Судьба переводчика

Судьба переводчика

1 ноября, 11:24

В прошлом посте обещал рассказать про бесславный конец своей толмаческой карьеры.

Но сначала несколько слов об особенном жанре фольклора — переводческих байках. Поскольку я отучился в языковом вузе, где готовили переводчиков, а потом в течение нескольких лет зарабатывал этим нервным ремеслом на жизнь, я наслушался от учителей и коллег самых разных историй о подвигах находчивости, ужасающих ляпах, трагикомических ситуациях. Кое-что повидал сам, а кое в чем, увы, и лично поучаствовал.

Устные предания существуют у переводчиков всех стран и народов, но в иностранных переводческих сказаниях нет такого накала страстей, потому что нет сакрального трепета, сохранившегося у моих преподавателей еще со сталинских времен, когда с проштрафившимся толмачом могли поступить вполне в духе Юстиниана Риномета.

Один синхронист-американец с гордостью мне рассказывал, как, переводя речь прибывшего в Москву заместителя госсекретаря, прибавил кое-что от себя. На беду оказалось, что вашингтонец понимает по-русски. Он обернулся и злобно прошептал: “I didn’t say that!” “But you should have” ("А следовало"), — якобы ответил ему мой знакомый, уверенный, что лучше знает обыкновения туземцев — и начальник заткнулся.

У нас такой диалог вряд ли был бы возможен. Начальнику заведомо видней. Разве что можно поманеврировать с нюансами. Однажды я, еще студентом, присутствовал при беседе товарища Полянского, разжалованного из членов Политбюро в послы, с очень важным японцем древнего аристократического рода. «А ты хи-итрый старикан!» — сказал бывший хрущевский любимец потомку владетельных даймё, который пришел на встречу в парадном кимоно с гербами. Переводчик не моргнув глазом прошелестел: «Мы знаем вас, сенсей, как большого друга Советского Союза». Я стоял рядом, учился мастерству.

Большой дипломат тов. Полянский и тот самый сенсей

Мои байки все такие, с ориентальным колоритом — я ведь из востоковедов.

Расскажу парочку, которые мне поведали заслуживающие доверия очевидцы.

Одно время я работал вместе с замечательным арабистом Владимиром Соломоновичем Сегалем, воспитавшим не одно поколение мгимошников. Он переводил на встречах высшего уровня, а для работы с обычными делегациями выпускал аспирантов — но сам при этом находился неподалеку, чтоб в случае чего придти на помощь.

Однажды на какой-то советско-иракский прием, где ученики Сегаля переводили, а сам он прохаживался да прислушивался, прибыл маршал Буденный.

Надо сказать, что во время Первой мировой войны, еще вахмистром, Буденный воевал в Междуречье и с тех пор считался в Ираке большим героем. (Потому он, надо полагать, и приехал на прием). Было Семен Михалычу в это время под девяносто.

Вот каким орлом его знавали иракцы

Увидев прославленного маршала, иракцы сгрудились вокруг него, стали говорить всякие торжественные слова. Маршал слушал, приложив руку к уху; аспирант пыхтел-переводил; Сегаль стоял позади, контролировал.

Вдруг один из арабов, расчувствовавшись, воскликнул: «Господин маршал, позвольте вас поцеловать!» А переводчик как воды в рот набрал — то ли оробел, то ли не понял. Тогда Сегаль просунулся между иракцев и отчетливо, назидательно говорит (переводчику): «Гос-по-дин мар-шал, поз-воль-те вас по-це-ловать. Ясно?»

Довольный, что всё расслышал, Буденный разгладил усы, крякнул, взял маленького Владимира Соломоновича за виски, прижал к своей орденоносной груди и трижды облобызал могучим конармейским поцелуем.

Многие, я думаю, с таким поцеловались бы

А вот еще одна история, печальная.

Один мой соученик переводил переговоры товарища Скачкова, многолетнего начальника комитета по внешнеэкономическим связям, с премьер-министром Турции. И тот в какой-то момент вежливо поинтересовался, как дела у госпожи Насриддиновой (была такая важная советская тётя, незадолго до этого посетившая с визитом Анкару). Переводчик не понял, что такое «Насриддин-ова». Вернее понял неправильно, поскольку по-турецки «ова» значит «равнина», «долина» (тем более речь шла о чем-то хлопковом). Говорит: «Его превосходительство интересуется, как дела в долине Насреддина». Скачков бодро, без малейших колебаний отрапортовал: «Очень хорошо. Собрали отличный урожай». Ну, а про дальнейшее мой знакомец рассказывал уже неохотно. Кажется, ему пришлось сменить место работы.

