С.М. Фалькович (Москва) Польский вопрос во взаимоотношениях России, Австрии и Пруссии накануне и в период восстания 1830–1831 гг. в Королевстве Польском

С.М. Фалькович (Москва)

Польский вопрос во взаимоотношениях России, Австрии и Пруссии накануне и в период восстания 1830–1831 гг. в Королевстве Польском

После Венского конгресса 1815 г. Россия, Австрия и Пруссия, три континентальные державы, крепко спаянные общим «грехом» – разделами Речи Посполитой, были вынуждены вести общую скоординированную политику в польском вопросе, так как каждая из них понимала, что любое потрясение в одной из частей Польши неминуемо приведет к взрыву в двух других. Это вынужденное единство осложнялось, однако, одним весьма существенным обстоятельством: по инициативе Александра I Королевство Польское получило в 1815 г. автономию и конституцию, и оно стало «бельмом в глазу» для австрийского и прусского монархов, опасавшихся «дурного примера». В 1831 г. русский посол в Вене Д.П. Татищев писал российскому вице-канцлеру К.В. Нессельроде об этих опасениях Австрии, для которой «Королевство Польское на протяжении 15 лет было источником постоянных тревог и беспокойства, тогда как могло бы служить связующим звеном между двумя империями, если они обе, в соответствии с замыслом императрицы Екатерины II, осуществленным в результате раздела 1794 г., выказали бы равную заинтересованность в том, чтобы их польские подданные отрешились от всякой мысли о политической независимости»[796]. В результате Австрия и Пруссия напряженно следили за развитием ситуации на польских землях, за действиями России и, как бы соперничая с ней, сами старались одновременно заигрывать с поляками.

Прежде всего, это относилось к политике Габсбургов, чьи действия в отношении Польши, в свою очередь, были объектом постоянного наблюдения как российской дипломатии, так и шпионов великого князя Константина Павловича, который вместе с сенатором Н.Н. Новосильцевым организовал в Королевстве Польском широкую агентурную сеть. В 1820-е гг. агенты постоянно доносили о настроениях поляков Королевства и Галиции, об их реакции на отношения России и Австрии. Когда в ноябре 1827 г. появились сообщения о передвижении австрийских войск на российской границе, в Варшаве заговорили о возможной войне между державами; агент писал, что почти каждый поляк, как военные, так и гражданские лица, желают этой войны. В другом агентурном сообщении в декабре того же года говорилось о подобных настроениях галицийских поляков: «Австрийское правительство старается в Галиции разными обнадеживаниями приклонить поляков к себе. Однако они, знавши недоброжелательство оного правительства к польскому народу, все то принимают не с охотою, а напротив того, если бы произошла война, как наивозможно усугубить свое старание, дабы Галиция присоединена была к Царству Польскому. О сем последнем и генерал Хлопицкий якобы рассказывал в доме отставного полковника Стшешевского с добавлением, что как только польское войско покажется в Галиции, то не ручается за то, чтобы весь тамошний народ не присоединился бы в помощь оному»[797]. Напряженность в отношениях сохранялась и в последующие годы: в марте 1829 г. агент подтверждал, что «в Галиции б?льшая часть молодых людей желает прибытия туда польского войска и с большой охотой готова тотчас определиться в оное; а немцев не любят и в их полках служить не хотят». О том, что галицийские поляки «очень желают» австро-русской войны, сообщалось и в октябре 1829 г.[798]. Что же касается поляков Королевства Польского, то они были заинтересованы в возможности территориальных приобретений в результате войны. Уже в донесении от ноября 1827 г. говорилось о «корысти», которую она могла бы принести Польше: многие рассчитывали, «что, может быть, и Величка присоединилась бы опять к Польше», имея в виду соляные копи. А в мае 1829 г. в Варшаве распространился слух, будто царь послал Красиньского к австрийскому императору «с предложением, чтобы соляную копальню в Величке отдал Царству Польскому, а ежели на то не согласится, тогда будут употреблены меры к присоединению оной копальни по-прежнему к Польше. Каковым известием здешние жители чрезвычайно довольны и отзываются, что если бы по сему случаю произошла война с Австрией, то все поляки, даже и обремененные старостью, с большой охотой пойдут на войну для приобретения своей земли и соляной копальни»[799].

Отзвуком пропаганды, которую австрийское правительство вело в Галиции, явились толки о причине военных приготовлений, о том, что «австрийский император желает восстановить Польшу паки особенным государством и утвердить на троне независимого короля». В Кракове австрийцы распустили «слух, что монархи согласились, дабы в Польше восстановить независимого короля», и «на таковую достойность» Россия предлагала великого князя Константина, Пруссия – принца Фридриха, второго сына короля, а Австрия – эрцгерцога Карла или герцога Рейхштадтского, сына Наполеона. Выдвижение последней кандидатуры в качестве главы «малого Царства Польского» было особенно удачным ходом Вены, так как отмечалось, что галицийские поляки «имеют привязанность» к «Орлёнку»[800]. По агентурным данным, полякам внушалось, «что австрийский император желает видеть Польшу независимую ни от кого, и в то же время даже готов будет присоединить к оной Галицию». В Варшаве говорили даже, будто австрийский монарх «намерен Королевства Венгерское и Галицийско-Лодомерийское сообщить вместе и писал к государю императору Николаю Павловичу о присоединении к тому и Царства Польского для образования одного государства». Агент отмечал, что при «разглашении» подобных сведений «немцы стараются выведывать поляков, как они думают»[801].

То, что Вена старалась исследовать общественное мнение в Галиции и в Краковской республике, а также воздействовать на него, было несомненным, и слухи, о которых сообщалось в агентурных донесениях, подкреплялись также свидетельством российских дипломатов. Позже, уже в 1831 г., Татищев писал в Петербург о результатах австрийской политики заигрывания с поляками в Галиции: «Хотя венский двор и старался завоевать симпатии крупных землевладельцев Галиции, он преуспел в этом лишь отчасти, и до сих пор жители этой провинции в большей степени являются поляками, нежели австрийцами»[802]. Тем не менее часть галицийского общества была лояльна Габсбургам и даже связывала с ними надежды на воссоединение польских земель. Так, летом 1829 г. на балу в Ланьцуте, в имении графа Альфреда Потоцкого, гости из числа «австрийских патриотов» провозгласили тост: «Пусть благоденствует Королевство Польское под державой императора австрийского!». В июне 1830 г. сообщалось о приезде в Королевство Польское из Кракова графа Париса, который «в своих разговорах, касающихся здешнего правительства, очень невоздержан, все хулит, что только относится к Царству Польскому и России, а чрезмерно хвалит Австрию» и «также говорит, что австрийские жители гораздо благополучнее противу здешних»[803].

