривошеин. Он же составил список нового кабинета. В качестве кандидатов в военные министры в нём фигурировали А.А.Поливанов или Н.В. Рузский[302]. 30 мая 1915 г. Горемыкин докладывает императору о требованиях группы Сазонова – Кривошеина и согласно воспоминаниям Барка присоединяется к ним.

Почему в конце мая так резко встал вопрос об отставке Сухомлинова? На наш взгляд причиной стало то, что либо до английского посольства в Петрограде, либо до кого-то из русских министров-антантофилов дошла информация о тайной поездке в Германию В.Д. Думбадзе, отправленного туда 24 мая[303]. Лондон и те члены российского кабинета министров, которые были однозначно ориентированы на союз с Антантой, почувствовали опасность заключения сепаратного мира. Для недопущения этого им нужно было помешать Думбадзе передать предложения германского руководства Николаю II. Прежде всего, требовалось устранить Сухомлинова как передаточное звено между Думбадзе и царем. Кроме того, нужно было добиться увольнения министров, лично преданных Николаю II, которые при соответствующем решении императора поддержали бы его в вопросе мира с Германией. Этими министрами, кроме Сухомлинова, являлись Н.А. Маклаков, И.Г. Щегловитов и В.К. Саблер.

Для смещения Н.А. Маклакова были использованы беспорядки в Москве произошедшие 28 мая 1915 года. Поначалу царь намеревался ограничиться отставкой одного Н.А. Маклакова, последовавшей 5 июня. Но британский посол Бьюкенен 9 июня во время спуска на воду нового крейсера «Измаил» встретился с Николаем II и настоятельно посоветовал ему продолжить изменения в составе Совета министров[304]. Решающий вклад в отставку Сухомлинова внес великий князь Николай Николаевич. 10 июня вСтавку приехал товарищ министра внутренних дел В.Ф. Джунковский, который обсудил с верховным главнокомандующим необходимость увольнения Сухомлинова и замены его А.А.Поливановым[305]. 1 1 июня, когда император приехал в Ставку, Николай Николаевич поставил этот вопрос перед царем. За два дня до этого пал Львов. Положение на фронте приняло критический характер. В этой ситуации конфликт между верховным главнокомандующим и военным министром представлялся недопустимым. Император был вынужден согласиться на отставку Сухомлинова. 12 июня В.А. Сухомлинов сдал должность военного министра, а 13 июня 1915 г. был уволен от этой должности.

Тем самым был перекрыт канал для тайных контактов между Россией и Германией. Новый руководитель военного ведомства А.А. Поливанов был твердым антантофилом. Приехавший из Германии Думбадзе в июле 1915 г. был арестован и в феврале 1916 г. за передачу военных сведений немцам приговорен к казни. (Смертный приговор царь заменил двадцатью годами каторги)[306].