Тов. Насриддинова, с которой собрали хороший урожай

(рядом с Никитой Сергеевичем)

Слушая этот горестный рассказ, я, помню, бессердечно хохотал. Не знал, что моя переводческая карьера оборвется еще более катастрофическим манером. А в ту пору, лет до двадцати пяти, она меня очень недурно подкармливала. За синхрон платили рублей, что ли, по двадцать в день (немаленькие деньги), и кроме того у японских делегаций была милая традиция во время переговоров дарить советским друзьям сувениры. Мне как переводчику всё доставались диктофоны или фотоаппараты-«мыльницы». В тотально-дефицитную эпоху за эту чепуху в комиссионном магазине выдавали мою двух-трехмесячную зарплату. Переводил я бойко, поэтому приглашали меня часто. Брежневский застой был ко мне, обормоту, ласков.

Но однажды всё закончилось.

Я переводил на встрече нашего и японского министров. Точнее, на банкете.

Длинный стол. Справа — наши, слева — японцы. На торце — один я, между двумя торчащими флажками и двумя превосходительствами. Сознаю ответственность, стараюсь изо всех сил.

Наш министр встает произносить тост. Я тоже вскакиваю. В руке полный бокал шампанского, которое я пить не собираюсь, но «впустую» переводить тосты не положено. Японский министр сидит, опершись подбородком на кулак, внимательно меня слушает. Тост трудный — какая-то белиберда про успех грядущего сотрудничества по разработке континентального шельфа Сахалина. От сосредоточенности я покачнулся — и шампанское из бокала пролилось. Почти всё. Точнехонько в рукав японскому превосходительству.

Это еще не самое ужасное.

Самое ужасное началось, когда я увидел, как министр сосредоточенно трясет рукой, а на скатерть из манжета всё льется, льется, льется шампанское. Советское. Игристое. Полусладкое. Главное, очень уж сановный был японец, и на лице у него было такое несказанное изумление… Не иначе от стресса, разобрал меня неостановимый хохот. Извиняюсь и прыскаю, извиняюсь и давлюсь, а потом даже не извиняюсь — просто регочу без удержу, потому что терять уже нечего. На меня с каменными лицами смотрят две делегации и ждут, пока я закончу веселиться.

Вот вспомнил — и тридцать с лишним лет спустя опять покраснел от стыда. Но и захихикал.

Больше меня переводить не приглашали. Пришлось переквалифицироваться с устного перевода на письменный. И вся моя планида пошла в другую сторону…

Из комментариев к посту:

vserguey

Помню точно одно ЦУ от знакомой. Оказывается у всех профессий есть свои правила техники безопасности. У синхрониста есть (были!!!) четкие нормы: 15 минут перевод максимум, 20 минут отдых минимум. Я тогда хихикнул, мол а что в противном случае? А она: "В противном случае можно стать идиотом!", — без улыбки ответила она.

Как-то потом мне пришлось переводить синхрон (хотя это и не мое), через 20 минут я ФИЗИЧЕСКИ почувствовал, как мой мозг закипает. На полном серьезе, прямо температуру почувствовал внутри… этого… ума!

postortodoxy

Вообще, сложнейшая это штука — устный перевод. И коварная, в отличие от письменного. Попробуй, улови разницу на слух между английскими Shit и Sheet… Только в контексте…

mauvaismatou

Не "but", а "and" положено.) Перрреводчики…)

Не положено предложение с "but" начинать. (: Особливо, если речь — об официозе, а не просто уличном разговоре.)

Не страшно, конечно, просто шуточное замечание,)

area_driada

А нам на переводе рассказывали чудесную историю про русскую делегацию где-то в Германии, когда генерала спросили: "Какие картины Вам больше всего нравятся?" Он ответил: "Те, где голые бабы и собаки!" Переводчик выкрутился дабы не позорить генерала: "Господин предпочитает фламандскую живопись!"