Мин: неоднозначная стабильность

Мин: неоднозначная стабильность

Покойный император оставил после себя указ о престолонаследии, по которому, как в феодальной Европе, трон должен переходить к старшему сыну, а если тот не переживет отца – к его старшему сыну, то есть к внуку предшественника. Так и вышло, и вторым императором минской династии стал шестнадцатилетний Чжу Юньвэнь. В отличие от деда, это был юноша с мягким характером, но такой же страстный любитель книг.

В качестве советников он окружил себя учеными конфуцианцами. Были снижены налоги и ограничены размеры имущества буддийских и даосских монастырей. Но когда правительство попыталось указать удельным князьям на отведенное им по указу Чжу Юаньчжана место, оказалось, что тот напрасно надеялся на их родственную лояльность.

Сын Чжу Юаньчжана и дядя молодого императора – Чжу Ди основательно обустроился в своем северокитайском уделе, в который входил и Пекин. Человек властный и решительный, он успешно воевал с монголами, увеличил и закалил в боях свою армию. Уже в 1399 г. он затеял распри с соседними князьями, что привело к череде усобиц, переросших в гражданскую войну.

В 1402 г. его войска, благодаря открывшим городские ворота предателям, ворвались в Нанкин. Императорский дворец запылал, и в его развалинах были потом обнаружен три обгоревших трупа. Победители решили, что это император, императрица и их старший сын.

Однако многие были уверены, что свергнутый государь успел остричь волосы, переодеться в монашеское облачение – и отравился странствовать с посохом по Китаю. Есть основания надеяться, что это не стопроцентная легенда.

Восторжествовавший удельный князь сделался новым императором (правил до 1424 г.). Эпоху своего правления он назвал Юн Лэ («Долгая радость») – так часто называют в источниках и его самого. Возможно, частично своему успеху он обязан тому, что, по монгольским обычаям, имел обыкновение ходить в старом белье и не мыться – «чтобы не смывать счастья». Второго сына предшественника, которому было всего два года, и всю его родню он отправил в заточение. Малышу суждено было состариться там и выйти на волю только в возрасте 57 лет. Юн Лэ не помиловал многих приближенных Чжу Юньвэня и остававшихся верными ему во время войны чиновников – тысячи их были осуждены на казнь, каторгу или ссылку.

Придя к власти во многом благодаря обладанию собственным княжеством, он вовсе не желал, чтобы кто-то устроил ему то же самое, что он – предшественнику. Поэтому удельное властительство было отменено, но императорский клан перешел на государственное содержание и составил собой наследственную аристократию (через несколько поколений эти господа расплодились так, что мало не показалось, и это создавало серьезные финансовые проблемы). К ней присоединились и многие военачальники императора – он щедро раздавал им поместья, а их сыновья наследовали почетные титулы.

Китайский корабль (XV в.)

В целом бюрократический аппарат был сохранен, управление осуществлялось с привлечением ученых из Академии Ханлинь. Выполняла свое предназначение система экзаменов: на государственную службу поступали в основном те, кто успешно их сдал. Но недоверчивое отношение к сословию шэньши становилось уже характерной чертой династии Мин – поэтому евнухи не только привлекались к делам как исполнители, но и уже дорывались до власти. Они шпионили за всеми госслужащими, а вскоре под их контролем оказалось такое зловещее ведомство, как «Восточный склад» – тайная полиция.

Мы уже говорили, что мало кто из этой категории граждан руководствовался в своей деятельности не своекорыстными мотивами, а благом отечества. Но суровый император держал их пока в установленных им рамках. Тем не менее, они часто были кстати – всегда под рукой. Отправиться со срочным заданием, посмотреть, что творится в казенных мастерских и на складах, разнюхать, кто чем дышит. Бюрократическая машина – она отлаженная, но не оперативная, с «китайскими церемониями». А эти – как «чиновники по особым поручениям». Евнухам же, выходцам из беднейших семей или инородцам, кроме как на милость повелителя, надеяться в этом злом мире было не на что. Их презирала (хоть и побаивалась) придворная знать, их ненавидели служилые умники – шэньши. Так что в их интересах было хранить верность господину.