Поскольку в глазах галицийских поляков Россия была таким же захватчиком польских земель, многие из них, особенно военные, в начале 1829 г. откликнулись на призыв формировать легион для участия в русско-турецкой войне на стороне турок. В то же время другая часть галицийского общества надеялась, что Россия, возродившая имя Польши и создавшая автономное польское государственное образование, сделает дальнейшие шаги по пути собирания польских земель. Поэтому, например, Пониньский и другие молодые галицийские поляки радовались военным успехам России, пили шампанское за здоровье «победителя турков короля польского», когда же прошел слух о поражении русских в Турции, жители Галиции об этом «весьма сожалели»[804]. Молодой князь Пониньский, упоминавшийся в агентурных донесениях, был сыном богатого помещика. Сообщалось, что он «австрийцам даже в глаза говорит, что они в Галиции только гостями, и просит Бога, дабы как наискорее польское войско вступило туда, то все молодые люди тотчас по его вызову присоединятся к оному». Агент писал также, что Пониньский, «имея большую склонность к государю императору Николаю Павловичу и Е.И.В. Цесаревичу, не дает ни немцам, ни полякам произнести ни одного оскорбительного слова против высочайших особ и очень доброжелателен здешнему правительству, к чему и прочих молодых людей старается он склонять». Согласно донесению в марте 1829 г., польская молодежь в Галиции пела песни, «обидные» для австрийского правительства, а в октябре сообщали о появлении приклеенного к дверям портрета царя с подписью под ним: «тот есть и будет действительным королем польских народов»[805].

Агенты особенно красочно расписывали популярность российского императора среди поляков Галиции в связи с событиями весны-лета 1829 г. – подготовкой и проведением в Варшаве коронации Николая I. Еще в апреле сообщалось, что известие о предстоящей церемонии «во всех поляках учинило большую радость», а на раздражение немцев по этому поводу они отвечали «трогательными словами». Тогда же поляки Краковской республики выразили желание, «чтобы та часть Польши воспользовалась участием в коронации царя польского, склонили свой Сенат к высылке депутации к государю императору с испрашением такового удостоения для краковских жителей и с нетерпением ожидают на то Высочайшего его разрешения». О стремлении многих поляков из Кракова и Галиции принять участие в торжествах сообщалось в мае 1829 г., а когда галицийские поляки узнали о прибытии в Варшаву Николая I «в вожделенном здравии и имеемой быть коронации […] будучи все вообще чрезвычайно сим обрадованы, с усугублением своей благодарности монарху как наискорее стали выезжать в Варшаву». «Коронация Е.И.В. на царя польского учинила в поляках австрийской Галиции чрезвычайно хорошее впечатление», – писал агент в июне, а два месяца спустя агентура констатировала, что «галицийские помещики из поляков от времени бывшей здесь коронации сделались противу прежнего более доброжелательными к здешнему правительству, прославляют государя-императора Николая Павловича»[806].

То, что поляки Галиции «по случаю коронования государя императора на царя польского» желали ему «долгоденствия», служило своего рода демонстрацией против австрийцев, которым факт коронации был неприятен. Как сообщал агент, поляки, заметив это, специально говорят в общественных местах между собой о коронации «с восхищением, а с немцами с высокомерием, называя государя императора Николая Павловича своим царем, и в шутках спрашивают немцев: Долго ли еще думают гостить в польском крае?» На этой почве доходило до серьезных конфликтов: во Львове, говорилось в донесении в июле 1829 г., «наипаче в таких компаниях, где бывают немцы, поляки пьют за здоровье царя польского; а на данном помещиком Дверницким бале […] когда во-первых начали пить за здоровье, то молодые люди громко закричали: многие лета тому монарху, который паки образовал польскую корону; за что немцы, очень рассердившись, жаловались галицийскому губернатору князю Лобковичу, а помещики из поляков тому смеялись»[807].

Таким образом, польский фактор осложнял взаимоотношения России и Австрии, становился основой определенного соперничества между ними. Что касается роли этого фактора в русско-прусских отношениях, то здесь было меньше ярких проявлений, прежде всего потому, что прусские власти осуществляли более жесткую политику, не пытаясь заигрывать с польскими подданными короля. Правда, и тут не обходилось без слухов. Так, по сообщению агента в мае 1830 г., «в лучших домах» Варшавы говорили, что «на основании каких-то условий между высочайшими дворами российским и прусским имеет быть Великое кн яжество Познаньское присоединено к Царству Польскому». А имя эрцгерцога Фридриха упоминалось среди имен претендентов на престол будущего независимого польского государства[808].

Несмотря на наличие противоречий, Россия, Австрия и Пруссия имели гораздо больше объединяющих их факторов, и на первом месте стояла необходимость пресечения всякой «крамолы». В этой сфере наблюдалось тесное сотрудничество. Больше всего беспокоила активность молодежи, тем более, что она была очень подвижна: молодые поляки постоянно ездили через границы для обучения в том или ином университете одной из трех держав, они участвовали в действовавших там польских и немецких молодежных организациях. Братство польских буршей существовало во всех университетах и руководствовалось едиными правилами: в 1821 г. в Кракове варшавский статут Братства был подписан представителями молодежи обеих польских столиц. Созданное поляками в Пруссии молодежное общество «Полония» поддерживало тесную связь с Королевством Польским: в частности, для редактирования статута Общества в Берлин и Вроцлав ездил депутат варшавского сейма и один из лидеров либеральной оппозиции В. Немоёвский. Канцелярия сенатора Новосильцева с 1822 г. вела постоянную переписку с берлинской полицией о «происках» студентов прусских университетов, в которых участвовала и молодежь из Королевства Польского. А в 1826 г. прусские власти сообщали в Варшаву о состоявшемся во Вроцлаве суде над членами Общества польской молодежи: студенты, аудиторы, доктора, профессора получили сроки от 15 лет тюремного заключения за «государственную измену»[809]. Между Варшавой и Берлином обсуждались и вопросы борьбы с «иллюминатством», в частности, речь шла о тайном обществе под литерами «P. K.», вызывавшем подобные подозрения[810].

