КРУГ СЕДЬМОЙ. ПАЛЛАС, ЛАКСМАН

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

КРУГ СЕДЬМОЙ. ПАЛЛАС, ЛАКСМАН

Пётр Симон Паллас был баловнем судьбы. Он родился 22 сентября 1741 года в достаточно обеспеченной семье. Отец — военный хирург, имел достаточно средств для воспитания сына, кроме того он был профессором Берлинской медико-хирургической Коллегии. Мать была француженка, гугенотка. Семья отличалась строгими правилами, где детей не только любили, но воспитывали и обучали.

Практически у Петра Симона было только домашнее воспитание. Упор делался на классические науки и языки. С молоком матери он впитал французский язык, им он владел в совершенстве. Великолепно знал и древние языки: греческий и латинский, поскольку на них говорила наука того времени. Была и ещё одна черта, которая отличала Палласа от других его сверстников — глубокая порядочность и моральная твёрдость. Этим качествам Паллас не изменял на протяжении всей своей жизни.

К тому же Паллас родился в счастливое время. Незадолго до его рождения, в 1740 году, на престол прусского королевства вступил Фридрих II, которого позже назовут Великим. Пруссия переживала свой Ренессанс. Была восстановлена Прусская Академия наук, отменена цензура, бурно развивались искусство, музыка.

Один из последних портретов П.С. Палласа, сделанный неизвестным художником в 1810 году

Сам Фридрих был кумиром и образцом для подражания молодёжи. Этот великий король был разносторонней личностью. Он умело чередовал блистательные победы своих войск с катастрофическими поражениями (при нём русские взяли Берлин), проводил реформы в духе французского «просвещённого абсолютизма», писал стихи на французском языке и воевал с Францией. Пруссия при Фридрихе II выдвинулась в первый ряд европейских государств.

Эрик Лаксман — современник и соперник Палласа на научном поприще — родился 27 июля 1737 года в маленьком местечке Нейшлот. В детстве на его долю выпали тяжёлые испытания. Война, необдуманно начатая Швецией, жестоко опустошила его страну, и особенно местность возле Нейшлота. Крепость, куда стекались толпы беженцев из окрестных сел, в августе 1742 года была вынуждена сдаться русским войскам. Женщинам и детям вместе с главами их семей было разрешено покинуть город, и они вернулись к своим сгоревшим домам, вытоптанным полям, к голоду и болезням. Вся эта территория отошла к России. Так и осталось тайной — кто же Лаксман по национальности: швед или финн. Сам он всю жизнь жил в России и считал себя российским подданным, а когда надо — шведским.

Семья отца Лаксмана, мелкого торговца, была многочисленной (девять человек детей) и жила в крайней бедности. Только в 20-летнем возрасте Эрик поступил в гимназию, которую окончил в 1757 году. В сентябре того же года Лаксман несколько недель посещал университет в городке Або, находившийся в Швеции, но из-за бедности вынужден был прекратить учёбу.

Определяющим событием его жизни стала встреча с учениками Карла Линнея, ботаником Г. Кальмом и химиком–технологом П.А. Гаадом. За очень короткое время они выучили способного к наукам юношу основам ботаники, химии и минералогии. Собственно, эти занятия и составили всё его «университетское» образование.

После ухода из университета Лаксман не по призванию, но по необходимости поступил в духовное училище и до 1762 года занимал скромное место помощника пастора в маленькой финской деревушке. Единственно, чем располагал Лаксман на тот момент, это собственными, ещё не развитыми способностями и случайными знакомыми — учениками великого шведа. Впрочем, этого было достаточно, чтобы Лаксман начал изучать растения, совершил ряд больших экспедиций по России и в конце концов стал считать себя русским.

Палласу досталось то, чего страстно желал Линней, — весь гербарий, собранный первыми исследователями Сибири: Гмелином, Стеллером и Крашенинниковым. Почти все растения этого гербария не имели названий в соответствии с бинарной системой Линнея. Паллас исправил этот недостаток и стал автором многих видов сибирской флоры.