По примеру своего великого отца Чжу Юаньчжана, Юн Лэ удосужился написать предназначенный для широкого прочтения трактат, в котором поучал, какими этическими нормами должны руководствоваться и государь, и его подданные, чтобы быть примерными конфуцианцами. По его инициативе немало было сделано для науки. Появились новые версии историй правления династий Поднебесной (при создании которых не упускалось из виду необходимость подчеркнуть лишний раз правомерность его собственного прихода к власти). Выдающимся событием стало составление огромной, содержащей 22 тысячи разделов антологии, получившей название «Великий сборник философии человеческой природы». Над ней трудилось более двух тысяч ученых, а в круг отраженных в ней знаний вошли классическая философия, история, ритуалы и этикет, военное дело, законодательство, медицина, драмы и даже сказки. Этот труд снискал большую популярность не только в Поднебесной, но и во многих окрестных странах, чем способствовал еще большему распространению китайской культуры.

Главную свою резиденцию Юн Лэ перенес из Нанкина в Пекин (который был переименован при этом в Бэйцзин, и носил это имя на протяжении нескольких веков, но мы будем употреблять привычное название славного города). Пекин в течение пятнадцати лет кардинальным образом перестраивался, чем неустанно занимались множество архитекторов и сотни тысяч рабочих, и принял тот прекрасный облик, который в значительной своей части сохранился и до наших дней.

Одним из величайших памятников мировой архитектуры и ландшафтного искусства (а также науки «ветров и вод» фэн-шуй) стала императорская резиденция – Запретный город. Этот огромный комплекс из десятков дворцов и парков поражает в первую очередь не размерами (китайцы к этому никогда не стремились), а глубоко органичным единением архитектуры и живой природы, тем воплощенным символизмом, который позволяет душе вознестись к первоосновам бытия – Пути Дао.

Пекин. Запретный город. Павильон Тайхэдянь с главным залом для государственных церемоний (XVI–XVII вв.)

В ту эпоху увеличилось в размерах и зажило более насыщенной жизнью немало городов. Следует выделить Нанкин, Ханчжоу, Сучжоу. Пекин и Нанкин, возможно, были уже городами-«миллионерами».

Появлялись и новые крупные центры, некоторые из которых далеко не сразу получили городской статус, а их жители не очень этого и добивались. В штатных городах бдительнее был надзор налогового ведомства, а ремесленников постоянно привлекали к работам на казенных предприятиях. Крупнейшие центры фарфорового производства, изделия которых славились и в Европе, долгое время существовали как населенные кустарями и торговцами поселки, стихийно возникшие и стихийно разросшиеся – число дворов во многих уже давно перевалило за тысячу. С другой стороны, появились предприятия, которые и по современным меркам можно отнести к крупному промышленному производству. В южной провинции Гуанси на 300 металлургических заводах было занято 50 тысяч рабочих. Появлялись ткацкие фабрики, выпускающие шелковые и хлопчатобумажные ткани, фабрики по производству бумаги и керамики. Крупное купечество – промышленники, торговцы и банкиры – стало оформляться во влиятельный социальный слой, «имеющий о себе понятие».

В деревне первая половина минской эпохи тоже была достаточно благополучной. Из Вьетнама были заимствованы более совершенные методы ирригации, появились новые культуры: арахис, сладкий картофель батат и другие. Но хозяйство становилось, говоря научным языком, все более трудоинтенсивным, а если проще – крестьянину приходилось проливать все больше пота на единицу площади. Во многих местностях мотыга вытесняла плуг: только так можно было обеспечить более тщательный уход и собрать более высокий урожай со своего надела. Без этого все возрастающему населению было не прокормиться – число ханьцев уже приближалось к 150 миллионам. При Юн Лэ был реконструирован Великий канал – в первую очередь для того, чтобы доставлять по нему больше риса в Пекин и окружающие его районы.