Угроза революции стала в это время в Европе весьма актуальной, и континентальные державы сплотили силы в противодействии ей. Польша могла стать горячей точкой, и нужно было постоянно об этом помнить. Особенное напряжение возникло, когда в июле 1830 г. произошла революция во Франции. 8(20) августа 1830 г. Татищев сообщал из Вены в Петербург, что император Франц I дал аудиенцию, на которой посоветовал российскому правительству лучше следить за Польшей, так как «поляки по своему характеру беспокойны и любят подражать тому, что происходит во Франции»[811]. Предвидение австрийского монарха нашло подтверждение уже через три месяца: 29 ноября 1830 г. в Варшаве вспыхнуло восстание. Оно положило конец планам Николая I отправить войска на подавление французской революции и парализовало «перед лицом опасности в Польше» военные возможности Пруссии и Австрии, стремившихся не позволить Франции объединиться с революционной Бельгией. Этот факт засвидетельствовали российские дипломаты в Лондоне[812], посол же в Париже К.О. Поццо-ди-Борго увидел в создавшейся ситуации подтверждение исторической миссии России в Европе. Он писал Нессельроде 25 октября (6 ноября) 1830 г.: «Признав очевидным, что Королевство Польское явилось очагом организованного вооруженного восстания, что никакими благодеяниями, строгостями или благоразумными мерами невозможно было умиротворить людей, считавших делом чести нас предать, следует счесть за счастье, что это зловредное семя произросло, когда у императора еще было время искоренить его наперекор своим врагам. Мы никогда еще не были так свободны от внутренних трудностей, как сейчас; монархическая Европа справедливо видит в нас свою опору, а революционная Европа – главное препятствие к осуществлению своих гнусных замыслов»[813].

Власти Австрии и Пруссии так же воспринимали Россию и оказали ей поддержку. Польские повстанцы в расчете на посредничество Габсбургов и Гогенцоллернов направили в Вену и Берлин своих представителей, но Пруссия не приняла генерала К. Княжевича, и царь был «удовлетворен» «намерением Его Величества короля прусского не принимать этого офицера в качестве посредника и отвергнуть любое ходатайство». В мае 1831 г. прусский король отказался встретиться с другим посредником – Т. Мостовским, бывшим министром Королевства Польского; он повелел также не переводить в Польский банк в Варшаве деньги для помощи восстанию. Прусское правительство приказало визировать в российской миссии в Берлине паспорта желающих поехать в Королевство. Прусский генеральный консул в Варшаве Ю. Шмидт был отозван по предложению царя. России стали передавать перлюстрированные прусской полицией письма, касающиеся польских дел. В этой связи 27 декабря 1830 (8 января 1831) г. Нессельроде просил российского посла в Берлине Д.М. Алопеуса заявить о том, «сколь император признателен прусскому правительству за его неизменную готовность передавать все имеющиеся у него сведения по польским делам». Еще раньше вице-канцлер, благодаря за информацию, излагал план пресечения контактов восставшей Польши с внешним миром, направленный на то, чтобы «нейтрализовать» ее влияние на другие страны. Суммируя все действия Пруссии в этом направлении, Алопеус с удовлетворением констатировал, что «со всякой снисходительностью в отношении Польши будет покончено»[814].

В августе 1831 г. Министерство полиции Пруссии представило временному поверенному России в Берлине Ф.П. Мальтицу для пе редачи командующему русской армией И.Ф. Паскевичу данные о подготовке польскими повстанцами диверсии в тылу русских войск, сосредоточенных у Варшавы. Планировалась атака со стороны Августова, за этим должны были последовать созыв всеобщего ополчения и возбуждение «волнений в Самогитии и Литве». По сведениям прусского министерства, в подготовке «заговора» участвовали видные поляки из Августовского округа и местные власти. Подозрения падали также на офицеров польских корпусов под командованием генерала Ю. Хлопицкого, которые перешли прусскую границу и были интернированы. Прусское правительство разрешило генералу и ряду старших офицеров поехать к морю на лечение, остальные же прошли карантин, но остались вблизи границы, хотя местная администрация настаивала на их перемещении вглубь прусской территории, так как опасалась, что они вновь примут участие в вооруженной борьбе в соседних с Пруссией провинциях. Мальтиц считал, что в этом вопросе прусское правительство поступило «неосторожно»[815], тем более что еще в феврале-марте 1831 г. посол в Берлине получил из Петербурга указание строго следить за теми, кто перебрался в Пруссию из Королевства Польского. Особое внимание следовало обратить на «главарей» и активных деятелей восстания. «Если прусское правительство, – говорилось в инструкции послу, – примет энергичные меры для задержания этих лиц в момент их перехода на территорию Пруссии и установит за ними строгое наблюдение вплоть до решения их участи нашим августейшим государем, оно окажет нам одну из тех услуг, которые все правительства, являющиеся поборниками общественного порядка и заинтересованные в сохранении социальных устоев, должны оказывать друг другу». Указывалось, что расходы на проведение этих «временных мер» возместит российское правительство; послу предписывалось прислать в Петербург список задержанных прусскими властями, в соответствии с ним царь должен будет указать тех, выдачи которых следует требовать у Пруссии. Подчеркивалось, что берлинское правительство само «заинте ресовано в том, чтобы преступление не осталось безнаказанным и главные вдохновители польской революции оказались не в состоянии возобновить свои преступные происки ни в Польше, ни в других странах»[816].