Паллас никогда не был только российским ботаником или зоологом, и хотя его называют «отцом русской териологии», он всегда оставался вне национальных рамок. Он отправлял европейским специалистам научные коллекции, при этом не только свои собственные, но и принадлежавшие Российской Академии. В России так не было принято. Российское сановное общество испокон пыталось жить за железным занавесом, но использовать иностранный интеллект. Весной 1774 года академическая администрация задержала и вскрыла посылку Палласа, отправленную в Голландию. Было установлено, что в коллекции насекомых некоторые экземпляры не были представлены в Академической коллекции, а другие выглядели лучше, чем те, что хранились в Кунсткамере. Палласу было выражено порицание и от академиков, и от графа Орлова, который был её директором. Паллас переписывался практически со всеми известными естествоиспытателями Европы. Он был светским человеком и даже одно время служил при дворе воспитателем цесаревича — будущего императора Павла I.

Ничего подобного в жизни Лаксмана не было. Лишь стремление видеть новые земли, собирать коллекции минералов, насекомых, растений захватило его целиком. Большую часть времени он посвящал этому делу и увлечённо рассказывал о своих научных изысканиях в письмах своим высокообразованным покровителям.

Он не принимал участия в экспедициях, которые организовывала Академия наук, и путешествовал сам по себе, страдая от насмешек обывателей и притеснения чиновников. Как и многие исследователи–инородцы, он страдал от подозрительности русских чиновников, которые видели в Лаксмане шведского шпиона, поскольку не понимали научной значимости собираемых материалов. Свои посылки с научными коллекциями в Европу Лаксман отправлял без указания имени отправителя. Гаад писал в одном из писем: «Русские чрезвычайно ревнивы относительно семян и корней ревеня, почему настоятельнейше прошу не объявлять имени друга мне их приславшего». В письмах Лаксман открыто обличает начальников, едва умевших читать и писать, офицеров и чиновников, имевших слабость к разного рода увеселениям и пустым собраниям, способных вести только горные журналы да счета, а химию и горное дело презиравших как что-то неприличное. Он находил утешение только в своих материалах, которые добывал во время экспедиций и поездок.

Лаксман, от природы наделённый большими способностями, имел огромную работоспособность, однако ему сильно не хватало академической грамотности, вот почему описания его страдали отсутствием научности и точности определений. Он не мог, как Паллас, сидя в экипаже, составлять списки растений, растущих вдоль обочин дорог. С другой стороны, он был ставленником самого Линнея, а это многого стоило.

Очевидно, Паллас и Лаксман не были знакомы к моменту прибытия в Россию. Паллас приехал в Петербург в 1767 году, в то время Лаксман уже жил в Сибири. А в 1769 году, когда Лаксман прибыл в Петербург, Паллас годом ранее отправился в многолетнее путешествие, и они опять не встретились.

В первый период работы в России их общение было заочным, через изучение работ друг друга. Вернее, Лаксман читал труды Палласа, а Паллас читал только те письма Лаксмана из Сибири, которые без ведома автора опубликовали в Гётеберге. Эти письма, по признанию самого Лаксмана, не предназначались для печати. «Сибирские письма» сильно подмочили научную репутацию Лаксмана. Как он сам писал П.И. Бергиусу, в одном из его писем приводится дурацкое описание мыши–землеройки. На самом деле его намерением было уведомить о существовании этого неописанного животного, которое он нашёл мертвым и вспухшим. Другой конфуз вышел с даурской ласточкой, заметка о ней послужила поводом для избрания Лаксмана в Стокгольмскую Академию наук. Вот как он сам пишет о своей промашке с этой ласточкой секретарю Академии Барейтину:

 «Имея честь быть шведского происхождения, я счёл своей обязанностью представить Королевской Академии эту неизвестную птицу. Я видел эту птицу несколько лет сряду в Змеиногорске и у Колыванского завода, около Усть–Каменогорской крепости и на скалах Алтайских гор. Эта ласточка относится к Сингории, описанной несколько лет назад китайцами, почему я назвал её Hirundo singoriensis и послал несколько экземпляров в Петербургскую Академию наук, однако же без описания.

