Введение

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Введение

В 1970-е годы, вспоминая о методах работы Сталина, один из наиболее верных и осведомленных его соратников, В. М. Молотов, рассказывал: «[…] Стоит вспомнить постановления Совета министров и ЦК. В Совете министров их принимали очень много, в неделю иногда до сотни. Все эти постановления Поскребышев (помощник Сталина. — Авт.) в большом пакете направлял на дачу на подпись. И пакеты, нераспечатанные, лежали на даче месяцами. А выходили все за подписью Сталина. […] Естественно, вопросы выяснялись, если они были неясными, но читать ему все эти бумаги, конечно, было бессмысленно. Потому что он просто стал бы бюрократом. Он был не в состоянии все это прочитать. […] Сталин спросит: Важный вопрос? — Важный. Он тогда лезет до запятой. А так, конечно, принять постановление о том, сколько кому дать на одно, на другое, на третье, — все это знать невозможно. Но централизация нужна. Значит, тут на доверии к его заместителям, а то и наркомам, членам ЦК»[1]. Эта практика принятия решений, отмеченная Молотовым, отражала одно из главных противоречий сталинской диктатуры. Укрепляя и оберегая от малейших угроз свою власть, Сталин стремился к максимальной централизации и тщательному контролю. Именно поэтому, несмотря на очевидную нелепость, он сохранял порядок обязательной посылки для согласования тысяч бумаг, которые в большинстве своем не читались и затем отправлялись в архив. Здесь был важен принцип, символический смысл и незыблемый ритуал. Ничто не могло пройти мимо вождя. Все, пусть и формально, подлежало его одобрению. Такой была для Сталина идеальная модель диктатуры.

Практика была далека от этого идеала. Конверты оставались нераспечатанными, соратникам приходилось верить на слово, внешние обстоятельства оказывались сильнее вождей, даже наделенных самой невероятной властью. Однако диктатор не собирался безропотно сносить эти оскорбительные ограничения. В его распоряжении было не мало мер (прежде всего, репрессивных), которые ослабляли потенциальные угрозы единоличному правлению и удовлетворяли психологическую потребность подозрительного диктатора в ощущении безопасности и всевластия. Применение этих мер, однако, лишь в некоторой степени поддерживало прочность диктатуры. В ее недрах, под слоем внушающего страх и поклонение единовластия неизбежно, под влиянием потребностей поступательного развития, формировались и фиксировались практики и устремления, объективно отрицавшие диктатуру. Смерть диктатора открывала путь для их выхода на поверхность и воплощения в жизнь.

История послевоенного, «позднего» сталинизма и демонтажа наиболее одиозных опор диктатуры сразу же после смерти Сталина дает богатую пищу для изучения перечисленных тенденций в различных областях социально-экономической и политической действительности. Объектом исследования в этой книге являются высшие эшелоны сталинской власти, взаимоотношения Сталина с его окружением, эволюция методов укрепления диктатуры и нарастание разлагающих ее «олигархических» тенденций в Политбюро.

В книге показана история стареющего мнительного тирана, озабоченного преданностью соратников и периодически унижавшего их с целью укрепления этой преданности. Такие действия, казалось бы, подтверждают широко распространенное мнение о Сталине тех лет, как о подозрительном, мстительном и непостоянном человеке, переносящем в окружавший его мир собственное душевное состояние. В противовес такой точке зрения в данной книге выдвигается тезис о том, что поведение Сталина было подчинено определенной политической логике. Это была логика не только страдающего от хронических заболеваний диктатора преклонных лет, пытающегося удержаться у власти, но и логика лидера, полного решимости укрепить свои позиции в мощном социалистическом лагере, сделать более эффективной в меру своего понимания в принципе негибкую, затратную и разрушительную систему диктаторской власти. Одна из целей данной книги — объяснение этой логики.