Пруссия, действительно, очень хотела, чтобы угроза распространения революционной борьбы польского народа была ликвидирована как можно скорее. Поэтому она помогала России, однако эту помощь старалась не афишировать. Так, например, когда в апреле 1831 г. возникла необходимость воспользоваться находившимся на прусской территории Торуньским мостом для переправы русских войск через Вислу, командовавший ими генерал И.И. Дибич через посла Алопеуса просил разрешения короля. Эту просьбу поддержал и сам царь, поставивший вопрос о закупке в Пруссии провианта для армии. Фридрих Вильгельм III в просьбе отказал, но позволил соорудить понтонную переправу. 8 мая 1831 г. Дибич писал Нессельроде: «король не будет препятствовать постройке в его владениях моста, который надлежит затем отправить вверх по Висле до того места, где нам будет угодно его навести, но желает, чтобы все это производилось частным образом и без участия правительства. Что касается продовольствия, то его величество не только позволяет нам производить любые закупки, какие мы сочтем нужными, но и приказал государственным чиновникам оказывать нам содействие и даже отпускать нашим комиссарам с королевских складов наличествующее там зерно. Эти ответы не оставляют желать лучшего и полностью соответствуют союзным и дружеским отношениям, столь счастливо существующим между двумя государствами. Сверх того, берлинский кабинет официально подал нашему посланнику надежду, что откажется от взимания транзитных пошлин с зерновых хлебов, предназначающихся для армии и вывозимых из наших портов на Балтийском море»[817]. В результате в сооружении понтонного моста, представленном в качестве постройки сруба для складских помещений, помогли прусские военные инженеры, а чиновники содействовали созданию в Пруссии основной продовольственной базы для русской армии. Правда, местные власти не всегда относились к русским доброжелательно: это проявилось, в частности, в позиции обер-президента ландтагов Западной и Восточной Пруссии Г. Шёна, который заявил протест по поводу нарушения русскими войсками государственной границы Пруссии и потребовал удалить с прусской территории продовольственные склады. Установленные в связи с эпидемией холеры санитарные кордоны на границе препятствовали доставке закупленного для русских войск продовольствия, и Дибич, отмечая в письме к Алопеусу это «большое стеснение», просил для его облегчения, учитывая обстановку на местах, добиваться вмешательства прусского министерства. Чтобы достичь результата в этом вопросе, Нессельроде предписывал Мальтицу использовать все тот же аргумент заинтересованности Берлина в скорейшем подавлении польского восстания, которое «грозило безопасности Пруссии не в меньшей степени, чем России». И аргумент этот был услышан: Алопеус сообщал, что хотя карантины введены по просьбе жителей и не могут быть отменены, но прусские власти будут «держать открытыми, насколько это возможно, пути сообщения с российскими войсками в Польше»[818].

Столь же заинтересованной в скорейшей ликвидации «польского мятежа» была и Австрия. Она также шла в этом навстречу России, но в еще большей степени, чем Пруссия, старалась при этом не компрометировать себя сотрудничеством с царизмом в глазах европейской общественности. Благодаря искусно проводившейся венским двором политике заигрывания с поляками, известная часть польского общества в Галиции связывала с Габсбургами свои надежды. Во время восстания подобные иллюзии возникли и в определенных кругах Королевства Польского: это касалось верхушки общества – ряда крупных государственных деятелей, чиновников и политиков, магнатов, имевших земельные владения в Австрийской империи. Разочаровавшиеся в своих расчетах на царя, они видели в Габсбургской монархии опору, фактор влияния как на царизм, так и на западный мир. По свидетельству Татищева, эти польские политики с самого начала восстания старались «заручиться сочувствием и расположением Австрии, прекрасно понимая, что любая материальная помощь может поступить в Польшу лишь от венского двора и что симпатии либералов всех других стран останутся бесплодными, если Австрия не поддержит дело поляков. Были использованы, – писал посол, – все средства для достижения такого результата: усилия польских агентов в Лондоне и Париже, неблаговидная деятельность г-на Талейрана, волнения, возбужденные в среде венгерского дворянства, следовавшие одна за другой миссии Прушиньского, Ельского, Вонсовича и переписка, осуществлявшаяся через посредство князя Константыя Чарторыского». Подчеркивая, что «все эти интриги не приводили ни к чему, кроме постоянных отказов со стороны Австрии», Татищев отмечал неизменную готовность австрийских союзников «делиться» с русскими информацией о предпринятых поляками шагах. Более того, обычно контакты польских эмиссаров с австрийскими властями осуществлялись под контролем русских дипломатов при венском дворе[819].

Так, когда в начале 1831 г. из Королевства Польского в Австрию направились президент Польского банка граф Л. Ельский и полковник А. Боянович, Татищев озаботился тем, чтобы не допустить их в Вену, но содействовал их контакту с помощником австрийского канцлера князя К. Меттерниха и из первых рук узнал о том, чт? умеренная часть польского революционного правительства хотела передать канцлеру и императору Францу I. Предлагая Габсбургам занять престол будущего польского государства, поляки в то же время были готовы подчиниться Николаю I, но на определенных условиях, заключенных при посредстве Австрии и гарантированных ею. Узнал Татищев и о совете, который был дан польским эмиссарам от имени австрийского монарха, – безоговорочно подчиниться законному государю; об этом Меттерних сообщил также непосредственно в Петербург. Таков же был результат встреч Меттерниха с племянником А. Чарторыского А. Замойским, привезшим в Вену письмо от дяди. О содержании письма канцлер сообщил Татищеву: поляки соглашались подчиниться власти царя, если Вена гарантирует сохранение конституции Королевства Польского и «всех постановлений Венского конгресса, касающихся Польши и провинций, некогда в нее входивших»; предлагалось созвать «специальный конгресс по польским делам» с участием России, Пруссии и Австрии. Меттерних ответил на это, повторив совет императора Франца I полякам – сложить оружие и «положиться на милость» Николая I. Он «любезно вручил» Татищеву запись своих бесед с А. Замойским, из которых явствовало, что вначале Замойский «надеялся добиться от Австрии обещания в ходе дальнейших событий поддерживать идею полной независимости Польши, […] позже он уже ограничился просьбой о ее добрых услугах в вопросе о предоставлении безусловной амнистии, а также о применении в интересах Польши постановлений Венского трактата и сохранении в действии конституционной хартии и воинского устава с подтверждением воинских званий и наград, пожалованных после ноября месяца» (то есть уже во время восстания). «Когда и эта вторая просьба, – сообщал Татищев Нессельроде, – была решительно отклонена по причине тех дружеских чувств, которые император Франц питает к нашему августейшему государю, граф Замойский принужден был в конечном счете удовольствоваться […] письмом, адресованным ему князем Меттернихом, где говорится, что коль скоро лица, руководящие делами в Варшаве, взывают к человеколюбию е. и. и к. апостолического в-ва, то единственный совет, который он может им дать, – это немедленно изъявить покорность и полностью положиться на великодушие государя».