Но по самой своей сути такое направление развития сельского хозяйства могло давать прирост урожайности только до поры до времени – ведь семь потов из человека можно выжать только в поговорке, а возможностей и стимулов для совершенствования орудий труда и агротехники было маловато.

Во внешней политике Юн Лэ сразу же чуть было не пришлось расхлебывать кашу, заваренную его предшественниками – да такую крутую, что недолго было и подавиться.

Видно, не отойдя еще от радостного возбуждения при мысли о том, что их недавно освободившееся отечество – опять самая могучая и самая культурная в мире Поднебесная, они оба отправили по посольству в Самарканд, к очередному монгольскому (западномонгольскому) завоевателю полусвета «железному хромцу» Тимуру (Тамерлану). Дипломаты везли с собой очень легкомысленные грамоты, в которых ему – повелителю всей Центральной Азии, Афганистана, Ирана, Закавказья; тому, чьи войска захватили Дамаск, заходили в Индию, Междуречье, Малую Азию, на юг России, – предписывалось выразить чувство глубокого почтения к китайскому императору и приступить к выплате дани.

Послы за такую наглость поплатились головами, а Тимур приступил к подготовке еще одного большого похода. Он решил для себя, что так дешево, как в прошлый раз (при Юань), китайцы не отделаются. А кто уцелеет, будет обращен в ислам. Как бы обернулось все на самом деле – можно только строить предположения, потому что в 1405 г. «железный хромец» неожиданно скончался, а его наследники принялись делить то, что есть, а не думать о новых приобретениях.

Кстати, о дани. Ханьские правители, как мы помним, в отличие от владык прочих восточных супердержав, не видели в ней источник обогащения. Совсем даже напротив. Приняв подношение как свидетельство своего сюзеренитета и высокого престижа, императоры одаривали почтительного вассала в куда большем размере. Так что находилось немало прохиндеев международного пошиба, которые приводили в Пекин караван и выдавали его за якобы посланный Сыну Неба их повелителем – и грузили на своих верблюдов такую ответную милость, что ни в жизнь бы не выручили столько честной торговлей. Видимо, что-то заподозрив, китайское правительство стало квотировать изъявления покорности: от такого-то царства-государства не более, чем столько-то караванов в год.

Нечто подобное наблюдаем и в тех грандиозных морских экспедициях, которые отправляли Юн Лэ и его преемники в дальние, очень дальние и совсем неведомые страны. В период с 1405 по 1433 гг. их было снаряжено семь, и все возглавлял отважный адмирал евнух Чжэн Хэ, мусульманин по вероисповеданию. Строились и снаряжались огромные – длиной в полтораста метров, многопалубные, девятимачтовые океанские корабли. На корабли эскадры, насчитывающей многие десятки вымпелов, погружались до 30 тысяч человек экипажа, солдат, обслуживающего персонала и ученых. Мореплаватели побывали в странах Индокитая, Малайе, на Филиппинах, Суматре, Яве. Затем их путь лежал к берегам Индии, Шри-Ланки, к Персидскому заливу. Достигли даже побережья Восточной Африки.

Практические результаты? Собственно, изначальной целью в далеком 1405 г. ставилось сколотить коалицию против Тимура – хотя, думается, для этого надо было скорее скакать, а не плыть. Если же отбросить этот заведомо нереализуемый и бесполезный дипломатический прожект: были составлены интереснейшие научные отчеты, захвачено и доставлено для разбирательства в Поднебесную несколько мелких правителей (видно, с кем-то были старые счеты, а кто-то не выразил должной радости по поводу прибытия делегации). На тех же кораблях прибыли посольства не менее чем от 18 стран для засвидетельствования почтения и с дарами – среди которых были страусы, зебры и нечто вообще невообразимое – жираф (русский анекдот восемнадцатого века: «Такой не бывает» – сказал старый армянин, увидев жирафа).

