Доктор Пристли, честный еретик

По английским портам идет молва: найдено верное средство от цинги. Юнги и молодые матросы, еще не ходившие за океан, рады: судьба избавляет их от болезни, уносящей на тот свет едва ли не меньше мореплавателей, нежели уносят кораблекрушения.

А морские волки — те лишь ухмыляются. В плимутской таверне краснолицый шкипер, отставив кружку с ромом, бурчит:

— Хотят уберечь нашего брата от этой штуки… Так я и поверил лекарям и химикам — сто чертей им в зубы! Кошельки набивают! Сходил бы кто-нибудь из этой братии хоть разок со мной на шхуне в Новую Голландию… Мертвый штиль — вот что пострашнее любой бури. Паруса провисят недель шесть, как бабьи тряпки на веревках, — и десны сгнили. Никакое снадобье не поможет, хоть сама пречистая дева Мария его приготовляй!..

Шкипер берется за трубку, обнажая на мгновение беззубый рот. И поди разбери — то ли от цинги выпали у морского волка зубы, то ли в пьяной драке он их потерял…

А толки подтверждаются. Лондонское Королевское общество присуждает одному из своих членов высшую премию за изобретение содовой воды. По мнению ученого собрания, эта вода и должна предохранить мореплавателей от цинги. Как видно, и сам изобретатель содовой воды, проповедник из Лидса, Джозеф Пристли, тоже в этом убежден. Иначе он вряд ли принял бы награду. Доктор Пристли скромен, честен, совестлив…

Содовую воду мы пьем и по сей день. Но от цинги она никогда никого не избавляла. Болезнь еще долго продолжала изводить мореплавателей — пока не дознались, что вызывается она недостатком одного из витаминов в пище. Не скоро еще были оценены ломоносовские настойки из хвои и морошки, которые он советовал пить зимовщикам и мореплавателям. Впрочем, русских моряков спасало от цинги нередко и другое средство — кислая капуста, которую они брали с собой в бочках, отправляясь в далекие плавания. Землепроходцы же русские, открывавшие неведомые края на азиатском севере, иногда оберегались от опасного недуга, поедая сырую оленину и медвежатину…

Все же Королевское общество присудило доктору Пристли премию не зря: получение содовой воды явилось немаловажным событием для тогдашней химий. Но прославился Джозеф Пристли, многие годы своей жизни посвятивший изучению газов, не содовой водой. Ему принадлежат два других открытия, сыгравших огромную роль в развитии физиологии растений и химии: он получил кислород и он первый наблюдал, как зеленые растения очищают воздух.

Пристли по образованию не был ни ботаником, ни химиком. Но подобно многим ученым XVIII века он занимался и химией, и ботаникой, и философией, и физикой, и историей, и грамматикой.

Лидс, близ которого в 1733 году родился Пристли, уже в те времена известен был как город ткачей. Владел ткацкой мастерской и отец Джозефа. Семи лет от роду мальчик лишился матери, и спустя некоторое время его взяла к себе на воспитание бездетная состоятельная тетка.

Еще на школьной скамье Джозеф с жадностью набросился на философию, логику, математику, языки. Потом его приняли в духовную академию, где готовили диссидентских священников.

Диссидент (в переводе с латинского — «несогласный, противоречащий») — это раскольник, отступник, не признающий узаконений господствующей церкви. В средние века диссидентов просто-напросто отправляли на костер. Во времена Пристли их терпели, но относились к ним настороженно, а часто и враждебно. Правоверные англичане считали, что религия Пристли мало чем отличается от безбожия. А известный американский естествоиспытатель Вениамин Франклин, друживший с Пристли, говорил:

— Люблю я этого честного еретика доктора Пристли. Вообще все еретики, которых я знал, были добродетельнейшими людьми. Кроме того, отступники отличаются храбростью, иначе они не рисковали бы проповедовать свою ересь.

В чем же заключалась «ересь» доктора Пристли? Он отстаивал политическую свободу, веротерпимость. Он горячо приветствовал Великую Французскую революцию. И в конце концов в «свободной» Англии он жестоко поплатился за свое свободолюбие.