Так как при возвращении моём я увидел её в Петербургском кабинете редкостей и нашёл, что Мессершмидт назвал её Hirundo saxatilis daurica, то пусть это имя останется за нею. <...> Так как и профессор Паллас называет её не иначе в своих “Spicilegiis zoologicus”, которые в нынешнем году печатаются в Берлине, то не хочу быть упрямым и оставаться при старом имени, потому что не желаю навязывать естествоиспытателям нового слова, чем они уже бесконечно мучаются...»

Такие казусы не могли украсить научную репутацию Лаксмана. Поэтому присвоение за эту краткую заметку академического звания можно поставить в заслугу не Лаксману, а Линнею, хлопотавшему за него. Лаксман стал стокгольмским академиком, но рассчитывать на уважение Палласа он уже не мог.

Спустя два года Паллас и Георги практически повторили маршрут Лаксмана на Алтае. Лагус, первый монограф Лаксмана, так пишет об этом периоде отношений двух натуралистов:

«Можно легко представить себе, что занятие это не было особенно приятно [Лаксману], так как он должен был видеть, что его собственные сибирские исследования, как по объёму, так и по точности, нередко уступали этим сочинениям, вовсе не упоминавшим о нём даже в таких местах, где сравнение было бы весьма поучительно, например, при описании горячих источников речки Турке. Нельзя полагать, что Георги не знал о "сибирских письмах" своего предшественника, но в настоящее время, по примеру Палласа, слава и влияние которого с каждым днём возрастали, он, вероятно, желал следовать его примеру постоянного умалчивания».

Рыжепоясничная, или даурская ласточка (Hirundo daurica)

Действительно, ничем другим подобную «забывчивость» объяснить нельзя, как только крайним пренебрежением Палласа и его команды к Лаксману. Даже когда они прибыли в Барнаул, который Лаксман оставил всего два года назад, в адрес жившего здесь исследователя не было сказано ни одного слова. В то же время много слов восхваления рассыпано многим живущим там горным мастерам — Лейбе, Гану и другим. О Лаксмане не упоминается даже при перечислении растений и животных, которых открыл этот естествоиспытатель, между тем Георги, по словам Лагуса, постоянно восхваляет Палласа «часто весьма пышными эпитетами».

Видимо, такое отношение объясняется тем, что в то время Паллас не рассматривал Лаксмана как самостоятельного учёного, но только лишь как корреспондента Линнея, с которым Паллас не сотрудничал.

Во второй раз интересы Лаксмана и Палласа столкнулись вокруг научного наследства Фалька, который застрелился в Казани. Этот неуравновешенный, психически нездоровый человек, был подвержен частым депрессиям. Он тоже был учеником Линнея и считался другом Лаксмана. Но и Паллас тоже считал его своим «искренним» другом. Научное наследие Фалька насчитывало около 7000 листов, написанных на разных клочках, часто не связанных между собой. Но всё равно это был очень ценный научный материал, и Георги, которого Фальк обвинял во всех своих бедах, хотел забрать его себе. Паллас тоже делал всё возможное, чтобы получить в своё распоряжение эти дневники и сборы. И тем не менее, осенью 1774 года все материалы были переданы Академией Лаксману. Разумеется, отношения Палласа и Лаксмана в этот период были довольно напряжённые. Получив бумаги Фалька, Лаксман в этой интриге выиграл, но он совершенно не готов был к тщательной редакторской работе. Он продержал материалы у себя целых пять лет, но так и не смог привести их в порядок. После этого эпизода за Лаксманом закрепилась слава «ленивого сочинителя».

Карта путешествий П.С. Палласа. 1— 1768–1774 гг.; 2 — 1793–1794 гг.

В то время академики писали очень много. Это было необходимо для поддержания имиджа. Сочинения подносились влиятельным покровителям, от кого зависело как продвижение по службе, так и денежное вознаграждение. В этом отношении Паллас был в числе первых. Он работал очень плодотворно и на высоком научном уровне.

После того как Академию возглавил С.Г. Домашнев, там стали происходить большие перемены. Новый президент в августе 1776 года задал вопрос Академическому собранию: «Какие места в России ещё не исследованы и где ещё можно надеяться сделать открытия?» В ответ Паллас даёт программу экспедиционных исследований. Ниже мы приводим её полностью:

«Обзор путешествий, которые необходимо ещё сделать в Азиатской части Российской Империи.