Отношения Сталина с соратниками и эволюция диктатуры должны рассматриваться в связи с событиями, происходившими в СССР и окружавшем его мире. Первая послевоенная реорганизация в Политбюро произошла в связи с ухудшением отношений с бывшими союзниками и переориентацией Сталина на борьбу с «преклонением перед Западом». Не успевший разгадать новые намерения вождя его первый заместитель Молотов в конце 1945 года подвергся резкой критике за «либерализм» и «заигрывание» с западными партнерами. Вскоре последовала опала Г. М. Маленкова и Л. П. Берии, тех членов руководства, которые вместе с Молотовым укрепили свои позиции в годы войны. В Политбюро за счет возвращения в ближний сталинский круг А. А. Жданова была создана новая руководящая группа — «шестерка».

Проведение сталинской политики создания противовесов и усиления соперничества в высших эшелонах власти в конце 1946 года знаменовалось увеличением «шестерки» до «семерки» за счет еще одного деятеля, выпавшего из ближнего круга Сталина в годы войны, союзника и бывшего подчиненного Жданова, Н. А. Вознесенского. Это реорганизация сопровождалась атакой против А. И. Микояна, члена руководящей группы военного периода. Все это происходило на фоне сложных процессов восстановления от военной разрухи и разразившегося в 1946–1947 годах страшного голода. Микояна, отвечавшего за продовольственное снабжение, Сталин в какой-то мере сделал «козлом отпущения» за нехватку хлеба.

Рост международной напряженности и начало холодной войны в 1946–1947 годах облегчили развязывание кампаний против интеллигенции, вдохновлявшихся Сталиным. Вслед за появлением горячих точек в международных отношениях, прежде всего конфликта вокруг Берлина, Советский Союз ввязался в настоящую войну, обеспечивая советниками, вооружением и летными экипажами северную, коммунистическую, сторону в ходе корейского конфликта. Корейская война наложила существенный отпечаток на внутреннюю политику, усилила гонку вооружений, привела к реорганизации советских правительственных структур под военные нужды.

Несмотря на все это, период, начавшийся с победы в войне и закончившийся смертью Сталина, был отмечен для советского руководства ростом уверенности и чувства безопасности. Разгромив нацизм, Советский Союз предстал перед миром мощной и заставляющей уважать себя державой. «Война показала, — заявил Сталин на пленуме ЦК ВКП(б) 19 марта 1946 года, — что наш общественный строй очень крепко сидит»[2]. Это ощущение прочности должно было только усилиться в 1948 году, когда страна получила дополнительную защиту от Запада, благодаря появлению буферной зоны, состоящей из восьми государств-сателлитов в Восточной Европе. Еще большее значение имело проведение первого успешного испытания атомной бомбы в 1949 году, почти совпавшее с окончательной победой коммунистов в Китае. В результате, хотя Сталин пользовался трениями с Западом, чтобы «завинчивать гайки» внутри страны, масштабы и жестокость репрессий против «врагов народа», отчасти реальной, но в большей мере воображаемой «пятой колонны» по сравнению с 1930-и годами уменьшились. Массовые репрессии допоенного образца применялись преимущественно в странах, присоединенных накануне войны, по-прежнему охваченных масштабной антиправительственной партизанской борьбой. В СССР в целом наблюдалось резкое уменьшение осужденных за так называемые «контрреволюционные преступления». На смену политическим репрессиям пришел огромный рост осуждений по «бытовым» статьям. По этой причине размеры ГУЛАГа не только не сокращались, но росли[3].