Вот что думает об этих славных плаваниях наш востоковед Л. С. Васильев: «Впрочем, эти пышные и дорогостоящие вояжи легли очень тяжелым бременем на казну и не принесли стране никакой экономической выгоды, вследствие чего, в конечном счете, были прекращены (корабли были демонтированы). Для сравнения стоит вспомнить о почти одновременных с ними экспедициях Колумба, Васко да Гамы или Магеллана, куда более скромно оснащенных, но положивших начало тем Великим географическим открытиям, которые ознаменовали собой начало новой эпохи для всего человечества. Впечатляющая разница. Она лучше многих теоретических рассуждений свидетельствует о принципиальных структурных различиях между европейским рыночно-частнособственническим методом хозяйства, с его индивидуально-личным интересом, энергией, предприимчивостью и т. п., и азиатским государственным командно-административным строем, для которого значение имели прежде всего престиж, демонстрация величия и всесилия власти».

На суше походы носили более прикладной характер. Монголы (не тимуровцы, а восточные) хоть и отошли в свои степи, все равно постоянно тревожили империю дерзкими набегами. Переломным на какой-то (не очень долгий) отрезок времени стал 1410 г., когда полумиллионное китайское войско нанесло кочевникам серьезное поражение на реке Толе (на которой стоит нынешний Улан-Батор). Впрочем, луки и арбалеты все равно надо было держать наготове – покоя на степной границе не было никогда.

Долгое время велась завоевательная война с северо-вьетнамским королевством Аннамом – Юн Лэ хотел превратить его в китайскую провинцию. Но, как и прежде (и как будет всегда) миниатюрные строптивцы оказали такое сопротивление, взяв в союзники свои горы и джунгли, что в 1431 г. (уже после смерти императора) их оставили в покое, ограничившись формальным признанием сюзеренитета Поднебесной.

Скончался император Юн Лэ в 1424 г., возвращаясь из очередного рейда в монгольские степи. Возможно, его кончину ускорил хронический недуг многих Сыновей Неба – чрезмерное увлечение даосскими эликсирами.

После него совсем недолго правил старший сын – тучный и болезненный, он уже через год последовал за отцом. На трон взошел внук – Сюань Цзун. Начало его правления ознаменовалось мятежом: обычная история, дядя решил, что он лучше племянника. Но смута была недолгой, и после того, как дядюшка умер в застенке под пыткой, шесть тысяч его сторонников были казнены, а еще две с лишним тысячи отправились в ссылку – Поднебесной уготованы были десять лет покоя и благоденствия (можно бы и побольше, но Путь Дао неисповедим).

Пекин. Храм Неба

Конфуцианец по духу и по воспитанию, Сюань Цзун решил не довольствоваться одними только советами академиков из Ханлинь – он поставил их министрами. Для евнухов, поскольку от них, как от гарема, все равно никуда не деться, была устроена специальная школа – чтобы их участие в управлении было более компетентным.

Император имел обостренное чувство справедливости и часто лично председательствовал в судах. Ознакомившись с большим числом прежних дел, значительную часть приговоров он пересмотрел, и немало людей оказалось оправданными. Сюань Цзун постарался навести порядок и в армии. К тому времени отцы-командиры стали сильно злоупотреблять своим положением: использовали солдат как дармовую рабсилу и слуг, присваивали их жалованье, обирали и притесняли местное население.

