ГЛАВА ДЕВЯТАЯ ФАРС В ФАРМ-ХОЛЛЕ И ДРУГИЕ ФАРСЫ

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ФАРС В ФАРМ-ХОЛЛЕ И ДРУГИЕ ФАРСЫ

________________________________________________________________________

Багге в Берлине и Клузиус и Диккель в Мюнхене разработали методы разделения изотопов, однако им не удалось добиться значительных практических успехов. Они так и не смогли получить достаточное количество U235 даже для проведения точных измерений, не говоря уж о создании бомбы.

Дэвид Кассиди.

Урановый клуб Гитлера[201]

Расшифровки разговоров германских ученых, собранных и Фарм-Холле, позволяют воссоздать этот микромир, в котором отразилось все нацистское общество, одновременно чарующее и охваченное всеобщей манией преследования, обладающее строгими моральными нормами и совершенно аморальное, пропитанное блистательной утонченностью и неуклюжей прямолинейностью. В свете утверждения, подробно исследованного выше, становится понятно, почему расшифровки переговоров в Фарм-Холле с тех самых пор, как в начале девяностых их рассекретило британское правительство, сопровождаются самыми бредовыми комментариями. Возьмем, например, следующее замечание Джереми Бернстейна относительно задач пребывания группы Самюэля Гудсмита в Германии в конце войны: «По мере того как группа все больше убеждалась в скудности результатов, достигнутых германской атомной программой, основной заботой становилось не позволить русским выведать у немцев «какие-либо существенные секреты относительно атомной бомбы»[202]. Если результаты германской атомной программы охарактеризованы как «скудные», если в том, как Гейзенберг понимал процесс ядерного деления и физику атомной бомбы в целом, были фундаментальные «проблемы» — а они действительно были, — то почему вообще должны были возникнуть какие-то заботы? Однако в самом начале расшифровок есть разговор Гейзенберга, Дибнера и Коршинга, в котором эти трое немецких ученых обсуждают возможность того, что на Потсдамской конференции русские и союзники рассматривали их в качестве военных трофеев. Далее Бернстейн замечает: «Скорее всего, Гейзенберг здесь беспокоится о том, что в Германии его отчитают за неспособность создать бомбу. Предположение о том, что судьбу этих десятерых немецких ученых могли обсуждать на Потсдамской конференции, является просто смешным»[203]. Если оно такое уж смешное, тогда зачем держать их в полной изоляции на протяжении нескольких месяцев, тайком записывая все разговоры и расшифровывая их, а затем хранить эти расшифровки засекреченными до начала девяностых? Определенно, в Фарм-Холле происходило нечто более значительное, что авторы комментариев упускают из вида, или же им об этом просто не известно.

Из разговоров следует, что десятерых ученых занимает в первую очередь (до сообщения об атомной бомбардировке Хиросимы) то, как им продолжить свою «работу». Похоже, они пребывают в полном неведении относительно того, что на самом деле другие довели их «работу» до блестящего завершения[204]. Шизофрения нарастает, когда разговор переходит на проблему разделения изотопов.

В эпиграфе, с которого начинается эта глава, упоминается метод «тепловой диффузии», доведенный до совершенства Клузиусом и Диккелем: «Багге в Берлине и Клузиус и Диккель в Мюнхене разработали методы разделения изотопов, однако им не удалось добиться значительных практических успехов. Они так и не смогли получить достаточное количество U235 даже для проведения точных измерений, не говоря уж о создании бомбы»[205]. Однако в самих расшифровках Гейзенберг отмечает, что одной из причин, по которым интернировали его и других ученых, является стремление союзников «не дать нам передать наши знания другим»[206]. Однако самым любопытным является примечание редактора к этим словам: немцы, пишет Бернстейн, практически не обладали знаниями, «которые могли бы быть полезными союзникам», однако у них было много опыта, и нужно было любой ценой не допустить передачу этого опыта таким державам, как Франция и Россия. Далее следует еще одно замечание относительно технологии «сверхцентрифуги» Хартека, «обладание которой было бы необычайно полезно для любой страны»[207]. И действительно, даже в Соединенных Штатах и Великобритании эта технология не была доведена до такого совершенства.