Но это потом… Сейчас Джозеф Пристли еще молод, полон сил, полон веры в человека и до самозабвения предан науке.

После окончания академии Пристли стал проповедником в маленьком городке близ Лидса. Он открыл школу, и оказалось, что у него есть учительский талант — дети доверились ему. Он составил учебник английской грамматики, и эта книга прожила долгую жизнь.

Пристли мечтал о путешествиях. Один лишь вид чужих стран, звуки незнакомой речи, говорил он, должны пробуждать новые идеи. Но пока приходилось довольствоваться познанием чужих языков по книгам. И тут Пристли весьма преуспел: помимо греческого и латыни, помимо французского, итальянского и немецкого, он постиг древнееврейский, арабский, ассирийский и халдейский языки.

Его пригласили преподавателем в духовную академию. В тот период он познакомился с Вениамином Франклином и другими известными учеными. Вскоре, по совету Франклина, Пристли написал и выпустил в свет «Историю электричества». Это была научно-популярная книга, в которой Пристли живо и ярко рассказал об электрических явлениях. Ими тогда усиленно занимались многие ученые, в том числе и Франклин, создавший первую теорию электрических явлений.

Сам Пристли никаких открытий в области электричества не сделал. Но рассказать непосвященному просто, достоверно о самых сложных явлениях, открываемых наукой, ввести читателя в мир новых идей, пробудить в нем трепетный, жадный интерес к непознанному — разве же это не творчество?!

Подобными или иными соображениями руководствовалось Королевское общество — не так уж теперь это важно, — но за «Историю электричества» оно приняло Джозефа Пристли в число своих членов. Было это в 1766 году.

А спустя год Пристли, оставив место преподавателя духовной академии, вернулся в родной город, устроил маленькую химическую лабораторию и занялся изучением газов. Тут провел он шесть лет, тут получил и содовую воду, тут сделал одно из двух важнейших своих открытий. Жил он в те годы на скудные доходы проповедника диссидентской часовни. Его лаборатория была обставлена так бедно, что приборы, которыми он пользовался, вызвали бы улыбку не только у современного, но и у любого тогдашнего химика. Для нагрева Пристли пользовался то свечой, то зажигательным стеклом, а то и камином, если сосуд был велик.

Пристли поставил перед собой на первый взгляд простую цель — найти способ очистки воздуха, испорченного горением. Что он только не проделывал с порцией непригодного воздуха, заключенной под колпаком: освещал ярким светом, нагревал, охлаждал, сжимал, разреживал; он даже клал в сосуд с испорченным воздухом перегной. Ничто не помогало; воздух не очищался — свеча в нем гасла, мышь, посаженная под колпак, весьма скоро погибала.

Однажды — это было летом 1771 года — ученый поместил под стеклянный колпак, где был заключен испорченный воздух, растение — мяту в горшочке. Пристли не очень ясно представлял, для чего он это делает. Он ведь хорошо знал, что растениям, как и животным, нужен чистый воздух. И если мышь погибла под колпаком, где заключен испорченный воздух, то и с растением должно произойти то же.

И все-таки он это сделал — поставил горшочек с мятой под колпак. Бывает с человеком, что он, отчаявшись, перед тем как совсем уже отступиться от задуманного, прибегает к такому средству, которое сам же в глубине души считает заведомо непригодным: «Не подходит, не лезет, знаю, а все ж таки попробую, — пропади оно пропадом!..»

Быть может, Пристли рассуждал и так? Быть может… Ведь ученый, описывая свои опыты, обычно излагает только факты, о том же, что творилось у него в душе, мы можем лишь догадываться.

Устроив мяту под стеклянным колпаком, Пристли занялся другими делами, решив на время забыть обо всем этом. Лишь спустя неделю, уверенный в том, что мята уже увяла и пожелтела, он подошел к сосуду. И что же — растение выглядело прекрасно, не обнаруживая никаких признаков увядания. Пристли не поверил глазам своим. Уж не попадает ли свежий воздух под сосуд? Нет, все исправно. Прошла еще неделя, другая, третья… Мята жила, росла еще лучше, чем на свежем воздухе, несмотря на то, что сидела в маленьком горшочке.