Меттерних не только держал Татищева в курсе всего, что слышал от Замойского, но и привлек посла к организации передачи ответа на письмо Чарторыского. Замойский настаивал на письменном ответе, доказывая, что «слово примирения» должно исходить от Австрии, «ибо совет покориться может возыметь действие лишь в том случае, если будет дан ею». «Канцлер счел нужным прислушаться к этим соображениям, – писал Татищев. – Но дабы показать полякам, что любое сообщение, сделанное ими венскому кабинету, рассматривается здесь лишь после того, как о нем поставлено в известность наше правительство, и что, даже предпринимая усилия для прекращения бессмысленного кровопролития, император Франц не согласится ни на какой шаг, способный ущемить суверенные права нашего августейшего государя или поколебать его дружеские чувства к нему, князь Меттерних предложил, чтобы граф Замойский посетил по пути нашу штаб-квартиру и чтобы его сопровождал туда один из сотрудников посольства». Татищев согласился с этим, так как счел выгодным продемонстрировать повстанческому правительству тесный союз российской и австрийской монархий. К тому же, подчеркивал посол, император Франц «так горячо желал, чтобы его ответ был быстро и надежным способом доставлен в Варшаву и послужил свидетельством его деятельного человеколюбия, что отказаться облегчить графу Замойскому возвращение в Варшаву означало бы с моей стороны не проявить должного внимания к желаниям е. и. и к. апостолического в-ва, которому мы стольким обязаны»[820].

Позицию австрийского двора высоко оценил Николай I. Татищеву было велено благодарить императора Франца I за «новые свидетельства предупредительных и дружеских намерений австрийского правительства» и «в полной мере выразить чувство признательности», которое вызвало у царя «столь благородное и деликатное поведение». Особенно отмечались действия императора, связанные с письмом Чарторыского, и принятое им решение, «которое должно было показать мятежникам, сколь тщетны и беспочвенны питавшие их надежды на поддержку и сочувствие Австрии»: тем самым австрийский монарх «явил миру доказательство лояльности своей политики», а царю дал «свидетельство дружбы», чем тот был «бесконечно тронут». О «предупредительных и дружественных действиях Австрии» российская сторона говорила также в связи с решением Вены в ответ на просьбу Дибича о закупке в Галиции провианта для русской армии предоставить в его распоряжение австрийские военные магазины. Подчеркивалось, что это «услуга, важность которой в полной мере оценивается» российским монархом[821]. Царское правительство придавало большое значение и «услугам» Австрии на международной арене. Так, австрийский кабинет передал русскому послу копии писем «польских агентов», действовавших в Лондоне. Находившийся там А. Валевский сообщал в Вену через А. Чарторыского о том, что Ш.М. Талейран якобы обсуждал с австрийскими дипломатами в Лондоне П.А. Эстергази и И. Вессенбергом план урегулирования русско-польских отношений. Меттерних опроверг это сообщение, а когда Франция затеяла организацию совместного демарша послов западных стран в Петербурге с требованием «сохранить политическое существование Королевства Польского», он заявил французскому представителю в Вене, что для демарша нет законной основы, так как акты Венского конгресса не гарантировали внутреннего устройства Королевства. «Этот ответ, – писал Нессельроде Татищеву 27 марта (8 апреля) 1831 г., – не оставляет желать ничего лучшего» и представляет собой «свидетельство дружбы и доверия к России»; в «прискорбных обстоятельствах» польского восстания, подчеркивал он, «ничто не могло бы лучше утешить императора, чем постоянно получаемые им от своих союзников свидетельства чистосердечной и искренней дружбы, а также полезное содействие, которое он находит с их стороны, – содействие, тем более ценное, что оно носит совершенно добровольный характер». Рассчитывая, что демонстрация дружбы и сотрудничества трех держав в борьбе с польским восстанием произведет соответствующее впечатление на правящие круги и общественность стран Западной Европы, Нессельроде разослал российским дипломатическим представителям в Париже, Лондоне и Вене послания одинакового содержания; находившиеся там сведения послы должны были использовать «для внесения ясности в ошибочные суждения», являющиеся результатом «недоброжелательства общественного мнения» западных стран. Нарисованную в послании картину успехов русской армии в Королевстве Польском дополняла характеристика взаимоотношений России, Австрии и Пруссии на фоне польского восстания: «…предупредительные меры, принятые в Австрии и Пруссии, чтобы нейтрализовать последствия мятежа, продолжают неукоснительно соблюдаться. В этих сложных обстоятельствах берлинский и венский кабинеты постоянно выказывают императору свидетельства своей просвещенной политики и искренней дружбы. Оба кабинета единодушно отклонили попытки добиться их заступничества перед нашим двором, предпринятые эмиссарами варшавского правительства. Оба ответили, что единственный путь спасения, открытый для мятежников, состоит в безусловном подчинении воле их законного государя»[822].

Известие о взятии Варшавы царскими войсками в начале сентября 1831 г. союзники России встретили с удовлетворением, о чем свидетельствовало письмо Франца I с поздравлением по случаю победы над «бунтовщиками»[823]. Но изменение военной ситуации способствовало рождению новых проблем, сказывавшихся на отношениях России с Австрией и Пруссией. Татищев, которого Меттерних по-прежнему снабжал информацией, на основании показанных ему сообщений австрийских дипломатов из Берлина пришел к выводу, что Пруссия опасается впечатления, произведенного взятием Варшавы на российские власти, «которое отнюдь не будет служить сохранению мира в Европе». По мнению прусских политиков, «Россия, избавившись от затруднений, вызванных восстанием в Польше, пожелает дать понять Франции, что источником всего зла в Европе является Июльская революция, и постарается вовлечь в такую политику Пруссию и Австрию в гораздо большей степени, чем того требуют интересы и позволяют возможности этих двух стран». Через австрийского посла в Берлине прусское правительство извещало Вену о своей обеспокоенности в связи с такой тенденцией российской политики и предупреждало о том, «как опасно было бы продемонстрировать Европе слишком большую уступчивость в отношении требований России в польском вопросе»[824].

