Николай Луконин

Николай Луконин

Луконин Николай Федорович – экс-министр атомной энергетики СССР. Родился в 1928 г. на станции Имам-Баба, Туркменская ССР. В качестве председателя государственной комиссии участвовал в приемке в эксплуатацию объекта «Укрытие» для 4-го блока Чернобыльской АЭС и пуске оставшихся трех блоков.

– Аварию на Чернобыльской АЭС нередко называют закономерной предтечей экономического краха Советского Союза. Каковы были обстоятельства этой трагедии? Как вы узнали об этой аварии и сразу ли в полной мере поняли масштабы катастрофы?

– Чернобыльская авария застала меня в Москве. Была суббота. В Министерстве среднего машиностроения, в состав которого входили все АЭС страны, проходил партийно-хозяйственный актив. Я, в то время еще директор Игналинской АЭС, приехал пораньше. Захожу к первому замминистра Мешкову Александру Григорьевичу. Он говорит: «Хорошо, что зашел. Садись. Слушай. Сейчас буду разговаривать с дирекцией Чернобыльской станции. Там произошла тяжелая авария». Первый же вопрос его был: «Как охлаждается реактор?» Ему отвечают: «Охлаждается нормально, но у нас нет дополнительных поглотителей». То есть в 9.20 утра, когда происходил этот разговор, спустя 8 часов после аварии, когда никакого реактора уже не было в помине, а был лишь сильный пожар, Мешкова убеждали, что «все нормально», да еще просили дополнительные поглотители нейтронов, хотя на станцию уже и зайти-то было нельзя.

Мешков меня спрашивает: «У тебя есть лишние поглотители? Звони главному инженеру, пусть отправит их на Чернобыльскую станцию». Звоню. Ведь раз требуют поглотители, значит, можно зайти в центральный зал, опустить их в пустые каналы… Я на всякий случай распоряжаюсь взять пробы в 30-километровой зоне вокруг станции, где у всех АЭС равномерно распределены датчики; хотя, в принципе, когда станция работает нормально, мы с них снимали показания только раз в месяц, чтобы зафиксировать, изменился ли радиоактивный фон в сравнении с естественным.

На коллегии в министерстве собравшимся об аварии так со слов ее руководства и сообщили: на ЧАЭС было два взрыва, и все. На следующий день после аварии я приехал к себе на Игналинскую и по вч-связи стал звонить в Чернобыль. Дозвонился. Прошу замминистра Мешкова, который уже был там. Он говорит: «Поглотители, которые вы сюда отправили, уже не нужны. Реактора больше нет!»

– Виноват ли, на ваш взгляд, кто-то конкретно в обширном радиоактивном заражении гражданского населения, как это произошло в Чернобыле? Можно ли было его избежать в таких масштабах?

– Можно. На всех станциях была специальная кнопка, которую в случае большой аварии с выходом радиоактивности в окружающую среду следовало нажать, после чего сообщение об аварии в автоматическом режиме шло в горком партии, в исполком, в милицию, специалистам станции и так далее. Кроме того, после нажатия этой кнопки по всем громкоговорителям рядом со станцией тоже автоматически должно было начать передаваться обращение к гражданам: никто не должен находиться на улице, во всех помещениях закрыть окна и форточки, радиоактивное загрязнение. Но эту кнопку никто на Чернобыльской станции не нажал. Растерялись. Руководство ЧАЭС не знало, что делать. А ведь люди гуляли как ни в чем не бывало по улицам. Более того, некоторые строители-монтажники даже подъезжали с детьми поближе к станции, смотрели, как она горит.

Помню одну женщину с ребенком. Она получила на щитовидную железу 400 бэр – биологического эквивалента рентгена – очень большую величину. Но ее двухлетний сын получил аж 1200 бэр. Поинтересовались, откуда она. Выяснилось, что с хутора, который располагался как раз по направлению ветра с Чернобыльской станции, куда и пошла самая грязь. «Я, – говорит, – находилась в хате, убиралась, а мальчик на улице играл в песочнице». Так вот эта хата, в которой даже не были закрыты форточки, в три раза снизила воздействие радиации на ее щитовидную железу. То есть, повторяю, если бы по инструкции была нажата кнопка, как действовать населению в этой критической ситуации, это значительно снизило бы степень радиационного поражения людей, живущих вблизи станции. Кроме того, в Чернобыле был специальный запас нерадиоактивных йодистых таблеток. По инструкции персонал станции должен был разносить их населению. Выпив такую таблетку, человек насыщает щитовидку нерадиоактивным йодом, и она уже не будет брать радиоактивный; вот почему, кстати, сейчас на Дальнем Востоке так активно раскупают йод. Но тогда в Чернобыле даже такие элементарные вещи не делались.