Затем 26 июля 1945 года Отто Ган бросает фразу, которая лишь еще больше сгущает тайну: «Я прочитал статью в «Пикчер пост» про урановую бомбу; в ней говорится, что работы по созданию такой бомбы велись и в Германии. Теперь понятно, что нас задержали, потому что мы те самые люди»[208]. Примечание редактора лишь усугубляет проблему: «Но это же было до того, как бомба была сброшена на Японию, когда ее существование держалось в строжайшей тайне!»[209] Неужели Ган нечаянно выпустил кота из мешка? Для ученого такого уровня высказывание кажется весьма странным, особенно если учесть, что, как мы уже видели, в течение войны и после ее окончания в западной прессе появлялось великое множество указаний на масштабы германской атомной программы.

Затем 21 июля 1945 года Хорст Коршинг, красавец и циник, обсуждая перспективы своей дальнейшей жизни с Дибнером и Багге, делает странное замечание:

БАГГЕ: Если бы речь шла только о деньгах, я бы предпочел работать над созданием уранового двигателя; с другой стороны, мне бы хотелось работать над проблемой космических лучей. Здесь мои взгляды совпадают с взглядами Дибнера.

КОРШИНГ: Значит, вам обоим хотелось бы создавать урановый двигатель?

ДИБНЕР: На этом можно заработать хорошие деньги.

КОРШИНГ: Даже непосвященному человеку понятно, что эти идеи чрезвычайно важны. Следовательно, денег в них быть не может. Заработать можно только на том, что избежало внимания широкой публики. Вот если изобрести что-нибудь вроде искусственных рубинов для часовой промышленности, заработать на этом можно будет гораздо больше, чем на урановом двигателе[210].

Искусственные рубины? Разумеется, такие кристаллы использовались в часовой промышленности до изобретения кварцевых часов. Однако в 1945 году подобная идея была фантастической. Конечно, к моменту рассекречивания этих расшифровок первый в мире лазер, созданный в 1961 году, в котором в качестве основного компонента оптического резонатора для генерации когерентного излучения действительно использовался искусственный рубин, уже стал историей. Но в июле 1945 года сама мысль об этом значительно опережала время. Не является ли это косвенным указанием на то, что в нацистской Германии проводились исследования и в других областях? Позднее в этом разговоре Коршинг высказывает желание вернуться в Хехинген и забрать свои линзы, призмы и телескоп, — это свидетельствует о том, что он занимался не только ядерной физикой, но и оптикой.

Но затем от Коршинга следует еще одно любопытное заявление:

Конечно, хорошо было бы поехать в Аргентину вдвоем и сказать: «А вот и мы, мы знаем то и се; у нас есть хороший метод разделения изотопов, нам не нужно получать тяжелую воду». Нам нужно будет сделать что-нибудь в таком духе. А если вы будете вместе с Гейзенбергом работать над урановым двигателем, вы так ничего и не добьетесь. Сюда даже не захватили всякую мелкую рыбешку — вот как посторонние оценивают нашу работу[211].

Если все сделанные выше предположения верны и под патронажем СС действительно осуществлялся совершенно секретный атомный проект, а Гейзенберг выполнял лишь роль ширмы, сознательно выведенный из игры и оставленный только для обмана союзников, тогда интернирование германских ученых, возможно, объяснялось совершенно другими мотивами, нежели те, к которым все привыкли. Если, например, части Третьей армии генерала Паттона обнаружили некие компоненты секретного проекта СС и нашли ученых, которые этим занимались, то потребовалось бы любой ценой установить, известно ли об этих проектах СС «крупной рыбе» — перефразируя хвалебную самооценку ученых, собранных в Фарм-Холле.