Действительный выигрыш от относительной послевоенной политической стабильности получили советские номенклатурные чиновники. Их численность неуклонно росла. Высшая номенклатура, номенклатура ЦК ВКП(б) — КПСС[4], с декабря 1948 года до сентября 1952 года выросла с 40 868 до 52 788 должностей. Это были «сливки» советского общества — партийные и государственные чиновники высшего уровня, генералитет, руководители «творческих союзов» и т. д. Ступенью ниже располагалась категория номенклатурных работников, осуществлявших руководство важнейшими низовыми структурами, — номенклатура должностей обкомов, крайкомов и ЦК компартий союзных республик. На 1 июля 1952 года, также постоянно увеличиваясь, она составляла 352 669 должностей[5]. Во время чисток 1930-х годов эта привилегированная группа советского населения была одной из групп риска, подвергалась столь же беспощадному уничтожению, как и другие категории рядовых граждан. Однако в послевоенный период окончательно закрепилась наметившаяся перед самой войной тенденция стабилизации номенклатуры. Периодические чистки и аресты чиновников были ограниченными. Принудительная ротация кадров (чтобы не засиживались на одном месте) осуществлялась преимущественно «мягкими», бюрократическими методами — перестановка с должности на должность, отправка на учебу с последующим предоставлением нового кресла и т. д.[6] Все это способствовало укоренению слоя номенклатурных работников, росту их чувства безопасности и корпоративной сплоченности. В свою очередь, такая сплоченность также стимулировала кадровую стабильность. Даже в случае совершения каких-либо проступков номенклатурный чиновник получал хороший шанс на привилегированное трудоустройство. Средний стаж руководящей работы в одной отрасли функционеров, входивших в номенклатуру ЦК, достиг в 1951 году 10 лет[7]. Соответственно усилился процесс старения кадров. Если на 1 января 1941 года среди секретарей обкомов, крайкомов и ЦК компартий союзных республик 49 % составляли работники в возрасте 31–35 лет, то на 1 июля 1952 года таких было только 5,2 %. Соответственно увеличился удельный вес секретарей в возрасте 46 лет и старше. В январе 1941 года их насчитывалось всего 0,7 %, а в июле 1952 года — 36,9 %[8]. Замедление ротации кадров и старение номенклатуры, ставшее бичом советской политической системы, начиналось, таким образом, при Сталине в послевоенные годы.

Этот процесс нашел свое отражение также на высшем уровне партийно-государственной власти, в том числе в отношениях Сталина с членами Политбюро. Хотя Сталин по-прежнему грубо третировал своих соратников (почти все известные случаи такого рода описаны в этой книге), он редко доходил до крайних мер. За исключением Н. А. Вознесенского, жертвы «ленинградского дела» 1949 года, все члены высшего руководства в целом сохраняли свои позиции. В каком-то смысле Сталин следовал прежней модели поведения. Даже в разгар террора Сталин не трогал костяк Политбюро, тех заслуженных руководителей, которые долгое время ассоциировались с самим Сталиным, и публичное опорочивание которых могло бы повредить его собственной репутации[9]. Кроме того, Сталин менее охотно избавлялся от руководителей высшего ранга, находящихся в расцвете сил. Скорее всего, именно по этой причине молодые и энергичные выдвиженцы Сталина — Г. М. Маленков, Л. П. Берия, Н. С. Хрущев — также сохранили свои позиции.

Относительная кадровая стабильность в высших эшелонах власти была важной предпосылкой подспудной «олигархизации» Политбюро, тренировки навыков «коллективного руководства» у сталинских соратников. Этот процесс имел несколько аспектов. Важно отметить тенденцию усиления относительной сплоченности высших советских лидеров. Хотя Сталин поощрял конкуренцию среди соратников, их действия в отношении друг друга были достаточно осторожными. Соперничая за близость к вождю и его благосклонность, что фактически определяло степень политического влияния, они опасались переходить ту границу во взаимном противостоянии, за которой могли последовать репрессивные действия Сталина. Важным рубежом было «ленинградское дело» 1949 года, в результате которого были физически уничтожены член Политбюро Н. А. Вознесенский, секретарь ЦК ВКП(б) А. А. Кузнецов и другие функционеры. Оно наглядно показало, как легко соперничество в верхах в результате вмешательства Сталина перерастает в новую волну насилия с непредсказуемыми последствиями. Каждый мог быть следующим. Инстинкт самосохранения, независимо от личных антипатий, заставлял сталинских соратников действовать осторожно, сохраняя равновесие сил в руководящей группе. Общая угроза, исходившая от Сталина, объективно была фактором сплочения советских лидеров на основе сдержанности и компромиссов.