Спокойно было и на границах. Война во Вьетнаме была прекращена по решению именно Сюань Цзуна. На севере союз монгольских племен распался, началась усобица, в которой победили довольно дружественно настроенные к Поднебесной ойраты. В Японии сменился сегун, и при новом восстановились дипломатические отношения и торговля. Не было проблем с Кореей – у императора с тамошними правителями установились доверительные отношения, иногда даже интимного характера: оттуда ему присылали для гарема евнухов, а главное, девушек, да не каких попало, а «на подбор», по описанию. Присылали и поваров – Сюань Цзун был большим любителем национальных корейских блюд.

Этот оставивший по себе добрую память император скончался в 1435 г. после непродолжительной болезни. Воцарился старший из двух его сыновей, шестилетний Ин Цзун (1429–1464), и у подданных появилось достаточно оснований, чтобы с тоской вспоминать об их родителе.

Злым гением императора стал евнух Ван Чжэнь, который поначалу возглавил регентский совет. Он обладал даром быть приятным в общении, и привязать к себе мальчика, для которого он был главным воспитателем, ему не составило труда. Сумел расположить к себе и министров, и прочих сановников. Человеком он был небесталанным – хотя скорее самоуверенным, чем глубоко разбирающимся в делах. Но если кто вызывал у него подозрение, – а евнух был мнителен, тот быстро мог расстаться с головой или отправиться куда подальше (на монгольскую или на тибетскую границу).

Работу правительства Ван Чжэнь организовал вроде бы неплохо, но он не прислушивался должным образом к настроениям народа в тогдашних трудных для него обстоятельствах. Одна за другой следовали засухи, эпидемии, наводнения – в 1448 г. опять прорвала дамбы и проложила себе новое русло Хуанхэ, погубив бессчетное число жизней. А людей массами собирали на тяжелые и более чем несвоевременные работы по строительству пекинских дворцов. Или затевалась неизвестно зачем требующая огромных затрат и потерь война с бирманскими племенами. Вспыхнуло несколько восстаний, подавить которые удалось с большим трудом.

В 1449 г. разразилась война с монголами, завершившаяся военной катастрофой. Предысторией событий стало то, что ойратам удалось возглавить союз племен, кочевавших по огромной территории от Синьцзяна до Маньчжурии. Его вождем стал талантливый полководец Эсен. Некоторое время он поддерживал с Поднебесной традиционно добрые отношения. Но однажды, обладая, видно, немалым честолюбием и памятуя о прежних славных степных империях, стал свататься к пекинской принцессе. Получив же отказ, двинул на обидчиков могучее монгольское воинство.

Ван Чжэнь подбил двадцатилетнего императора выступить навстречу – с огромной, но из рук вон плохо подготовленной и вооруженной армией, командование которой взял на себя. Беспрерывно лили дожди, степь превратилась в море грязи, в которой увязали сотни тысяч солдат и лошадей. Опытные полководцы взывали к благоразумию и настаивали на том, чтобы отослать императора в Пекин, а самим вернуться на твердую землю и расположиться в приграничных крепостях. Но евнух пришел в бешенство и пригрозил казнями за непослушание. Однако когда монголы проломились сквозь Великую стену, разгромив многочисленный китайский заслон, даже он понял, что надо отходить.

Только далеко не всем суждено было спастись. Степняки наседали, уничтожили прикрывавший отступление большой отряд – но до Пекина оставалось всего тридцать километров. И тут Ван Чжэнь вздумал, наперекор судьбе и все тем же умудренным в ратном деле полководцам, дать генеральное сражение. Дожди давно кончились, теперь люди и лошади страдали от жажды. Армия двинулась к реке, местность по берегам которой была крайне невыгодна для обороны – а монголы только того и ждали. Когда их конница понеслась на истомленные, нестройные китайские ряды, те не выдержали удара и побежали. Потери составили едва ли не четверть миллиона – убитых и захваченных в плен. В плену оказался и император Ин Цзун. Погибли почти все военачальники, а заодно с ними и Ван Чжэнь – его, скорее всего, прикончили собственные подчиненные. Хорошо еще, что утолившие свою боевую ярость победители не двинулись на беззащитный Пекин. Эсен повернул обратно, в степи, увозя с собой невиданную добычу – китайского императора.