Далее, в расшифровках разговоров за 1–6 августа 1945 года есть краткое замечание доктора Курта Дибнера, имеющее огромное значение в свете того, что нам удалось узнать о германском атомном проекте и подземном комплексе в горах Гарц в Тюрингии, подчинявшемся особому командованию СС. Дибнер вскользь упоминает о том, что весь имевшийся у него запас радия был получен «из Гарца»[212]. В этом месте Бернстейн ограничивается лишь кратким комментарием: «Горный хребет в центральной части Германии»[213]. Ему больше нечего сказать по этому поводу. Ему действительно не известно о гипотезах современных германских исследователей? Или же его молчание порождено другими причинами?

В любом случае, настроение ученых быстро меняется после известия об атомной бомбардировке Хиросимы. Первой реакцией, которую зафиксировали микрофоны британской разведки, стал диалог Гана и Виртца:

ГАН: Американцы могли сделать это только в том случае, если у них был метод разделения изотопов урана.

ВИРТЦ: Он у них тоже был[214]. (Курсив мой. — Д.Ф.).

Вскоре в разговор вступают все немецкие ученые, и снова именно Дибнер произносит короткую фразу, наполненную скрытым смыслом: «Мы всегда полагали, что на одну бомбу нам потребуется два года»[215]. Более того, Бернстейн, как правило, прямолинейный в своих комментариях и примечаниях, несомненно, нацеленных на поддержание «легенды союзников», на этот раз проявляет непривычную нерешительность и сомнение. «Я не могу точно сказать, кого Дибнер в данном случае понимает под «мы» и на чем основаны его оценки. Однако остальные не возражают против использования слова «бомба»[216]. И действительно, кто же эти люди, которых имел в виду Дибнер, говоря «мы»? Бернстейн, похоже, этого не знает, однако, если учесть предыдущие слова Дибнера о запасах радия «из Гарца», можно с большой долей вероятности предположить, что Дибнер косвенно ссылался — и, несомненно, делал он это умышленно, — на своих коллег из атомной программы под контролем СС.

Далее следует короткий, но очень любопытный диалог с участием Гана, фон Вайцзеккера, Хартека, Виртца и Дибнера:

ГАН: Я считаю, что разделением изотопов абсолютно невозможно получить тонну урана-235[217].

ВАЙЦЗЕККЕР: А для чего еще тогда нужны центрифуги?

ХАРТЕК: Чистый двести тридцать пятый с помощью центрифуги не получить. Но я не верю, что это можно сделать с помощью центрифуги.

ВИРТЦ: Совершенно верно.

ГАН: Да, но это можно сделать с помощью масс-спектрографов. У Эвальда есть какой-то патент[218].

ДИБНЕР: Есть также фотохимический процесс[219]. (Курсив мой. — Д.Ф.).

А теперь давайте соберем все это вместе, ибо этот небольшой диалог является свидетельством того, что в Фарм-Холле был разыгран фарс, причем не одними только интернированными немецкими учеными, но и теми, кто рассекретил расшифровки их разговоров. Обратите внимание ка то, что англичане рассекретили расшифровки после объединения Германии в 1989 году, чем, возможно, косвенно признали тот факт, что больше нет смысла молчать о тех секретах, которые у них оставались, поскольку теперь появились другие доступные источники, позволяющие раскрыть эту так бережно охранявшуюся тайну: нацисты раньше союзников подошли опасно близко к обладанию атомной бомбой, если не создали ее. Во-первых, обратим внимание на то, что в приведенном выше диалоге Отто Ган, с чьего замечания начинается эта глава, уже меняет свою точку зрения. В предыдущих высказываниях он говорит о методе разделения изотопов как о средстве создания бомбы. И вот он уже полностью себе противоречит, причем в течение одного дня. Но затем следует фраза Вайцзеккера: «А для чего еще тогда нужны центрифуги?»[220] На это возражает сам изобретатель, Пауль Хартек, который заявляет, что чистый «двести тридцать пятый» с помощью этого метода получить нельзя. Его слова подтверждает Виртц, и тогда Ган, специалист по радиационной химии, снова меняет на сто восемьдесят градусов собственную точку зрения, и все это в течение нескольких минут, приходя к очевидному для ученого и инженера выводу: лучшим способом получения «чистого» U235’ является масс-спектрограф.