В то время как Пруссия стремилась избежать обострения отношений с Францией, французский кабинет вместе с английским собирались выступить посредниками в защиту участников польского восстания, а французская оппозиция во главе с М. Лафайетом настаивала, чтобы премьер-министр Франции Ф. Себастиани потребовал от Пруссии пропуска в Польшу конвоев с оружием и боеприпасами для повстанцев. И хотя Себастиани на это не пошел, тем не менее нелегальный провоз оружия через прусскую и австрийскую территорию имел место[825]. Наряду с этим вставала проблема массового проникновения туда польских повстанцев. Еще в феврале 1831 г. после разгрома под Варшавой польских вооруженных сил прошел слух, что остатки армии будут пробиваться через Пруссию, в связи с чем последняя сосредоточила на границе войска под командой генерала А.В. Гнейзенау[826]. В апреле 1831 г. возникла перспектива вступления в Галицию польского корпуса генерала Ю. Дверницкого, и австрийский император дал приказ «войска польские, кои решатся перейти границу, обезоружить и выдать со всем оружием и лошадьми» русскому военному командованию. Но так как австрийские войска были растянуты по всей границе, то существовало опасение, что поляки, оказав сопротивление, смогут прорваться обратно на территорию Российской империи, и потому было решено завлечь их подальше от границы, за Тернополь, чтобы успеть собрать силы и затем, приведя «в точное исполнение» приказ императора Франца I, «удовлетворить обязанностям, налагаемым на него союзом и дружественными отношениями с Россией». «Дружественное отношение» Австрия проявила также, не предъявив России претензий за то, что русская армия, преследуя повстанцев, нарушила границу: Меттерних даже сожалел, что войска под командованием генерала Ф.В. Ридигера не потеснили поляков еще сильнее. Он передал российским союзникам сведения о численности интернированного корпуса Дверницкого на момент его разоружения и обещал представить поименный список польских офицеров. Для последних был создан лагерь в Линце, неподалеку, в горном городке Штайер, поместили Дверницкого, который оправдывал свое вторжение на австрийскую территорию угрозой окружения его корпуса войсками Ридигера[827].

Интернированные в Галиции повстанцы не переставали беспокоить царское правительство, вызывали подозрения и опасения. Николай I еще в начале 1831 г. высказывал недовольство в связи с намерением венского правительства выдать А. Чарторыскому австрийский паспорт, если бы он вышел из состава повстанческого правительства в Варшаве и эмигрировал в Австрию; при этом российскому двору было обещано, что за князем будет установлено наблюдение полиции и, в соответствии с австрийскими правилами по отношению к «польским изгнанникам», он будет находиться «в распоряжении» российского императора. Однако царь иначе смотрел на «изгнанников» и через Татищева передал требование венскому кабинету: «чтобы совсем не выдавали паспортов – и никому; чтобы, напротив, выдали нам всех, кто стал бы искать убежища в Австрии». Подчеркивалось, что среди таких эмигрантов могут быть «польские инсургенты», и, выдав им паспорта, австрийское правительство столкнется с проблемой выдачи России людей, въехавших в империю Габсбургов на законном основании. «Это, несомненно, – писал Нессельроде Татищеву, – было бы противно чувству справедливости и деликатности императора Франца, в то время как наш августейший государь […] не смог бы, со своей стороны, отказаться от требований выдачи означенных лиц»[828].

В корпусе Дверницкого находились польские офицеры, дезертировавшие из австрийской армии, а также примкнувшие к повстанцам галицийские помещики, по отношению к которым Татищев хотел добиться от австрийского правительства применения «антиэмиграционных мер» и установления постоянного надзора. Он сообщал о недовольстве населения Галиции разоружением корпуса и переслал в Петербург полученные через Ридигера «Заметки и сведения о настроениях жителей Галиции», составленные подполковником австрийской армии графом Карачаем. В «Заметках» говорилось об активном участии галицийской шляхты в «польской революции» и «бесчисленной помощи», оказываемой «армии мятежников». Автор видел в польском национальном движении большую угрозу для Австрийской империи, опасаясь, в частности, его революционизирующего влияния на Венгрию, «где стремление к независимости вследствие соседства с беспокойной нацией легко может найти опасных поборников». В самой Галиции, объяснял он, поляки не выступают, так как, в соответствии с концепцией А. Чарторыского, питают надежды на восстановление Польши при поддержке Австрии; эту концепцию разделяет гражданский губернатор Галиции князь А.Л. Лобковиц, который, ложно понимая «истинные интересы Австрии», считает «естественным» и полезным для нее создание между «северным колоссом и Германией» буферного польского государства. По словам Карачая, Лобковиц не предпринимает никаких мер против тех, кто в Галиции помогает «мятежникам», так как боится спровоцировать взрыв в провинции; к его мнению прислушиваются в Вене, и потому необходимо раскрыть глаза правительству на то, что происходит под началом губернатора, разоблачить «пороки и беспечность его тамошних чиновников, б?льшая часть которых – галицийцы, считающие себя поляками, – разделяет их преступные устремления». Автор «Заметок» рассчитывал на влияние российского двора и одновременно давал ему рекомендации: он предлагал, чтобы царь объявил широкую амнистию повстанцам, так как это «произвело бы очень хорошее впечатление на всю Европу», а на будущее советовал изолировать польскую молодежь от французского влияния и обеспечить ее образование в России.

Пересылая Нессельроде «Заметки» Карачая, Татищев сообщал и свои наблюдения «о возбуждении умов в Галиции», о создании во Львове «распорядительного комитета», а в Тернополе «подкомитета», которые готовили восстание на Волыни и в Подолии. Он подчеркивал, что нет контроля за приезжими, что чины местной администрации и полиции попустительствуют этой деятельности, не скрывая «своей преданности делу мятежников», и информировал российского вице-канцлера, что, добиваясь от Меттерниха отставки Лобковица, получил заверения о передаче функций гражданского и военного губернатора эрцгерцогу Фердинанду. «Хорошо известные взгляды этого принца и его твердый характер, – писал Татищев, – являются гарантией усердного и полноценного исполнения им предписаний своего государя, касающихся изоляции польских революционеров и надзора за административными и полицейскими мерами, которые для этого потребуются. Поскольку австрийское правительство решилось последовать примеру Пруссии и установить на границе с Королевством санитарный кордон, ему будет проще предупреждать происки и частые сношения бунтовщиков с галичанами»[829].