А возможна была эта дикость потому, что директор Чернобыльской атомной станции перешел работать на нее с тепловой станции и физику реактора совершенно не знал. Незадолго до этого сняли главного инженера Чернобыльской АЭС, специалиста из Томска-7, где есть промышленные ядерные реакторы по производству плутония, сняли за то, что он призывал не скрывать нарушения, а на его место поставили опять же специалиста с тепловой станции, который в ядерной энергетике ни бе ни ме. Заместитель главного инженера пришел на ЧАЭС с завода в Комсомольске-на-Амуре, специализировавшегося на ремонте атомных подводных лодок. Но ведь физика водо-водяного реактора и физика реактора на графитовом замедлителе – это совершенно разные вещи. Именно эти люди – и никто меня в этом не переубедит – и виноваты и в самой аварии, и в ее последствиях. Директор станции, ее главный инженер и его заместитель по эксплуатации. Все они потом получили по семь лет заключения. Директор и главный инженер живы до сих пор, а заместитель главного инженера Дятлов умер.

– За минувшую после этой трагедии четверть века каких только версий относительно причин взрыва на 4-м энергоблоке не выдвигалось: и официальных, и неофициальных. Но кому, как не вам, лучше всех известно, в чем истинные причины аварии. Понимаю, в двух словах и доступным языком об этом не расскажешь, но все же… Начните, пожалуйста, с того, как собственно произошла авария?

– После пуска любого блока любого вида АЭС у нас или за рубежом обязательно проводится программа, которая является элементом ввода этого блока в эксплуатацию. Суть ее состоит в том, что необходимо определить, сколько времени, в случае отключения внешних источников электроэнергии, понадобится автономной дизельной станции, чтобы набрать необходимые обороты, обеспечивающие работу системы охлаждения блока и – главное – хватит ли на это время вырабатываемой самим реактором электроэнергии: даже в полностью заглушенном реакторе на турбогенератор еще поступает пар, вращает его, вырабатывая электроэнергию на собственные нужды – чтобы продолжали работать насосы охлаждения реактора. Это небольшая величина – около минуты, но порядок работы реактора в это время принципиально важно установить, потому что если даже минуту в нем не снимать тепло, то может начать плавиться топливо, могут выделяться накопившиеся радиоактивные осколки, водород, становящийся при определенных условиях взрывоопасной смесью, и рано или поздно обязательно произойдет взрыв. Эксперимент по установлению показателей работы реакторов в условиях отсутствия внешней электроэнергии проводился на всех блоках ЧАЭС. Везде прошел успешно, а на 4-м блоке – нет, старший инженер не смог поставить реактор на автоматический режим поддержания мощности в 250 электрических МВт, и он провалился в так называемую йодную яму, поэтому снять все необходимые характеристики не успели. В тот раз ничего не случилось. Подождали два дня, а затем, как и положено, стали подниматься.

А 26 апреля произошло все то же самое, но когда до отключения внешних источников энергии реактор провалился, его решили сразу поднимать на мощность, а этого делать ни в коем случае было нельзя. Потом я беседовал с начальником смены, во время которой и произошла авария, с Борисом Васильевичем Рогожкиным. Спрашиваю: «Тебе ведь доложили, что оперативный запас реактивности после снижения мощности для проведения эксперимента упал на 50 % ниже регламентного?» «Доложили». А согласно инструкции, если оперативный запас реактивности меньше 15 стержней, реактор должен быть немедленно заглушен. У них же оставалось всего 1,9 стержня, нечем было управлять нейтронным потоком в реакторе, а они лишь снизили мощность до 50 % и продолжали работать. Как назло, в это время на Украине на одной из тепловых станций вылетел блок в 300 МВт, то есть в регионе возник дефицит электричества. Но если бы главный инженер и директор станции знали физику реактора, то они бы, несмотря ни на что, продолжили снижать мощность и спокойно реактор заглушили бы – оперативный запас реактивности еще позволял. Но они не только этого не сделали, они даже не оставили записи о своих действиях в оперативном журнале. Да еще и отключили 5 степеней защиты, чтобы, если реактор провалился бы в йодную яму, его можно было бы поднять сразу и продолжать работать. А была бы защита – никакой аварии не было бы.

Таких нарушений мы насчитали 16! Естественно, что в конце концов поток нейтронов стал неуправляемым, реактор перегрелся и взорвался. После аварии были обнаружены и конструкторские недостатки станции, и ее проектные недоработки, которые тоже стали одной из причин катастрофы. ЧАЭС была спроектирована таким образом, что при перегорании всего двух каналов вентиляция переставала справляться с выбросом радиоактивных газов, в результате чего начинало подниматься давление в реакторном пространстве; когда я позже спрашивал операторов центрального зала, не заметили ли они чего-нибудь необычного перед взрывом, они говорили: «Обычно у нас прохладно, хорошо работает вентиляция, а тут вдруг стало как в бане». Значит, к тому времени уже пережгли несколько каналов, возникло давление, и пар начал проникать в зал. Потом давление слегка подбросило верхнюю закрывающую часть реактора (так называемую «Елену») массой более 300 тонн, но она не отлетела в сторону, а встала градусов на 15 вкривь. Так что зря, кстати, туда потом сыпали песок с вертолетов – в активную зону он практически не попадал, а так и оставался сверху.