1. В Оренбургской губернии много интересных открытий обещают пустынные степи (Deserts) за рекой Уралом, прежним Яиком. При наличии хорошей охраны следовало бы достигнуть и пройти по тянущимся от этой реки до Алтайских гор горным цепям.

2. Совершенно не тронута и обещает бесконечно много открытий в отношении горных богатств часть Уральских гор, расположенных к северу от р. Сосьвы, и вообще вся местность между реками Печорой и Обью. Сюда должна быть направлена чисто минералогическая экспедиция, и для выполнения её задач по открытиям этого рода она должна быть усилена несколькими рудокопами и довольно большим числом рабочих.

3. В южном районе Сибири большого внимания наблюдателя, подкреплённого отрядом рудокопов, заслуживает гористая и дикая местность, расположенная между реками Чарышом и Томом.

4. В доступных для прохождения местах заслуживают также обозрения тянущиеся от р. Енисей до оз. Байкал приграничные горы. Не останется без интересных ботанических открытий всякое ботаническое путешествие за пределы этих гор до Монгольских пустынь, так же как и путешествие по Кяхтинской дороге вплоть до местожительства верховных правителей (commandants en chef) этой монгольской орды, называемого Ургой.

5. На севере Сибири полезно было бы произвести следующее путешествие: спуститься по р. Енисею до Океана и, возвратившись в Мангазею, подняться по течению Нижней Тунгуски, осматривая и изучая образующие горную цепь горы между Нижней и Подкаменной Тунгусками. После этого следует пройти от истоков первой из этих рек к Лене и посетить окружающие её устье арктические местности, а также всё течение р. Вилюй.

6. Расположенная за Леной самая восточная часть Сибири почти совершенно неизвестна в физическом отношении и очень мало изучена в отношении географическом; в этих диких районах можно было бы сделать несколько маршрутов, в особенности начиная от Колымского зимовья или Ямского острога.

7. Путешествие на Камчатку, продолженное с одной стороны Курильскими, а с другой Алеутскими островами и примыкающими к Северной Америке так называемыми Лисьими островами, помимо своего чрезвычайного, географического интереса, явилось бы для всех частей физики и натуральной истории самым важным из всех путешествий, которые можно было бы произвести в пределах обширной Российской Империи.

Более чем вероятно, что пустынная и гористая местность, ос тавшаяся в промежутках между дорогами, по которым следовали путешествовавшие по Сибири наблюдатели, таит в себе ещё беско нечно много интересных открытий по минералогии и скрывает предназначенные будущим векам богатства. Но в части ботаники и зоологии Сибирь может считаться почти вполне исчерпанной, так что для этих двух областей знания всякое путешествие, кроме Камчатского, сможет дать лишь очень немного новых открытий».

Мог ли Паллас ошибаться в своих прогнозах? Он описал огромное количество видов растений и животных на территории России, в обработке у него находились многочисленные материалы — кроме своих собственных, добровольных и подневольных корреспондентов, поэтому он хорошо представлял, какой огромный потенциал последующих открытий таит в себе сибирская земля. Но быть абсолютным монополистом в области естествознания ему мешал Эрик Лаксман, который сам имел широкую переписку с большим количеством учёных Европы. И возможно, последние строчки его программы были направлены против своего собрата академика, с тем чтобы принизить значение новых естественнонаучных открытий Лаксмана, сделанных им в Сибири. Но это только предположение. Почему так написал всегда осторожный в выводах, точный в расчетах Паллас, осталось невыясненным.

И Лаксман, и Паллас в 70-х годах много путешествуют по России. Лаксман не утруждает себя писанием толстых книг и статей. О его открытиях учёный мир по-прежнему узнаёт из писем. В то время как Паллас публикует без ведома Лаксмана сданные в Академию дневниковые отчёты. В примечании Паллас писал: «Данное сообщение так богато содержанием, что я не мог удержаться и не поместить его здесь, тем более что вследствие отсутствия автора оно могло бы долгое время оставаться ненапечатанным».