Аналогичные неприятные для России проблемы возникали и в Пруссии. По сведениям Нессельроде, в Мемеле население симпатизировало повстанцам, им продали и даже дали даром порох, тогда как русские войска получили отказ на просьбу продать боеприпасы. Российский вице-канцлер поручил послу Алопеусу обратиться к прусскому правительству: «Оно само, – писал он, – должно будет признать, насколько настроение и поведение жителей Мемеля […] противоречит интересам сохранения общественного порядка в Пруссии и отношениям добрососедства между двумя странами, вследствие чего оно, без сомнения, поспешит принять необходимые меры, дабы пресечь столь преступные происки»[830]. Российское правительство беспокоил наплыв в Пруссию поляков из разбитых в Королевстве Польском повстанческих отрядов А. Гелгуда, Д. Хлаповского, Ф. Роланда, М. Рыбиньского. Их задержание и разоружение прусскими властями сопровождалось обязательством последних не выдавать повстанцев России. Между тем российский дипломат Ф.П. Мальтиц, заменивший в Берлине умершего Алопеуса, отметил в переданном ему списке поляков имена лиц, «своими преступлениями снискавших себе печальную известность», и опасался, что они могут избежать наказания, выехав на Запад. По его мнению, «прибытие целой толпы озлобленных неудачами мятежников, являющихся в глазах революционеров всех стран мучениками за дело, которое они осмеливаются называть делом свободы, не может не причинить больших неудобств Европе. Даже из своей далекой ссылки они будут подстрекать к новым беспорядкам в Польше». Еще летом 1831 г. Мальтиц требовал выдачи России военного снаряжения польских отрядов, вывезенных ими средств и самих участников восстания, но людей прусские власти выдать отказывались, ссылаясь на данные им обязательства. Они объясняли, что в противном случае не сумели бы арестовать и разоружить повстанцев, которые могли бы вновь двинуться в Литву. Поэтому, подчеркивал государственный секретарь правительства Пруссии И.П. Ансильон, решение прусских властей отвечает и интересам России. Он заверял Мальтица, что Пруссия сама заинтересована в том, чтобы передать России задержанных поляков, так как это «положит конец затруднениям правительства, оказавшегося перед выбором: или позволить этим лицам скрыться, или подвергнуть себя всем опасностям, которыми может угрожать польским провинциям монархии затянувшееся пребывание в стране этих возмутителей общественного спокойствия». А пока решено было переместить поляков в район Грауденца. Ансильон обещал, что прусские власти проверят их бумаги и вывезенные ими из Королевства денежные средства, а Мальтиц настоятельно просил обеспечить строгий надзор за ними и не выпускать из Пруссии без паспортов, выданных российским правительством или российским посольством в Берлине[831].

Несколько позже Мальтиц предпринял еще одну попытку добиться выдачи прусскими властями повстанцев. Речь шла о нескольких десятках поляков из числа подписавших 17 сентября 1831 г. в Закрочиме декларацию следующего содержания: «Нижеподписавшиеся, желая сохранить славу польского имени и разделить в настоящее время судьбу армии, не только не отрекаются от своих прошлых действий, но и подтверждают их своими подписями». Прусское правительство, отказывая в просьбе России, в данном случае ссылалась на русско-польскую конвенцию от 17(29) марта 1830 г. о взаимной выдаче дезертиров и уголовных преступников и прилагавшуюся к ней декларацию о лицах, обвиняемых в совершении политических преступлений, предусматривавшую, что «выдача каждого, обвиненного в политическом преступлении, должна производиться только по предварительной договоренности между двумя правительствами». Однако Мальтиц видел основную причину в другом: «Это нежелание прусского двора удовлетворить требования о выдаче, направляемые ему иностранными правительствами, объясняется его крайним опасением навлечь на себя упреки со стороны так называемой либеральной партии как в Пруссии, так и в других странах»[832].

С такой же позицией венского двора и с теми же причинами, ее обусловившими, российская дипломатия столкнулась, когда попыталась добиться выдачи личного состава корпуса Дверницкого. Нота Нессельроде, врученная австрийскому послу в Петербурге и содержавшая безапелляционное требование выдачи, осталась без прямого ответа. Австрийские власти вернули военное имущество – артиллерию, оружие, снаряжение, лошадей, но солдат, офицеров и самого генерала разместили в лагерях под охраной «до окончания борьбы между Россией и мятежным Королевством». «Затем, – писал Меттерних австрийскому послу при русском дворе, – его всероссийское императорское величество даст нам знать о своих распоряжениях относительно этих людей». Он подчеркивал, что польско-русский конфликт – это конфликт между «абсолютно разнородными сторонами», и потому Австрия не может занять позицию дипломатического нейтралитета; возможны лишь «пассивное поведение» и проведение мер «сдержанного характера», обязательные для «регулярного правительства» с формальной точки зрения, но если бы австрийский монарх руководствовался лишь «моральным побуждением, он немедленно выдал бы корпус Дверницкого России». Татищев пытался представить австрийскому кабинету опасность негативной интерпретации его отказа как акта предоставления убежища «злоумышленникам» и указывал на необходимость мер, которые могли бы «парализовать последствия симпатий большого числа жителей Галиции делу мятежников и лишили бы этих последних возможности еще питать надежды на поддержку в Галиции и на терпимое отношение австрийских властей к их преступным замыслам».

Данный текст является ознакомительным фрагментом.



Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

1830-1831 – Восстание в Польше

Из книги История России от Рюрика до Путина. Люди. События. Даты автора Анисимов Евгений Викторович

1830-1831 – Восстание в Польше Сильным ударом по престижу Николая I стало восстание в Варшаве в ноябре 1830 г. Царь был особенно оскорблен «неблагодарностью» поляков, которые имели больше привилегий, чем другие его подданные, но тем не менее «посмели» на сейме 13 января 1831 г.


Подавление польского восстания. 1830–1831

Из книги Императорская Россия автора Анисимов Евгений Викторович

Подавление польского восстания. 1830–1831 Сильным ударом по престижу Николая I стало восстание в Варшаве в ноябре 1830 года. Царь был особенно оскорблен «неблагодарностью» поляков, которые имели больше привилегий, чем другие его подданные, но тем не менее «посмели» на сейме 13


Глава 21 Восстание 1830–1831 гг.

Из книги Польша. Непримиримое соседство автора Широкорад Александр Борисович

Глава 21 Восстание 1830–1831 гг. Итак, польские историки, вовсю обличающие «четвёртый раздел Польши», не могут привести пример столь спокойного существования Польши за 15 лет, как в 1815–1830 гг.? Без рокошей, конфедераций, вторжений иностранных войск, «междусобойчиков» магнатов


Усмирение Польского восстания 1830–1831 гг.

Из книги История русской армии. Том второй [1812-1864 гг.] автора Зайончковский Андрей Медардович

Усмирение Польского восстания 1830–1831 гг. Николай Александрович Орлов,


§ 153. Польское восстание 1830–1831 и вопрос об Унии

Из книги Учебник русской истории автора Платонов Сергей Федорович

§ 153. Польское восстание 1830–1831 и вопрос об Унии Было уже указано, что возбуждение умов в Царстве Польском началось тотчас по введении в действие дарованной Александром I «учредительной хартии» (§ 146). Польские патриоты мечтали о восстановлении Речи Посполитой в ее старых


Тайное соглашение Австрии, Франции и Англии против России и Пруссии (3 января 1815 г.)