Пристли понял, что это открытие, и, оставив все другие дела, стал продолжать удивительный опыт. Соблюдая все предосторожности, чтобы не впустить под колпак порцию наружного воздуха, ученый ввел в сосуд горящую свечу. И свеча не гасла, а продолжала гореть ровным спокойным пламенем. Теперь очередь была за мышью. Выживет ли она? Удалив свечу, Пристли посадил под колпак белого мышонка. Прошел день, другой, третий. Мышонок бегал, поедал корм и время от времени недоверчиво принюхивался к мяте, остро пахнущей пряными маслами.

Теперь у Пристли уже не оставалось никаких сомнений в том, что растения каким-то образом исправляют воздух, делая его вновь пригодным для дыхания. Конечно, ученый не мог не заметить и того, что, исправляя воздух, растение при этом само не становится «жертвой», не отравляется продуктами сгорания свечи, а, наоборот, обнаруживает все признаки усиленного роста. Но этому факту Пристли не придал большого значения. И понятно почему. Ведь он много месяцев подряд искал средство для исправления воздуха. И вот оно найдено! Это и поглотило внимание ученого… Все остальное отошло на задний план, казалось второстепенным.

Прежде чем обнародовать свое открытие, добросовестный Пристли повторил опыт и только после этого выступил с сообщением в Королевском обществе. Он говорил:

— Мне посчастливилось случайно напасть на метод исправления воздуха, испорченного горением, и открыть, по крайней мере, один из исправителей, которыми природа пользуется для этой цели. Это растительность.

Ученое собрание потрясено. Какое удивительное явление природы подглядел этот проповедник из Лидса! Да, это вам не содовая водица, джентльмены!..

И Королевское общество присуждает Пристли редчайшую награду — Большую золотую медаль. Президент общества, вручая награду, взволнованно говорит:

— Отныне мы знаем, что от дуба в лесу до былинки в поле все растения вносят свою долю в поддержание необходимой для всего животного мира чистоты воздуха!..

И вот уже о Пристли заговорили в лондонских гостиных. Некая богатая дама, вдова известного судовладельца, наслушавшись рассказов об опытах проповедника из Лидса, решает испытать на себе действие вновь открытого очистителя воздуха. Возвратясь около полуночи со званого обеда домой, она велит дворецкому тотчас перенести из зимнего сада в ее спальню, которая никогда не проветривается, пять самых больших кадок с тропическими растениями. А наутро вдова просыпается мучимая головной болью и посылает за доктором. Оправившись от недуга, дама спешит с визитами к знакомым и уверяет всех, что этот еретик Пристли плут и обманщик, возможно, наученный самим нечистым. Ведь она, поддавшись нашептываниям сатаны, едва не умерла. Но зато теперь она знает доподлинно, что растения не очищают, а портят воздух!..

В Швеции в те годы жил аптекарский ученик Карл Вильгельм Шееле. Был он на восемь лет моложе Пристли и несравненно беднее весьма небогатого проповедника из Лидса. Карл Шееле и не стремился к обогащению. Он знал одну лишь страсть — химические опыты. Им он посвящал весь свой досуг. Тонкая наблюдательность и неистощимое упорство сочетались у Шееле с умением мастерски вести опыты, умением, которое он развил в себе, просиживая ночи в каморке за колбами и ретортами. Шееле при жизни был мало известен, хотя сделал много важных открытий в химии. Но время верно оценивает истинные таланты. Имя Карла Вильгельма Шееле стоит ныне в ряду выдающихся химиков.

Узнав об удивительных опытах Пристли с мятой, Шееле решил повторить их и проверить. Ему это не стоило большого труда — химик он был лучший, чем Пристли. Вскоре Шееле обнародовал результат. Вывод шведского химика был краток и полностью совпадал с мнением лондонской вдовы: растения не улучшают воздух, а делают его не пригодным для дыхания.