Однако после этого взрывается самая настоящая бомба. Дибнер, несомненно, имевший какое-то отношение к империи секретных проектов «мозгового центра» Каммлера в горах Гарц, говорит о каком-то совершенно неизвестном «фотохимическом» методе разделения и обогащения изотопов. Даже Бернстейн признает: ему неясно[221], что имел в виду Дибнер. По всей вероятности, неясно, потому что кто-то где-то оставил на этом гриф секретности И тут нам следует остановиться, потому что это означает, что штаб Каммлера, возможно, открыл способ обогащения и разделения изотопов, который остается неизвестным и по сей день!

Вскоре после этого короткого многозначительного диалога Виртц предлагает еще одно решение: «Готов поспорить, — говорит он, — что речь идет о разделении методом рециркуляционной диффузии»[222]. Очевидно, Виртц намекает на то, что процесс разделения идет в много этапов и выход одного цикла разделения используется как вход для следующего, чтобы добиться большей чистоты. Процесс повторяется до тех пор, пока не достигается нужная чистота — чистота оружейного урана. Из данного контекста неясно, о каком именно процессе диффузии идет речь, потому что немцам, союзникам и японцам были известны по крайней мере два метода, которые назывались «диффузией». Один из них, о котором упоминает Бернстейн, комментируя замечание Виртца, заключается в производстве уранового газа с последующим пропусканием его под давлением через синтезированный металл. Под синтезированием понимается то, что металл имеет миллиарды микроскопических пор, крошечных отверстий определенного размера, через которые атомы различных изотопов проходят с чуть отличающейся скоростью. «Согласно первоначальным оценкам, для практически полного разделения потребуется 500 циклов прохождения через такой барьер по сравнению с 22 000 циклами центрифуги»[223]. Другим является процесс тепловой диффузии, который уже был подробно изложен в главе 7.

Метод тепловой диффузии кратко мелькает в опубликованных расшифровках Фарм Холла. На следующий день после атомной бомбардировки Хиросимы о нем упоминает Вайцзеккер[224]. Относительно этого метода Бернстейн комментирует, что его опробовал Коршинг и что устройство для разделения изотопов состоит из «стеклянной трубы и нагревающейся спирали. Для разделения изотопов урана он не подходит»[225]. Однако на самом деле Бернстейн описывает здесь первую трубу Клузиуса — Диккеля для тепловой диффузии, которая, как он совершенно справедливо указывает, оказалась малоэффективной. Однако Уилкокс, рассказывая о японской атомной программе, описывает другой метод, основанный на трубе Клузиуса:

В конце концов группа Нисины остановилась на процессе под названием тепловая диффузия. Это был один из самых первых методов разделения изотопов. Однако до тех пор, пока его в 1938 году не усовершенствовали немецкие ученые Клаус Клузиус и Герхард Диккель, он не имел практического применения. Принцип тепловой диффузии основан на том, что легкий газ движется в сторону источника тепла. Клузиус и Диккель создали простое устройство, основу которого составляли две металлические трубы, одна из которых помещена в другую. Внутренняя труба нагревается, наружная труба охлаждается. При включении устройства более легкий U-235 движется к нагретой стенке, U-238 движется к холодной стенке. Конвекционные течения, создаваемые этим движением, посылают U-235 вверх, a U-238 — вниз. В результате получается что-то вроде отапливаемого дома зимой: теплый воздух поднимается к потолку, холодный остается у пола. В определенный момент времени можно собрать скопившийся вверху U-235 и закачать в устройство новую порцию газа. Это был простой и быстрый способ получать U-235 в достаточно высоких концентрациях[226]. (Курсив мой. — Д. Ф.)