Еще одной важной предпосылкой усиления потенциала «коллективного руководства» была практика делегирования диктатором значительной доли полномочий своим соратникам. Причина этого очевидна: возможности Сталина охватить решение всех задач, в принципе не безграничные, еще больше уменьшались по мере угасания его физического здоровья. С целью рационализации процесса управления был предпринят ряд структурных реорганизаций в высших эшелонах власти — в аппаратах Совета министров СССР и ЦК партии. Новые специализированные подразделения (например, отраслевые бюро Совмина, созданные в феврале 1947 года) возглавлялись соратниками Сталина. Особенно активно заседали руководящие коллективные структуры Совета министров — Бюро, Президиум, Бюро Президиума Совета министров. Причем сам Сталин никогда не принимал участия в деятельности этих органов. Равным образом коллегиально и без Сталина работало Политбюро в периоды длительных сталинских отпусков. В 1950–1951 годах руководящая группа Политбюро «семерка» в отсутствие Сталина прибегала к использованию тех консультативных механизмов, которые напоминали практику 1920-х годов. Все это создавало предпосылки для формирования системы руководства, реализовавшейся после Сталина.

Хотя общая работа высших советских лидеров без Сталина в Совете министров и Политбюро, несомненно, способствовала укоренению принципов «коллективного руководства», этот процесс было бы неправильно абсолютизировать. При жизни Сталина политические тенденции, отрицавшие единоличную диктатуру, так же как и попытки повышения эффективности администрирования могли быть в любой момент подорваны. Консерватизм Сталина, его склонность к силовым методам управления, подозрительность и опасения за свою власть делали компромисс диктатора со своим окружением неустойчивым и непрочным.

Как и в 1930-е года важнейшим рычагом власти Сталина оставались органы госбезопасности, находившиеся под его исключительным контролем. Сталин назначал министрами госбезопасности полностью зависимых от него функционеров, таких, как В. С. Абакумов и С. Д. Игнатьев. Когда какой-нибудь член ближнего круга входил в слишком близкий контакт с органами госбезопасности, Сталин принимал решительные меры. В 1946 году со скандалом был снят с поста министра госбезопасности ставленник Берии В. Н. Меркулов. Соответственно, под ударом оказался и сам Берия. Наиболее важные материалы из МГБ поступали исключительно к Сталину. К ним не имели доступа остальные руководители. Монопольное распоряжение органами госбезопасности обеспечивало контроль Сталину над правящей группой. Соратники Сталина никогда не сомневались в том, что их политическая судьба и физическое существование зависело от воли хозяина. Именно Сталин нажимал на рычаги «ленинградского дела» и «дела Госплана», исход которых стал катастрофическим для двух руководителей высшего ранга. Круглосуточное наблюдение за членами Политбюро охранявшими их чекистами, исключало возможность каких-либо «сепаратных» действий высших руководителей. Несмотря на это, есть свидетельства, что Сталин приказал установить прослушивающую аппаратуру в квартирах Ворошилова, Молотова и Микояна[10].

Проводя в 1945–1951 годах в среднем три месяца в год на различных южных дачах, Сталин старался не выпускать из вида события, происходившие в Москве. Ежедневно он получал доклады и сообщения по всем интересовавшим его вопросам, принимал посетителей. Сталину направлялись проекты постановлений Политбюро и Совмина, требующих его одобрения. Он вел достаточно активную, хотя и не такую активную, как в довоенный период, переписку с соратниками при помощи шифротелеграмм и телефонограмм по линии правительственной связи. Нередко именно в период отпусков Сталин предпочитал принимать наиболее суровые меры по кадровым вопросам и делать выговоры высшим руководителям. Зная это, бывший министр госбезопасности Абакумов, умоляя Берию и Маленкова о помощи, писал им: «Может быть, было бы лучше закончить всю эту историю (расследование дела Абакумова. — Авт.) до отъезда тов. Сталина в отпуск? Говорю это потому, что иногда в период отпуска некоторые вопросы решались острее»[11]. Приученное к непредсказуемым реакциям Сталина, его окружение проявляло сдержанность и осмотрительность даже тогда, когда хозяина не было в Москве.