Два добросовестнейших исследователя пришли к противоположным выводам: Пристли доказывает, что растения исправляют воздух, Шееле — что портят. Подобные расхождения в науке вовсе не редкость. Обычно время решает, кто прав, кто вел опыты точнее, кто не ошибся в выводах. А вот спор Шееле с Пристли время разрешило по-иному…

Но прежде — еще об одном, не менее важном открытии, которое Пристли удалось сделать спустя три года после первого.

В 1773 году Пристли оставил свою часовню. Некий лорд Шельберн пригласил его к себе на службу в качестве литературного секретаря. Пристли принял предложение без колебаний: секретарские обязанности отнимали, как он знал, немного времени, но зато ученый получал в свое распоряжение хорошую лабораторию и огромную библиотеку. И была еще надежда — совершить с лордом путешествие по Европе.

В своей новой лаборатории Пристли продолжал изучение различных газов. Вот он занялся пробиркой, содержащей красную окись ртути. Навел на пробирку с помощью зажигательного стекла пучок солнечных лучей. Под действием тепла окись ртути разложилась, выделив какой-то газ. Что же это за газ? Свеча в нем горит необычно ярко… Теперь мыши. Их две. Пристли сажает их под колпак, где заключен таинственный газ. Зверьки проявляют большое оживление, они чувствуют себя лучше, чем в обычном, чистом воздухе. Тогда Пристли решается сам подышать этим газом. О, какие удивительные ощущения: дышится необычайно легко, газ бодрит, прибавляет силы.

— Кто знает, — восклицал потом Пристли, рассказывая об этих ощущениях, — через некоторое время этот чистый воздух, может быть, сделается модным предметом роскоши. До сего времени им наслаждались только две мыши да я.

Пристли не догадывался, что, разлагая окись ртути, открыл он не «предмет роскоши», а газ, поддерживающий жизнь во всех ее проявлениях; газ, без которого немыслимы ни дыхание, ни горение, ни гниение; газ, составляющий пятую часть воздушного океана Земли, входящий в состав воды, горных пород, почвы. В пробирке Пристли выделился тот самый газ, который в наши дни помогает летчикам достигать заоблачных высот, космонавтам высаживаться на Луну, водолазам и подводным охотникам — работать на дне морей; газ, восстанавливающий дыхание и кровообращение у тяжело больных.

Не догадывался Пристли и о том, что он, в сущности, уже имел дело с этим газом в 1771 году. Ведь мята, с помощью которой он сумел очистить под колпаком испорченный воздух, выделяла тот же самый газ, который Пристли получил, нагревая окись ртути.

Короче говоря, Пристли открыл газ, который был потом назван кислородом. И то, что ученый в те дни не сумел понять связь между двумя своими открытиями, совсем не удивительно. Самый сильный ум, вторгшись в неизведанную область, не всегда может разом охватить и связать открытые им новые явления.

Несколько раньше, нагревая в своей аптеке азотнокислый магний, добыл кислород и Карл Шееле. Но безвестный аптекарский ученик смог опубликовать сообщение об этом лишь в 1777 году, и Пристли сделал свое открытие совершенно самостоятельно, ничего не зная о работе шведа.

В ту эпоху была еще в ходу теория флогистона. Пристли являлся ярым ее сторонником. Он верил в существование флогистона — «материи горючести», придуманной химиками в конце XVII века.

И, обнаружив, что вновь открытый им газ хорошо поддерживает горение, Пристли назвал его «дефлогистированным воздухом».

В том же 1774 году, когда был добыт неизвестный газ, лорд Шельберн со своим секретарем отправился в путешествие по Европе. В Париже Пристли прежде всего посетил Антуана Лавуазье и рассказал ему о своих опытах с «дефлогистированным воздухом». Лавуазье с большим вниманием отнесся к работам Пристли. Французский химик в то время изучал состав и свойства воздуха. И незадолго до встречи с Пристли Лавуазье удалось доказать, что воздух является смесью газов, а не элементом, как предполагали раньше.