А последовательным пропусканием через подобное устройство чистоту можно было повысить еще больше. В любом случае в описаниях метода, предложенных Бернстейном и Уилкоксом, есть определенные расхождения. Возможно, последний описал модификацию первоначального метода, которая заключалась в одновременном подведении к устройству тепла и холода.

Затем Хартек, Виртц и Гейзенберг продолжают обсуждать проблему разделения и обогащения изотопов, и чуть дальше следует:

ХАРТЕК. Они добились этого широкомасштабным применением масс-спектрографов или же успех принес фотохимический процесс.

ВИРТЦ: Ну, а я скажу, что или фотохимический процесс, или диффузия, обычная диффузия. Сырье облучается светом определенной длины волны и… (далее все начинают говорить вместе).

И здесь Бернстейн снова замечает, что «не совсем ясно», что представляет собой этот фотохимический процесс[227]. В любом случае, каким бы ни был этот процесс, после того как Виртц упоминает о нем и об облучении светом определенной «длины волны», остальные ученые начинают говорить разом. Быть может, они сознательно старались заглушить слова Виртца, не дать записать их на магнитофон? Этого мы никогда не узнаем. Так или иначе, разговор продолжается:

ХАРТЕК:…Или используя в огромных количествах масс-спектрографы. Предположим, с помощью одного масс-спектрографа возможно получить за один день один миллиграмм — скажем, двести тридцать пятого. Они могли сделать дешевый масс-спектрограф, который при массовом производстве будет стоить сотню долларов. И тогда ста тысяч масс-спектрографов будет достаточно.

И снова красноречивый комментарий Бернстейна: «Именно так и поступили союзники»[228]. Но, как мы уже видели, весьма вероятно, что именно так поступили и немцы нa заводе по производству буны в Освенциме, а затем в огромном подземном комплексе, которым заведовало особое командование СС Каммлера. Ученые, собранные в Фарм-Холле, как и ожидалось, пребывали в абсолютном неведении относительно этой программы, однако до основных моментов дошли сами.

ГЕЙЗЕНБЕРГ: Да, разумеется, если поступать именно так, а у них, похоже, были именно такие масштабы. Над этим работало сто восемьдесят тысяч человек

XАРТЕК: В сто раз больше, чем у нас[229].

Возможно, в сто раз больше, чем было в распоряжении Хартека или любого другого из видных ученых, интернированных в Фарм-Холле; но, разумеется, это число значительно меньше сотен тысяч рабов, заключенных концентрационных лагерей, имевшихся у СС. Позднее Ган подхватывает патетическую жалобу «группы Гейзенберга», добавляя: «Конечно, мы не могли работать в таких масштабах»[230]. Несомненно, все эти факты и методы были известны штабу Каммлера, и Каммлер, несомненно, разрабатывал их с присущей ему целеустремленностью.

Далее Хартек подтверждает данную точку зрения следующим замечанием относительно процесса Клузиуса, и цифры, которые он назвал, раскрывают опасный потенциал возможностей нацистской Германии по разделению и обогащению изотопов, если бы, работы велись в таких же масштабах, как и «Манхэттенский проект»:

Если принять как факт то, что взрывчатку можно получить посредством масс-спектрографов, — мы бы этого никогда не добились, потому что нам никогда не удалось бы получить 56 000 рабочих. Например, если взять метод Клузиуса — Линде в сочетании с нашим циклом обмена, нам нужно было бы задействовать непрерывно пятьдесят рабочих, чтобы получить две тонны за год. Если бы мы хотели получить десять тонн, нам нужно было бы задействовать двести пятьдесят человек. Таких возможностей у нас не было[231].

Для Хартека и остальных ученых из Фарм-Холла проблема заключалась не в средствах и методах, а только в недостатке рабочей силы, которой у СС было в избытке. Позже Хартек высказывается еще более определенно:

Учитывая все названные цифры, я прихожу к выводу, что речь идет о масс-спектрографах. Если американцы пользовалась другим эффективным методом, им было бы не нужно тратить так много денег. И им не нужно было бы столько много людей.