Главной ареной дальнейших событий стали императорский дворец и окрестности столицы. Регентом при двухлетнем сыне полоненного государя стал родной брат последнего, принц Чэн. Но вскоре он сам решил занять престол, взяв тронное имя Цзин Цзун. Однако было не до коронационных торжеств: монголы, отдохнув, опять подступили к Пекину. Их ждали, причем успели хорошо подготовиться: подтянувшиеся со всех сторон отряды составили 200-тысячное войско. Теперь боевой дух китайских воинов был очень высок, и во многих схватках успех был на их стороне. Может быть, помогал и «бог войны» – громогласные допотопные пушки. Все же воинство Эсена обложило столицу, но, поняв, что и в чистом поле, и на стенах с ним готовы биться насмерть, полководец отошел в степи.

Цзин Цзун показал себя хорошим правителем. Была усилена армия, укреплены защитные сооружения на Хуанхэ. Но чувства, что наступают лучшие времена, не было. Природа не благоволила к императору-дублеру, а на Юге происходили восстания. В тех краях, где сроду и понятия не имели об утеплении жилищ, к засухам и наводнениям прибавились лютые морозы, и много людей замерзло насмерть.

Тем временем произошло еще нечто неожиданное. Эсен, по каким-то своим соображениям, отпустил царственного пленника на волю. Тот явился в Пекин, вел себя смиренно, ни на что не претендовал – видно, осознавал свою долю вины за погубленное войско. Ему отвели задние покои дворца и старались не замечать.

Так продолжалось до 1457 г., когда, воспользовавшись болезнью действующего императора, тайно сговорившаяся придворная партия устроила переворот и вернула Ин Цзуна на трон. Его брат во время тех событий уцелел, его вернули в ранг царевича, но через несколько месяцев он был задушен евнухом.

Большинство заговорщиков, обеспечивших реставрацию, просчиталось – Ин Цзун решил обойтись без их услуг. Сформированное им правительство оказалось на редкость стабильным, и не только по китайским меркам: до 1464 г. все министры спокойно отправляли свои обязанности.

В том году император Ин Цзун скончался. Перед смертью он издал высокогуманный акт, наложивший запрет на изуверский, занесенный монголами обычай, следуя которому десятки красавиц – наложниц усопшего владыки, – прерывали свои молодые жизни в знак скорби по императору.

Ставший очередным повелителем Поднебесной сын покойного Сянь Цзун (правил в 1464–1487 гг.) был человеком довольно нескладным – и внешне, и по жизни. Приземистый, флегматичный, с дефектом речи, он всю жизнь – в прямом смысле от самой колыбели, пребывал под диктатом «госпожи Вэн». Которая сначала была ему нянькой, а когда подопечный подрос – стала старшей женой. Дама из тех, кому вполне по силам подмять под себя нерешительного заику: рослая, она любила наряжаться в военное облачение и маршировать впереди строя. Императору это тоже очень нравилось. По нраву ему пришлись и полные скабрезностей книжонки, и стимуляторы половой активности – всем этим его в избытке обеспечивала старшая жена и подруга. Но она же бдительно следила, чтобы у наложниц, с которыми неумеренно развлекался ее супруг, дело не дошло до родов: все беременности безжалостно пресекались, а в случае непослушания госпожа Вэн не брезговала и убийством конкурентки. У нее был свой сын, которого она прочила в наследники престола.

Большое влияние имела верзила и на правительство, в котором видные посты занимали давние ее знакомцы по гарему – «четыре развратных евнуха», как прозвали их при дворе. Они беззастенчиво, прямыми императорскими указами обеспечивали своим ставленникам или взяткодателям назначения на высокие посты, торговали почетными званиями, освобождали от налогов крупные владения. Недруги же их нередко лишались своих земель – они конфисковывались под любым предлогом и приобщались к огромным императорским поместьям, с которых могущественные евнухи тоже имели свою долю дохода.