Как и в 1930-е годы, Сталин твердо требовал от своего окружения абсолютной преданности, периодически испытывая ее при помощи репрессий против друзей, сотрудников и даже близких родственников членов Политбюро. Так он поступил, например, с Молотовым, арестовав его жену. Демонстрируя силу, Сталин мог передвигать соратников с должности на должность, отнимать у них определенные полномочия. Приспосабливая работу Политбюро к своим целям и ритму жизни, Сталин определял распорядок и место заседаний, создавал руководящие группы внутри Политбюро, отсекая от его деятельности формальных членов Политбюро, впавших в немилость. Антиподом регламентированной, действенной и предсказуемой системы власти были сталинские политические кампании. Их целью, как правило, было усиление «дисциплины» или «бдительности», выявление «врагов». Конкретные мишени кампаний обычно были произвольными и неопределенными. Большинство таких кампаний, запускавшихся под фанфары пропагандистской машины, наносили значительный урон, в том числе расстраивали работу бюрократических систем.

Позднесталинская система руководства и управления таким образом развивалась под воздействием двух противоречащих друг другу тенденций. Одна из них предполагала создание специализированных и регулярных бюрократических структур, нацеленных на повышение отдачи советской экономики. Другая была связана с развитием диктатуры, исходила из приоритетности личной преданности функционера вождю и имела преимущественно репрессивный неформальный характер. Эта тенденция подрывала систему регламентированной бюрократии. Попытки Сталина совместить эти две тенденции характеризуются в данной книге как «неопатримониальные»[12].

Традиционная концепция патримониального государства основывалась на представлении о том, что патриархальная власть — власть хозяина над своим хозяйством — может быть применена и в сфере управления большой политической общностью. Такого рода системы характеризовались такими формами бюрократического администрирования, которые в основных параметрах отличали их от «рационально-легальных» бюрократий. Вместо четко определенных сфер ответственности в патримониальных административных аппаратах наблюдались постоянная смена задач и властных полномочий, произвольно даруемых правителем. При отсутствии четкого разделения сфер ответственности не существовало бюрократического отделения частного от публичного. Отправление властных полномочий таким образом было дискреционным, рассматривалось как «частное» дело лидера[13]. Как мы увидим, стремление Сталина облекать официальные заседания в форму личных встреч и тасовать подчиненных вполне вписывается в данную концепцию. Методы контроля Сталина над процессом принятия решений можно охарактеризовать как интервенции без правил. Подчиненные диктатора никогда не знали, какой вопрос и в какой момент может вызвать его интерес и непредсказуемую реакцию. Это позволяло Сталину держать аппарат и свое окружение в напряжении, заменять отсутствие детального реального контроля (невозможного в принципе) перманентной угрозой такого контроля. Хотя не ограниченная правилами патримониальная власть Сталина совмещалась с достаточно рациональными и предсказуемыми формами принятия решений на других уровнях управленческой иерархии, патримониальная и более современная бюрократическая составляющие системы постоянно входили в противоречие друг с другом.

Огромная власть диктатора, его преклонный возраст и пошатнувшееся здоровье были потенциально смертельно опасным сочетанием. Ряд действий Сталина к концу жизни заставил строить предположения, что у него, возможно, появились проблемы с психикой. Широко известны, например, публичные и маловразумительные нападки Сталина на своих самых старых товарищей, Молотова и Микояна, в октябре 1952 года. Впрочем, несмотря на значительную долю иррациональности, у этих поступков была определенная логика. На закате дней Сталин явно опасался своих старших соратников, особенно Молотова, в качестве естественных преемников, способных при определенных условиях перехватить реальную власть у стареющего вождя. Их открытая дискредитация на пленуме ЦК и разбавление высшего руководства более молодыми функционерами были способом решения этой проблемы.