Из книги Том 1. Дипломатия с древних веков до 1872 гг. автора Потемкин Владимир Петрович

Тайное соглашение Австрии, Франции и Англии против России и Пруссии (3 января 1815 г.) Работа конгресса, задержанная упорной внутренней борьбой, не двигалась вперед. Тогда Талейран переменил тактику. Фран­ция была заинтересована не столько в том, против России чтобы


Польское восстание 1830 ― 1831 гг.

Из книги Том 1. Дипломатия с древних веков до 1872 гг. автора Потемкин Владимир Петрович

Польское восстание 1830 ? 1831 гг. История польского восстания может быть разделена на два периода. Первый период восстания от начала его, т. е. от 29 ноя­бря 1830 г. до 25 января 1831 г., когда постановлением Варшавского сейма император Николай был объяв­лен


Выступление Франции, Австрии и Англии по вопросу о польском восстании 1863 г.

Из книги Том 1. Дипломатия с древних веков до 1872 гг. автора Потемкин Владимир Петрович

Выступление Франции, Австрии и Англии по вопросу о польском восстании 1863 г. Наполеон III тотчас же повел оживленные переговоры с Австрией по польскому вопросу. Хотя, выступая с какими бы то ни было протестами по этому вопросу, Австрия, участвовавшая во всех трех разделах


Франция в период реставрации Бурбонов (1814–1830) и июльская революция 1830 г. Июльская монархия (1830–1848) (гл. 4–5)

Из книги История Франции в трех томах. Т. 2 автора Сказкин Сергей Данилович

Франция в период реставрации Бурбонов (1814–1830) и июльская революция 1830 г. Июльская монархия (1830–1848) (гл. 4–5) Классики марксизма-ленинизма Энгельс Ф. Закат и близость падения Гизо. — Позиция французской буржуазии. — Марке К. и Энгельс Ф. Соч., т. 4.Энгельс Ф¦ Правительство и


Часть 2. Ребелия 1830-1831 гг.

Из книги Польша против Российской империи: история противостояния автора Малишевский Николай Николаевич

Часть 2. Ребелия 1830-1831 гг.


31 МАРТА 1831 г. РАПОРТ ГРОДНЕНСКОГО ГУБЕРНАТОРА ВИЛЕНСКОМУ ВОЕННОМУ ГУБЕРНАТОРУ О ВООРУЖЕННОМ ВЫСТУПЛЕНИИ В ЛИДСКОМ И ОШМЯНСКОМ УЕЗДАХ ВО ВРЕМЯ ПОЛЬСКОГО ВОССТАНИЯ 1831 г.

Из книги Польша против Российской империи: история противостояния автора Малишевский Николай Николаевич

31 МАРТА 1831 г. РАПОРТ ГРОДНЕНСКОГО ГУБЕРНАТОРА ВИЛЕНСКОМУ ВОЕННОМУ ГУБЕРНАТОРУ О ВООРУЖЕННОМ ВЫСТУПЛЕНИИ В ЛИДСКОМ И ОШМЯНСКОМ УЕЗДАХ ВО ВРЕМЯ ПОЛЬСКОГО ВОССТАНИЯ 1831 г. Вчерашнего числа в 8 часов пополудни получил я по нарочной эстафете рапорт лидского земского


22 МАРТА 1831 г. УКАЗ НИКОЛАЯ I СЕНАТУ О НАКАЗАНИИ УЧАСТНИКОВ ПОЛЬСКОГО ВОССТАНИЯ 1831 г.

Из книги Польша против Российской империи: история противостояния автора Малишевский Николай Николаевич

22 МАРТА 1831 г. УКАЗ НИКОЛАЯ I СЕНАТУ О НАКАЗАНИИ УЧАСТНИКОВ ПОЛЬСКОГО ВОССТАНИЯ 1831 г. При самом начале мятежа, возмутившего Царство Польское, предвидя влияние оного на умы слабые, готовые увлечься мечтами законопротивными к нарушению спокойствия в губерниях, возвращенных


ОБ ОТНОШЕНИЯХ РОССИИ К ПАПЕ И ЕГО ПРИТЯЗАНИЯХ В ПОЛЬСКОМ ВОПРОСЕ, № 127, Москва, 11 июня

Из книги Польша против Российской империи: история противостояния автора Малишевский Николай Николаевич

ОБ ОТНОШЕНИЯХ РОССИИ К ПАПЕ И ЕГО ПРИТЯЗАНИЯХ В ПОЛЬСКОМ ВОПРОСЕ, № 127, Москва, 11 июня Мы говорили о притязаниях папистов иметь в Санкт-Петербурге свой аванпост в виде папской миссии. Они намереваются прислать к нам главнокомандующего для борьбы с Православием и имеют


Польская кампания 1830–1831 гг

Из книги Полководцы империи автора Копылов Н. А.

Польская кампания 1830–1831 гг Июльская революция во Франции 1830 г. побудила императора Николая послать Дибича в Берлин для переговоров с королем относительно совместных действий. Переговоры не увенчались успехом. Между тем успехи революции в Бельгии и просьбы


43 «Колиивщина» – восстание населения киевского, брацлавского и волынского воеводств в польском королевстве против польской шляхты, униатства и еврейских торговцев

Из книги Как бабка Ладога и отец Великий Новгород заставили хазарскую девицу Киеву быть матерью городам русским автора Аверков Станислав Иванович

43 «Колиивщина» – восстание населения киевского, брацлавского и волынского воеводств в польском королевстве против польской шляхты, униатства и еврейских торговцев «Колиивщина» – к этому восстанию примкнули гайдамаки. Оно происходило в 1768 году на территории польских


5. «Колиивщина» – восстание населения киевского, брацлавского и волынского воеводств в польском королевстве против польской шляхты, униатства и еврейских торговцев

Из книги Где родилась Русь – в Древнем Киеве или в Древнем Великом Новгороде? автора Аверков Станислав Иванович

5. «Колиивщина» – восстание населения киевского, брацлавского и волынского воеводств в польском королевстве против польской шляхты, униатства и еврейских торговцев «Колиивщина» – к этому восстанию примкнули гайдамаки. Оно происходило в 1768 году на территории польских