Повторив опыты Пристли и дополнив их новыми, очень тонкими и точными для того времени, Лавуазье неопровержимо установил, что газ, добытый английским ученым, никакой не «дефлогистированный воздух», а одна из составных частей воздуха. Лавуазье назвал вновь открытый газ кислотвором, или кислородом, полагая, что он входит в состав всех кислот. Тут-то знаменитый химик как раз ошибся — не всякая кислота, как мы знаем, содержит кислород. Но это уже другой разговор… Во всяком случае, название, являющееся плодом недоразумения, за газом сохранилось. Лавуазье доказал, что при горении кислород не выделяется, а, наоборот, соединяется с телом и что никакой особой «материи горючести», якобы превращающейся в тепло и свет, не существует. Этим была окончательно опровергнута теория флогистона, которой нанес сокрушительный удар еще Михаил Васильевич Ломоносов.

А Джозеф Пристли, своими опытами проложивший дорогу новой химии, по-прежнему оставался приверженцем отжившей теории. И до конца жизни флогистон тяжелой гирей провисит у него на ногах, мешая ученому двигаться вперед, правильно оценивать его же собственные открытия…

Теперь вернемся к спору Шееле с Пристли по поводу роли растений в «исправлении» воздуха. Памятуя о возражениях шведского химика, Пристли решил еще раз повторить те опыты, которые он проводил в 1771 году в Лидсе. Ему удалось сделать это не скоро, в 1778 году. И тут выявились совсем уже неожиданные вещи, которые привели Пристли в большое смятение.

Пристли вел свои повторные опыты не в лаборатории, а в саду. И довольно скоро ученый убедился, что на этот раз подопытные растения упорно подтверждают выводы Шееле — не улучшают, а ухудшают воздух!!!

Он подолгу стоит возле стеклянных сосудов с водой, где разместил растения. Эти растения кажутся ему упрямыми созданиями, не желающими подтвердить его правоту… Вдруг он замечает в одном из сосудов какой-то зеленый налет, отлагающийся на стенках. Утреннее солнце, поднявшись над деревьями, щедро освещает сад. И на поверхности воды — в том сосуде, где Пристли заметил зеленый налет, возникают крохотные пузырьки. На другой день и налет и пузырьки наблюдаются уже во всех сосудах. Пристли с глубоким изумлением убеждается, что налета становится все больше и больше. Можно подумать, что это странное зеленое вещество обладает способностью расти! Что же касается пузырьков на поверхности воды, то Пристли устанавливает, что это тот самый «дефлогистрированный воздух», с которым он уже имел дело не раз.

Но откуда выделяются пузырьки? Из зеленого налета? А быть может, из воды, освещенной и нагретой солнцем? Не растительного ли происхождения эта странная зелень? По-видимому, да. Надо проверить. Пристли обращается к микроскопу. Увы, нет! В зеленом веществе не наблюдается ничего такого, что присуще растительным тканям — ни ячеек, ни трубок, ни волокон. Какая-то полупрозрачная масса — и только.

Самые неожиданные предположения приходят Пристли в голову. Быть может, эта зелень — минеральное вещество и оно как раз и является причиной искажения опытов? Не будь его, удалось бы, возможно, вторично доказать, вопреки утверждениям Шееле, что растения исправляют воздух.

Уже ночь. Он долго еще сидит перед микроскопом, откинувшись на спинку стула. Потом с усилием встает и направляется в спальню…

…Вернитесь, доктор Пристли, вернитесь! Присядьте еще раз к микроскопу. Еще шаг, один только шаг — и ваше открытие завершено. Подумайте… Вы не обнаружили в зеленом налете клеток — тех ячеек, трубок, волокон, которые впервые наблюдались, как вы знаете, в XVII веке Робертом Гуком, а потом Неемией Грю и Марчелло Мальпиги. Но разве нельзя представить себе растение, состоящее из одной ячейки, из одной клетки? Вы не раз видели на морском берегу скопления водорослей, выброшенных штормами. Так вот в сосудах, которые стоят у вас в саду, тоже разрослись водоросли, но микроскопические, одноклеточные. И конечно, вы были правы, когда вначале предположили, что именно эти растительные организмы и выделяют пузырьки «дефлогистированного воздуха» — по-нашему, кислорода. Но потом вы отвлеклись, мысль ушла в сторону. Вами овладели сомнения… Не останавливайтесь на полпути, доктор Пристли! Еще шаг, один только шаг, и удачливый голландец Ян Ингенхауз, уже спешащий из Вены в Лондон, не сможет опередить вас. И не одолеет вас потом щемящая тоска, и яд подозрений не разъест вашу душу.