Избавившись от угроз более ранних периодов, Советский Союз после войны приобрел статус сверхдержавы. Впрочем, мир, который страна и ее руководство так отчаянно пытались обрести во время Великой Отечественной войны, оказался холодным и пугающим. Это был мир, постоянно балансировавший на грани острых международных конфликтов и массового государственного насилия внутри страны. Постоянные политические кампании, призванные укреплять бдительность, единомыслие и лояльность, в конечном счете преследовали цель укрепления страны в качестве сверхдержавы и сохранения во главе этой сверхдержавы диктатора, несмотря на его физическое дряхление. Для Сталина приверженность этим двум принципам была краеугольным камнем его политики.

Эта книга — отнюдь не первая работа о сталинской диктатуре послевоенного периода. Уже несколько десятилетий назад появились ценные и информативные исследования, вынужденно основанные преимущественно на материалах советской прессы. По ряду вопросов в этих работах были сделаны важные и удивительно правильные наблюдения, подтверждаемые сегодня архивными источниками[14]. По мере открытия архивов советского периода начали выходить работы о высших эшелонах власти и сталинской внутренней политике, основанные на документах, а также публикации документов[15]. Значительно углубились наши представления о послевоенной международной ситуации, «холодной войне» и сталинской внешней политике[16].

Продолжая эти исследования, наша книга вместе с тем оспаривает ряд положений, распространенных в литературе. Прежде всего, мы не обнаружили свидетельств в пользу разного рода версий о заговорах соратников против Сталина, о фактическом устранении его от власти в последний период жизни[17]. Нам не удалось обнаружить также следы деятельности устойчивых «фракций» соратников Сталина, связанных «умеренными», «либеральными» программами или признаки самостоятельных действий членов Политбюро по принципиальным вопросам[18]. Там, где они не были обусловлены текущими «вермишельными» служебными делами, политические «позиции» членов высшего советского руководства неизменно формировались как реакция на указания или намеки вождя.

Это, конечно, не означает, что Сталин решал все, а его соратники не имели собственных (иногда даже отличавшихся от сталинских) представлений о неотложных решениях в отдельных сферах. Заметная технократическая тенденция, коренившаяся в желании повысить экономическую и военную мощь страны, нашла отражение в попытках рационализации управления и делегировании полномочий, прежде всего правительственному аппарату. Именно в таком контексте постепенно восстанавливалась практика «коллективного руководства», полностью реализованная только после смерти Сталина. К концу жизни Сталина, как показано в 5-й главе, члены высшего руководства под давлением объективных потребностей социально-экономического развития все больше осознавали необходимость реформ в отдельных сферах и порочность консервативной политики Сталина, направленной на предотвращение любых перемен. Однако пока Сталин был у власти, они избегали проявлять инициативу.

В общем хотя некоторые исследователи, такие, например, как Т. Ригби, предполагали, что после войны «все институты постепенно растворились в кислоте деспотизма» и что «были предприняты лишь минимальные усилия для того, чтобы обратить вспять атрофию официальных органов власти и на партийном и на государственном уровне»[19], это было далеко не так. Рутинные и официальные заседания различных структур во многом характеризовали этот период даже в высших эшелонах политической системы. В противоположность исследованиям, в которых излагается тезис об общей радикализации политики в послевоенный период, в нашей книге предполагается, что в отношении управленческой практики и даже обсуждения ряда важных политических проблем это было время относительного равновесия и институциональной консолидации[20].

Наша книга основана на изучении архивных документов. В Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ) наши основные усилия были сосредоточены на исследовании материалов Политбюро, прежде всего протоколов его заседаний. В отличие распространенной до сих пор практики использования подписных протоколов — машинописных текстов, являвшихся конечным результатом подготовки и принятия решений (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3), мы опирались в основном на подлинные протоколы (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163). Они гораздо лучше отражают динамику принятия решений, так как во многих случаях содержат проекты постановлений, отметки о голосовании, поправки вносимые Сталиным или другими членами Политбюро. В РГАСПИ мы также изучали различные материалы и переписку в личных фондах Сталина и его соратников — Молотова, Микояна, Жданова, Маленкова, Кагановича. В Государственном архиве Российской Федерации (ГА РФ) мы широко пользовались фондами Совета министров — постановлениями и материалами к ним (ГА РФ. Ф. Р-5446). В Российском государственном архиве экономики (РГАЭ) мы получили информацию об экономическом развитии СССР в послевоенные годы и о работе ключевых экономических ведомств страны. Протоколы заседаний Президиума ЦК КПСС, созданного в октябре 1952 года, изучались в Российском государственном архиве новейшей истории (РГАНИ). Ценным источником для исследования деятельности руководящих структур правительства были протоколы заседаний Бюро, Президиума, Бюро Президиума Совета министров СССР, хранившиеся в Архиве Правительства Российской Федерации. Некоторые материалы о структуре высших органов власти и организации делопроизводства были изучены в Архиве Президента Российской Федерации (АП РФ).