– Говорят, что последствия чернобыльской аварии ликвидировали в авральном режиме практически голыми руками, чем подвергли лучевой болезни спасателей, но минимизировали вред радиации для населения?

– Нет, конечно, это не так. При ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС было допущено много глупостей и ошибок, но прежде всего как раз потому, что аналогов катастрофы, которая там произошла, с выходом такого количества радиации в окружающую среду, до этого в истории человечества не было; в 1979 году американцы расплавили активную зону реактора, но у них не произошло взрыва, потому что, не потеряв внешнюю электроэнергию, они успели наладить охлаждение реактора, – то, чего как раз никак не могут сделать японцы.

Действительно, в Чернобыле ввели в действие сразу большое количество людей, хотя делать этого было, конечно, нельзя, это было бессмысленно при таком сильном облучении. Должны были работать только специалисты, в небольших количествах. Зачем посылали людей на крышу энергоблока? Чтобы уменьшить там радиацию? Но уменьшить ее там было невозможно, зато облучили людей, которые сбрасывали с крыши осколки радиоактивных элементов.

Окончательно выброс радиации в окружающую среду в Чернобыле прекратился лишь после того, когда был создан объект «Укрытие» для 4-го энергоблока ЧАЭС, его еще называют саркофагом. 21 июля 1986 года меня назначили министром атомной энергетики СССР. В этом ранге, как вы уже упомянули, я и был руководителем комиссии по приемке «Укрытия». А непосредственно закрывали саркофаг специалисты Министерства среднего машиностроения, которые имели опыт работы на заводах по производству урана-235 – материала, который идет на заряды для атомных бомб и является запалом для водородного оружия, то есть специалисты, которые хорошо знали эту отрасль. Другие министерства с этой работой просто не справились бы. Причем тогда не только был установлен сам саркофаг, но и создана система вентиляции в нем, воздух из саркофага пропускали только через фильтры очистки.

– Были ли попытки диверсий в отношении АЭС в советское время?

– Не знаю, как сейчас, но в то время, когда директором Ленинградской АЭС был я, канал, по которому на станцию из залива подавали воду, не входил в огороженную зону. Спокойно ходили рыбаки. Помню, был даже случай, что они якобы даже видели аквалангиста вблизи станции. К нам разбираться тогда приехал капитан первого ранга, занимающийся подводными диверсантами. Он, между прочим, рассказал мне, что американцы через Иран пустили по Каспию подводную мини-лодку, которая прошла почти через всю Волгу, в том числе и через шлюзы вместе с нашими теплоходами. Диверсанта этого все-таки поймали, правда, уже на болгарском побережье. Сначала наши не поверили в его рассказ о том, как он попал в СССР, а потом в Болгарию, но он упомянул все, что видел на своем пути, и оставалось только развести руками.

– Было ли в Чернобыле мародерство?

– В Чернобыле было не столько мародерство, сколько воровство. Люди, уезжая, побросали там свои машины, а военные, которых туда понагнали, разбирали их на запчасти, хотя их предупреждали, что ничего трогать нельзя, опасно для здоровья. Многие местные жители уехали на своих автомобилях, а затем, зная, что они грязные, тем не менее продали их.

Правда, были и благородные поступки. Литовские власти, например, когда мы сказали, что в зоне Игналинской АЭС в небольших количествах, но появился радиоактивный йод из Чернобыля, сразу все молоко, которое производили колхозы и частники, пустили на производство сыра, а в продажу стали давать только порошковое. Производство сыра занимало несколько месяцев, поэтому даже если в молоко и попал радиоактивный йод, то за это время он окончательно распадался.

– Говорят, что уезжать из радиоактивной вокруг ЧАЭС зоны можно было не всем.

– Конечно, не всем. И сейчас в запретной зоне вокруг Чернобыля живут люди. Основной вред радиации – если она попадает во внутренние органы. То есть картошку, конечно, надо почистить, помыть, а уже затем есть. А воду даже пить можно. Она же проточная, чистая, если не баламутить дно. Так что было большой ошибкой переселять людей из некоторых зон рядом с Чернобыльской АЭС, где они могли бы жить и по сей день. Многие медицинские эксперты тогда утверждали, что гораздо больший вред таким людям нанесет не незначительная радиация, а стресс, который они получат, насильно оторвавшись от насиженных мест, где веками жили их предки.

Москва, март 2011 г.