Ему отвечает Коршинг, и далее следует небольшой спор, в котором Хартек вскользь касается одной тонкой темы, а редакторское примечание Бернстейна демонстрирует либо полное неведение, либо сознательную недоговорку:

«КОРШИНГ: Спектрографы тут ни при чем.

ГЕЙЗЕНБЕРГ: Должен сказать, на мой взгляд, ваша теория верна, и речь вдет именно о спектрографах.

ВИРТЦ: А я готов поспорить, что это не так

ГЕЙЗЕНБЕРГ: Тогда зачем были нужны шестьдесят тысяч человек?

КОРШИНГ: А вы попробуйте выпарить одну тонну урана.

ХАРТЕК: Для этого достаточно лишь десяти человек, Я был поражен тем, что увидел в «И. Г.»[232]. (Курсив мой. — Д. Ф.)

Единственный комментарий Бернстейна к этому диалогу очевиден: он уточняет, что под «И. Г.» понимается концерн «И. Г. Фарбен», и больше ничего не добавляет. Или Бернстейн не знает о таинственном «заводе по производству синтетического каучука» концерна «И. Г. Фарбен» в Освенциме, который потреблял больше электроэнергии, чем Берлин, но так и не выпустил ни одного килограмма буны, или же он сознательно умолчал обо всех странных фактах, имеющих отношение к замечанию Хартека. По крайней мере со стороны Бернстейна «легенде союзников» бояться нечего.

Однако, со своей стороны, Хартек или прозрачно намекает на то, что он был свидетелем широкомасштабных работ, которые проводил концерн «И. Г. Фарбен», задействовав десятки тысяч рабочих, или же из его замечания следует, что немецким ученым удалось обнаружить значительно менее трудоемкий процесс. В любом случае, мне не известен ни один другой завод «И. Г. Фарбена», который в то время занимался проблемами обогащения урана. Единственный комплекс, обладающий необходимой сигнатурой «завода по обогащению», находился в Освенциме, и это означает, что Хартек видел комплекс не просто такой же громадный, как и тот, что в Ок-Ридже, штат Теннесси, но и более эффективно работающий — нам известно, что это можно было сказать про масс-спектрограф фон Арденна, — по сравнению со своим американским аналогом, а также в меньшей степени зависящий от квалифицированной рабочей силы, ибо источник рабочей силы в Освенциме, хотя и неиссякаемый, вынужден был постоянно восполнять непрерывную «естественную убыль».

В любом случае, если это так, есть все основания считать, что Хартек и, возможно, также некоторые или все остальные ученые, интернированные в Фарм-Холле, тщательно разыгрывали спектакль, демонстрируя самый минимум знаний, указывающий на то, что им был известен по крайней мере в самых общих чертах способ создания атомной бомбы без ядерного реактора (или «уранового двигателя», как они его называли), при этом перемежая его полным незнанием конкретной специфики, тем самым давая понять, что их не привлекали к работе на самом высоком уровне, — или же они сознательно притворялись. По крайней мере, в случае с самим Хартеком есть все основания полагать, что он в определенной степени сознательно притворялся, ибо он был свидетелем — если не непосредственным участником — обширной программы обогащения урана, которую тащили на своих спинах изнуренные заключенные концентрационного лагеря.

Как будто этого недостаточно, Вайцзеккер позднее подтверждает версию о существовании совершенно секретной программы под контролем СС, которую мы уже списали в общих чертах:

ВАЙЦЗЕККЕР: Если вы хотели создать бомбу, нам, вероятно, следовало сосредоточить больше внимания на разделении изотопов и меньше — на тяжелой воде… Если бы мы занялись этим достаточно рано, возможно, мы смогли бы к чему-нибудь прийти. Если американцы смогли закончить работы над бомбой к лету 1945 года, мы при счастливом стечении обстоятельств смогли бы зачертить их зимой 1944–1945 годов[233].