Так или иначе, в соперничестве двух академиков победил Паллас. Признав первенство за Палласом, Лаксман становится его постоянным корреспондентом. И постепенно отношения между ними становятся деловыми, без особой теплоты и ревности. Из Иркутска он отсылает Палласу череп ископаемого носорога. Ему же была отправлена коллекция великолепных драгоценных камней, собранных в Восточной Сибири. В сопроводительном письме он открывает Палласу свою любовь к камням: «Я до безумия и до мученичества влюблённый в камни и в дикой Сибири совсем испортивший свой вкус, не в состоянии судить о прекрасном. Поэтому осмелюсь переслать целую партию синих камней моих для представления их высшему приговору».

Эти строки никак не могли быть написаны чужому, враждебному человеку. Далее в этом длинном письме Лаксман описывает природу долин речек Слюдяной и Безымянной, где были им открыты залежи ляпис лазури. Значит, время их примирило и расставило по своим местам, и они оба в меру своих способностей и сил служили познанию природных богатств России.

Более всего Паллас прославился изданием «Флоры России». Екатерина II хотела знать всё, что известно учёным о природе её громадного государства. Появление этой книги стало настоящим событием в российском книгопечатании.

Она украсила царствование императрицы, увековечила имя Палласа и до сих пор не потеряла своего научного значения, а полиграфические её достоинства остаются практически непревзойденными и более поздними изданиями. В хорошем кожаном переплете книга была поистине царским подарком для иностранных гостей.

Конец XVIII века был очень бурным. Паллас жил в России, но многие его друзья были во Франции, где бушевала революция. Переписка с вольнодумствующими учёными стала в России не в моде. Русский монограф Палласа А.К. Сытин связывает переезд Палласа в Крым именно предвестием опалы, которой Паллас искусно избежал. Была ещё одна причина, которая могла коснуться и судьбы, и карьеры Палласа. 12 августа 1794 года от управления Академией была отстранена Е. Дашкова. «Любительницей свободных наук» назвал Дашкову известный русский просветитель Н.И. Новиков. Она была соратницей и практически близкой подругой Екатерины II (если у императриц таковые могут быть).

Она попала в опалу за разрешение печатания книги А.Н. Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву». Но и после этой «провинности» Екатерина II не хотела надолго расставаться с Дашковой. Как следует из черновика распоряжения императрицы, она хотела лишь на два года сослать Дашкову в подмосковное село Троицкое с сохранением жалования.

Но Дашкова вскоре даёт разрешение на печатание в издававшемся при российской Академии журнале трагедии Я.Б. Княжнина «Вадим Новгородский». Пьеса была пронизана тираноборческими мотивами. Её главный герой выступал против самодержавия Рюрика, отстаивая свободу Новгорода. В результате трагедию изъяли, Дашкову сослали, да и Паллас мог вполне попасть в число «провинившихся».

Впрочем, причины переезда Палласа в Крым могли быть и более простыми. Красота и богатство природы Крыма никого не могли оставить равнодушным. Вполне вероятно, что Палласу захотелось исследовать эту малоизученную территорию. Кроме того, здоровье Палласа требовало спокойной и размеренной жизни, тишины и уединения. Именно эти причины, очевидно, были главными при решении переселиться в Крым, куда он и переехал в 1795 году.

По какой-то звёздной случайности в этом же году в далёком Витебске, в семье скромного аптекаря родится мальчик, которого назовут Карлом. Он повторит путь Палласа на Алтай и станет академиком через пятьдесят лет. Это был К.А. Мейер.

П.С. Паллас не был мотом и очень экономно расходовал как свои, так и казённые деньги. Сумма самого продолжительного путешествия Палласа по России с апреля 1768 по 15 марта 1773 года была совершенно ничтожна. Они составила 1798 рублей. Правда, в эту сумму не входило жалование самого Палласа, которое составляло 800 рублей от Академии наук, 200 — прогонных и 500 — на путевые расходы. Надо сказать, что его помощнику капитану Рычкову жалование определялось в 100 рублей, а гимназистам Вальтеру, Зуеву и Соколову — всего по 72. Кроме того, жалование выплачивалось рисовальщику Дмитриеву — 100, чучельнику Шумскому — 150 и егерям по 10 рублей в год.