Мемуары и дневниковые записи, опубликованные в последние годы, позволяют исследовать некоторые неформальные взаимоотношения в высшем советском руководстве, а также события, не получившие отражение в архивных документах, дополняя известные воспоминания Н. С. Хрущева[21]. Дополнением к мемуарным источникам стали интервью с сыном А. А. Жданова и одним из руководителей аппарата ЦК ВКП(б) при Сталине Ю. А. Ждановым, помощником Г. М. Маленкова Д. Н. Сухановым, заведующим секретариатом Министерства юстиции СССР Н. Ф. Чистяковым.

* * *

Эта книга, выходящая теперь в серии «История сталинизма», подготовлена в результате переработки более раннего издания, вышедшего семь лет назад[22]. Как и любое исследование, построенное на документах, данное потребовало многолетней работы в архивах по выявлению и изучению источников. Значительная часть таких архивных изысканий была проделана в рамках проекта «Документы советской истории», созданного благодаря усилиям А. Грациози еще в начале 1990-х годов. Вместе с коллегами-архивистами Л. П. Кошелевой, Л. А. Роговой, С. В. Сомоновой, М. Ю. Прозуменщиковым, М. И. Минюком был подготовлен сборник документов «Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет министров СССР. 1945–1953» (М., РОССПЭН, 2002). Большую помощь нам оказали Г. В. Горская и Г. А. Юдинкова.

Работа над книгой была бы невозможна без щедрой поддержки наших семей, друзей и коллег. Мы хотели бы сердечно поблагодарить Джона Барбера, Дитриха Байрау, Алена Блюма, Дерека Ватсона, Клауса Геству, Александра Горлицкого, Пола Грегори, Александра Данилова, Елену Зубкову, Мелани Илич, Владимира Козлова, Эвана Модели, Александра и Дмитрия Мысливченко, Никиту Петрова, Арфона Риза, Якова Рой, Джереми Смита, Рона Суни, Роберта Такера, Стивена Уайта, Дональда Фильтцера, Марка Харрисона, Южина Хаски, Владимира Хаустова, Джулию Хесслер.

Питер Соломон сделал блестящие комментарии к ранней версии 2-й главы. Мы также чрезвычайно признательны Шейле Фитцпатрик за поддержку на различных этапах нашей работы. В издательстве Оксфордского университета мы с удовольствием работали с Сюзан Фербер, чей энтузиазм и редакторский опыт немало способствовали подготовке первой версии этой книги. Мы благодарны А. А. Пешкову, который перевел на русский язык разделы книги, первоначально написанные на английском языке. Г. Л. Бондарева, наш постоянный и доброжелательный редактор, провела нас по непростому пути превращения рукописи в книгу.

Мы рады, что русская версия книги выходит в издательстве «РОССПЭН», с которым нас связывает многолетнее сотрудничество. Особую благодарность мы хотели бы выразить генеральному директору издательства А. К. Сорокину.

Всегда и во всем мы ощущали тепло и надежность наших семейных очагов, неоценимую поддержку Веры и Ханны, Кати и Даши.

Мы посвятили книгу Виктору Петровичу Данилову, Михаилу Львовичу Левину и Роберту Уильямовичу Дэвису, патриархам нашего ремесла, которых связывала многолетняя дружба и сотрудничество. Они были и будут для нас образцом профессионализма и преданности науке.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.