Обратите внимание, что он не только указывает те самые временные рамки, с которыми мы уже сталкивались в случае с непроверенным сообщением об испытании германской атомной бомбы на острове Рюген, но, что гораздо важнее, его заявление следует после прозрачного намека Хартека на существование именно такой программы в нацистской Германии.

Чуть позже дальнейший обмен мнениями прерывается следующим загадочным комментарием британской военной разведки к замечаниям, сделанным Вальтером Герлахом: «Далее Герлах объясняет, что руководство нацистской партии, похоже, было уверено в том, что они работают над бомбой, и рассказывает, как в Мюнхене партийные функционеры ходили от дома к дому в ночь с 27 на 28 апреля этого года, предупреждая всех о том, что на следующий день будет применена бомба»[234]. В редакторском примечании Бернстейна сквозит его полное недоумение, что подтверждает то, что ему, по всей видимости, ничего не известно о предполагаемых испытаниях на острове Рюген и в Ордруфе: «Неясно, кто собирался использовать это оружие и против кого»[235].

В любом случае, немецкие ученые, собранные в Фарм-Холле, в основном не опровергают предположение о существовании секретной атомной программы, а подтверждают ее.

Наконец, Хартек снова, должно быть, оглушил своих английских тюремщиков следующим замечанием, сделанным, как явствует из расшифровки, вечером 6 августа 1945 года:

ХАРТЕК: Множительный коэффициент для двести тридцать пятого равен 2,8, и перед тем как один атом столкнется с другим, какой длины путь он успеет преодолеть? 4 сантиметра, Rx — это радиус. Затем это надо умножить на среднюю длину свободного пути и разделить на квадратный корень множительного коэффициента. Получится 3,2. Rx равен приблизительно 14 сантиметрам, масса равна 200 килограммам; тогда происходит взрыв[236].

Даже Бернстейн не может оставить это без внимания, и его комментарий указывает на то, что за цифрами Хартека «может что-то крыться»:

Этот на первый взгляд сделанный мимоходом расчет критической массы, в отличие от расчетов Гейзенберга не ведущий ни к какому разумному ответу, в определенной степени демонстрирует то, что Хартек уже занимался этой проблемой. Трудно поверить, например, что если бы он не думал над ней, то догадался бы просто так, что критический радиус обратно пропорционален множительному коэффициенту. Неясно, откуда Хартек взял для множительного коэффициента значение 2,8. На протяжении всей войны ученые в Лос-Аламосе, несомненно, знавшие гораздо больше, чем он, пользовались значением 2,2. Только после войны с применением более совершенных методов измерений это значение было увеличено до 2,52. Возможно, именно Хартек в январе 19ч2 года представил германскому управлению вооружений эти цифры, пытаясь заинтересовать армию в продолжении работ по созданию бомбы[237].

Быть может, Хартек уже просчитывал эти значения. Но есть еще одно вероятное объяснение.

Возможно, во время своего посещения «И. Г.», о котором Хартек уже упоминал, кто-то показал ему эти цифры. В этой связи, возможно, примечательно то, что из всех ученых, находившихся в Фарм-Холле, именно Хартек в своих высказываниях наиболее часто признаёт существование практически осуществимого метода, который, примененный в широких масштабах, мог бы обеспечить получение достаточного количества чистого расщепляемого урана, пригодного для производства атомной бомбы. Также примечательно то, что расшифровки раскрывают широкий спектр методов, известных и доступных немцам, которые, примененные в широких масштабах и с привлечением достаточного труда, позволили бы добиться именно этого. Замечания Хартека упорно указывают в сторону Манфреда фон Арденна, Фрица Хаутерманса, «завода по производству синтетического каучука» концерна «И. Г. Фарбен» в Освенциме. Подобно директорам «Фарбена» на скамье подсудимых в Нюрнберге, Хартек по-своему пытается сказать правду. Возможно, эти факты и сделанные на их основе предположения также объясняют, почему по прошествии стольких лет расшифровки Фарм-Холла были наконец рассекречены, так как при тщательном рассмотрении они вовсе не подкрепляют «легенду союзников».