…Нет, нет. Пристли стоит недвижно — худой, костистый, длиннолицый, — сцепив пальцы. Он глядит на нас, самодовольно поучающих его, печально и чуть насмешливо. Легкие пути в науке — не для него, как бы говорит он нам. Он сказал однажды кому-то из своих друзей, что научные исследования можно сравнить с охотой: опытный охотник, прекрасно знающий лес, часто уходит из него после томительного блуждания с пустыми руками, а только что вошедшему туда случайному прохожему попадается дичь…

Через два года Пристли все же придет к убеждению, что зеленая материя — растительного происхождения. Но тут произойдут события, которые помешают ему развить свои работы. И еще долгие годы одноклеточные водоросли будут называть «пристлевой материей».

А пока что он обуреваем тяжелыми сомнениями. Правильно ли он семь лет назад вел опыты с мятой? Почему теперь получается так, что прав Шееле? И, уже колеблясь, он говорит:

— В целом я считаю вероятным, что заросли здоровых растений, живущих в естественных для них условиях, оказывают оздоровляющее действие на воздух…

Много различных догадок выскажут ученые следующих поколений по поводу неудачи повторных опытов Пристли. Одно станет ясным довольно скоро: ни Пристли, ни Шееле не выяснили, при каких условиях растение исправляет и при каких портит воздух.

Мучимый сомнениями, неудовлетворенный собой, Пристли вскоре после этих повторных опытов оставляет службу у лорда и переезжает в Бирмингем. Ему, по-видимому, хотелось поселиться в этом городе навсегда.

Почему именно Бирмингем? Конечно, не диссидентская часовня, где Пристли предоставили место проповедника, привлекла ученого. Бирмингем слыл тогда крупным научным центром Англии, там жило и работало много ученых. Но был и другой Бирмингем — город злобных обывателей, мещан, религиозных фанатиков, ненавидевших все новое. Поначалу Пристли об этом Бирмингеме ничего не знал. Его интересовала наука.

Существовало в ту пору в Бирмингеме «Лунное общество». Никакой мистики, никакой чертовщины за этим названием не скрывалось. Члены общества не гадали при луне, не вызывали духов, не влезали по ночам на колокольни, не составляли гороскопов. «Лунное общество» объединяло серьезных ученых-естествоиспытателей. А дали ему столь необычное название потому, что его участники собирались для заслушивания научных докладов раз в месяц, в понедельник, предшествующий новолунию.

Пристли вступил в «Лунное общество». На одном из заседаний он изложил свои взгляды. Он сказал:

— Нам нет дела до политических и религиозных принципов каждого из нас. Нами движет общая любовь к науке. Этой любви достаточно, на наш взгляд, чтобы объединить всех без различия лиц — христиан, евреев, магометан, язычников, монархистов и республиканцев.

…Так думаете вы, доктор Пристли, вы, исполненный доверчивости и простодушия. Не так думают те бирмингемцы, которых вы еще не знаете, которые пока что вежливо раскланиваются с вами при встрече…

Прошло десять лет. В «Лунном обществе» Пристли стал самым влиятельным человеком. Научный авторитет «еретика из Лидса» был так высок, что Пристли увлекал за собой людей даже тогда, когда проповедовал ошибочные, уже опровергнутые теории. Под его воздействием, например, все члены «Лунного общества» стали приверженцами флогистона.

Все эти годы Пристли занимался и политической деятельностью. За время пребывания в Бирмингеме он, помимо научных трудов, написал 30 статей на политические темы. Мог ли он, поборник свободы и справедливости, стоять в стороне, когда в мире развертывались такие события! До Бирмингема дошла весть о революции во Франции, и Пристли объявил себя сторонником восставших. Он вступил в члены вновь созданного общества «Друзей французской революции». Это-то и привело в дикую, животную ярость бирмингемских обывателей.