Практическая сметка и отсутствие средств заставляли искать пути дополнительных доходов. Поэтому он предпринял все необходимые действия, чтобы Екатерина II одарила его землей в Шуле и Судаке, домом в Симферополе и пожаловала ему 10 тысяч на обзаведение. Благодаря распоряжению императрицы, Паллас рассчитывал на содействие Таврического генерал–губернатора графа Зубова, губернатора Жигулина и своего друга вице–губернатора, натуралиста Габлицля. Уже через два года Паллас владел следующими участками: небольшим имением в Колму–Кала, в степи, в 18 верстах от Симферополя; полосой земли, занятой садами вблизи Симферополя, большим имением в 3 тысячи десятин в Шульской долине с виноградниками и дровяными лесами; 25 десятин виноградников в Судакской долине. Именно Палласу должны быть благодарны жители Крыма за развитие виноградарства, поставленного на научную основу.

Паллас намного пережил Лаксмана. Он прожил в России 42 года, знал взлеты и падения, при жизни достиг земной славы и вкусил горечь забвения. В 1810 году 69-летним старцем, больной и изнурённый путешествиями, тяжёлым непрерывным трудом, семейными неурядицами, бросив всё в России, Паллас вернулся в родной дом в Берлине, чтобы начать новую жизнь.

Окружённый заботами своей дочери, обрадованный встречей с любимым братом, радушно и восторженно встреченный старыми друзьями и молодыми натуралистами, воспитанными на его трудах и преисполненными восхищения его подвигом изучения далёкой и суровой страны, Паллас продолжал свои научные работы. С жаром юноши он окунулся в мир новых естественно–географических открытий. Именно в это время взошла новая звезда первой научной величины — Александр Гумбольдт. Его судьба также вплетётся в арабески российской ботаники, и как знать, не завязался ли узелок между великим Палласом и блистательным Гумбольдтом где-нибудь на светском рауте. И не рассказы ли Палласа определили маршрут Гумбольдта по Сибири, который он осуществит спустя шестнадцать лет.

Здесь следует вспомнить и ещё об одном событии, произошедшем в Берлине, которое имело громадное значение для российской ботаники. Выпускник Грейфсвальдского университета Карл Фридрих Ледебур, отправляясь в Дерпт, где должен был занять профессорскую кафедру, посетил величественного старца. Об этой встрече Ледебур написал спустя тридцать лет: «Когда в 1810 году мною наконец, было получено приглашение работать в России, я воспользовался знакомством со знаменитым Палласом, жившим в то время в Берлине, чтоб получить от этого многоопытного мужа различные сведения о стране. С дружеским участием отнесся он к моим стремлениям, надеждам и даже написал несколько рекомендательных писем в Россию».

Как пишет А. К. Сытин, «личная встреча зачинателя и завершителя “Российской флоры” состоялась». Осуществилась связь времен, но это уже другая история.

Недолгой была жизнь Палласа в Берлине. Он скончался через год после возвращения 8 сентября 1811 года на руках своей дочери. Его похоронили в Берлине на Гальском кладбище. Тихая могила зарастала бурьяном и забвением. Но в 1852 году по инициативе академиков Миддендорфа и Шренка на деньги, собранные среди академиков Петербургской и Берлинской Академий, на месте погребения был воздвигнут памятник со следующей эпитафией:

Petrus Simon Pallas

Berolinensis

Academicus Petropolitanus,

multas per terras jactatus,

ut naturam indagaret,

hic tantum requiescit.

Titulus ad ipso conscriptus.

Academiae Scientiarum

Berolinensis et Petropolitana conjunctae.

D C C C L II[9]

К этому можно было бы добавить только слова императора Павла I в рескрипте Палласу от 25 марта 1797 года: «Я вполне уверен, что автор “Российской Флоры” везде употребил своё время на исследования и открытия, полезные человечеству».

История расставила по своим местам и Палласа, и Лаксмана, и оба они, несмотря на всю несхожесть своих стремлений, противоречия и, может, вражду, создали узор в бесконечном орнаменте истории российской ботаники.

Gentiana grandiflora Laxm.