Но срабатывало то, что нередко выручало Поднебесную: отлаженная бюрократическая машина делала свое дело, несмотря на все придворные накладки. Большинство членов правительства уделяло заботам о своем прибытке не так уж много внимания, да и император был хоть и со странностями, но далеко не дурак (он обладал и немалым художественным даром, до наших дней сохранились приписываемые ему забавные картинки). Страна выдержала десятилетнюю войну с монголами. Была отремонтирована и почти на тысячу километров удлинена (в Ордосе, близ северной излучины Хуанхэ) Великая стена – на стройке трудилось 200 тысяч солдат. Всего это величайшее в мире сооружение протянулось, таким образом, уже на 6 000 километров: от провинции Ганьсу, что западнее Внутренней Монголии, до Ляодунского залива Желтого моря.

Удалось даже залечить застарелую язву. В горной местности в правобережье Хуанхэ, неподалеку от впадения Вэйхэ, давно уже образовался анклав, куда постоянно стекались люди беспокойные, находящиеся не в ладах с законом или обездоленные. Во время правления Сянь Цзуна это разбойничье гнездо оживилось: в нем появился лидер, человек циклопической силы по имени Лю – рассказывали, что он поднимал каменного льва весом чуть ли не в тонну (брехня, конечно). Правительство двинуло туда войска, операция прошла успешно – в 1466 г. атаман был схвачен и сложил свою буйную голову на плахе. Но одним применением силы власть ограничиваться не стала: разумными мерами население края было возвращено к мирному труду.

А в личной жизни императора разыгралась драма. Сянь Цзун завел легкую интрижку с молоденькой служанкой из южного племени яо, которую приглядел где-то в дворцовых кладовых. Девушка забеременела. Госпожа Вэн, по обыкновению, приказала евнуху передать ей порошок, провоцирующий выкидыш. Но гаремный страж ослушался, более того – когда южанка родила мальчика, пристроил его где-то на стороне. Только через пять лет он нежданно-негаданно привел его во дворец. А у старшей жены как раз около это времени случилось горе – ее единственный сын умер. Император же был чрезвычайно рад замене и отдал ребенка на воспитание своей матери, вдовствующей императрице. Та обеспечила ему полную безопасность, и всей ярости госпожи Вэн хватило только на то, чтобы отравить несчастную мать нового наследника престола. В 1487 г., когда почти одновременно скончались Сянь Цзун и его верная нянька и жена, юный Сяо Цзун стал повелителем Поднебесной.

Сяо Цзун (1465–1505), в отличие от отца, был морально устойчивым человеком, а конфуцианские добродетели не были для него лишь проформой. Он приказал сжечь всю отцовскую порнографию и стимуляторы, престарелого царедворца, который доставал весь этот вздор и приносил госпоже Вэн, он строго отчитал в присутствии всех вельмож. Тот, лежа ничком на полу, вымаливал у повелителя прощения. Однако вскоре, не перенеся такой «потери лица», лишился речи, а через год скончался. Молодой император обрушил кары, вплоть до смертной казни, на всех виновных в насаждении разврата и коррупции при прежнем дворе: на сановников, евнухов, чиновников всех рангов. Наказанных были тысячи.

Сам он – видно в отца – внешностью обладал довольно невзрачной: «Невысокий человек с блестящими глазами, обвисшими усами и клочковатой бородой». Очень любил свою жену, императрицу госпожу Чань, и никого кроме нее не хотел видеть на своем ложе. Только вот его единственная и неповторимая вряд ли заслуживала такой чести.

Император желал видеть на руководящих постах исключительно людей честных и умных. А его супруга изо всех сил продвигала свою родню – людишек, ни с какого бока в конфуцианские рамки не укладывающихся. Те, в свою очередь, тащили во дворец своих присных. Еще больший, чем прежде, простор для самоутверждения обрели евнухи.