Наступило 14 июля 1791 года — вторая годовщина взятия Бастилии. Друзья французской революции отмечали этот праздник как день торжества разума, день победы сил прогресса над реакцией.

По-своему отметили день взятия Бастилии бирмингемские мракобесы. Пристли просматривал у себя в кабинете очередную статью о французской революции, которую он только что дописал. В это время встревоженный слуга доложил, что на дом ученого готовится нападение: поблизости уже собралась толпа, вооруженная палками, ножами. Надо немедленно уходить. Пристли с женой и двумя детьми едва успел перейти к соседям, как толпа окружила его дом. Все, что произошло потом, Пристли наблюдал через окно, и до конца жизни картина погрома не изгладилась из его памяти.

Кто был в толпе? Сынки фабрикантов, лавочники, мясники, да и просто наемные убийцы, которые за два шиллинга и кружку эля готовы кому угодно всадить нож в спину. Пристли видел, как срывали двери и били окна в его доме, как выбрасывали из разгромленной лаборатории осколки битой посуды и приборов, как пускали по ветру клочки рукописей и растаскивали вещи.

Вот так же за сто лет до того громили в маленьком городке Кортичелли виллу Марчелло Мальпиги. Вы помните? Но нет, здесь дело похуже. Тогда старый Мальпиги встретил бандитов лицом к лицу и они его все же не тронули. А тут Пристли слышит дикие выкрики: «Куда девался проклятый еретик — вешать его!», «Мы проломим башку Джозефу Пристли!» Молодчики, совершившие налет на виллу Мальпиги, действовали «по всем правилам» разбоя — в масках, под покровом ночи. Они боялись быть пойманными либо узнанными. Эти же, бирмингемские, никого не боятся, они пришли, как хозяева, среди бела дня и, конечно, без масок. И поблизости — ни одного полисмена. Покончив с домом Пристли, они еще разгромят часовню диссидентов и дома друзей «еретика из Лидса». И никто им не помешает. Никто. О, власти умеют делать вид, что не замечают погрома. Потом они выразят свое сочувствие жертве, попытаются даже наказать виновных…

Ну, а пока доктору Пристли, известному всей Европе ученому, члену Королевского общества, почетному члену Петербургской Академии наук и других академий — доктору Пристли, у которого разом уничтожили лабораторию, рукописи, библиотеку, приходится бежать из Бирмингема в Лондон. Но что же это? Он думал, что в столице найдет сочувствие, участие. Нет. Ему не хотят сдавать квартиру, многие из прежних друзей сторонятся его. Боятся мести бирмингемских громил? А некоторые, быть может, заодно с ними? Некоторые же рассуждают просто: «Подальше надо держаться от этого беспокойного диссидента, навлекающего на себя гнев почтенных людей».

Где они, джентльмены из Королевского общества, столь приветливо принимавшие в свою семью автора «Истории электричества», с таким единодушием присуждавшие ему почетные награды за его открытия? Где они, лорды и леди, покровители и покровительницы талантов?.. Пустота вокруг Пристли. Он одинок. И шестидесятилетний ученый решается покинуть родину. Сыновья его уже в Америке. Заняв денег на дорогу, он отправляется туда и сам.

Нью-Йорк. Ему оказывают хороший прием. Через две недели — он в Филадельфии. Там ему предлагают кафедру, но он отказывается и переезжает на жительство в маленький городок. Он чувствует себя изгнанником, он здесь чужой, хотя вокруг говорят на его родном языке. Не скоро он находит в себе силы, чтобы снова заняться наукой. Лишь в 1797 году ему удается оборудовать лабораторию. Шесть лет, прошедших со времени бирмингемского погрома, потеряны зря. А жить остается немного…

Пристли умер уже в новом веке, в 1804 году. Смерть застигла его за работой Из рук выпала корректура — листы его последней работы: «Защита учения о флогистоне». Защита теории, которую сам Пристли опроверг своими опытами и которую мир стал уже забывать.