Их стало опять непомерно много – только при дворце число их перевалило за десять тысяч. У них сложилась своя иерархия, свой порядок продвижения по служебной вертикали, своя система вознаграждения. Они стремились к сферам деятельности поприбыльнее. В частности, под их контролем оказались огромные казенные предприятия, выпускающие шелковые ткани, парчу, фарфор. Чтобы иметь опору на реальную силу, а также, возможно, для психологической компенсации ущемленного мужского достоинства, многие евнухи имели особую склонность к военной карьере: в армии они занимали немало генеральских постов. Под евнухами по-прежнему была и тайная полиция – «Восточный склад».

Двум потокам госслужащих, – «императорскому» и «императрицыну», – приходилось делать общее дело, как-то уживаться. Но именно с этих пор и на многие десятилетия обозначился четко выраженный, ставший хроническим конфликт между чиновниками-конфуцианцами с одной стороны – и придворной камарильей вкупе с заполонившими придворный аппарат евнухами, с другой. Конфликт, подрывавший силы империи Мин вплоть до последних лет ее существования.

Чиновники палаты цензоров, рискуя впасть в немилость или стать жертвой мести, не раз подавали государю петиции, обличающие евнухов в злоупотреблениях. Они могли ручаться за свои слова, ибо по долгу службы проверяли работу всех ведомств и всех уровней аппарата управления.

Их поддерживали ученые из «академической палаты», из Академии Ханлинь. Наконец, успех оказался на стороне конфуцианцев – в 1498 г. потерявшая всякое чувство меры придворная клика была низвержена. Но – «всех не пересажаешь», политический климат остался прежним.

Одно из деяний времен Сяо Цзуна на века заслужило благодарность потомков.

Ценой огромных усилий 120 тысяч людей Хуанхэ была загнана в новое русло южнее полуострова Шаньдун – в котором и вела себя довольно смирно вплоть до XIX в.

Арка, открывающая дорогу к гробницам императоров династии Мин

В армии сохранялась архаическая, сложившаяся еще в дочжоуские полупервобытные времена традиция: на награждение и продвижение по службе влияло число захваченных воином пленников и отрубленных им вражеских голов. И это в стране, уже породившей к тому времени тончайшую, доныне вызывающую восхищение поэзию! Головы делились по сортам. Выше всех ценились те, что недавно еще красовались на плечах степных удальцов, вторым сортом шли тибетские – и так далее. На последнем месте стояли утраченные разбойниками и пиратами. Иногда в зачет шли и женские: у южных племен женщины могли быть не только воинами, но и вождями. Как и в стародавние времена, нередки были подлоги: например, за боевые трофеи выдавались головы, отрубленные у мирных жителей. Но это считалось одним из тягчайших преступлений, и уличенный сам становился немного ниже ростом.

Сяо Цзуна, скончавшегося в 1505 г., сменил его тринадцатилетний сын У Цзун (1492–1521). Это был человек очень несерьезный. Начиная с детских лет, он довольно долгое время предпочитал водить компанию с евнухами, которые старались всячески ублажить своего молодого повелителя. Один из них, Лю Цзинь, особенно преуспел в этом: благодаря ему мальчик вдоволь мог наслаждаться выступлениями лучших борцов, акробатов, жонглеров, лицезрением диковинных животных. Потом хитроумный обольститель приучил его к вину – и это пристрастие осталось с У Цзуном на всю жизнь. Слегка повзрослев, он, в поисках новых забав и утех, поближе к ночи переодевался и выскальзывал из дворца – и до утра шлялся по разным злачным местам.

Когда У Цзун стал императором, евнух Лю Цзинь фактически забрал бразды правления Поднебесной в свои руки и стал грозой двора. Даже высшие сановники, если находились у него в немилости, за пустяшные прегрешения могли подвергнуться суровым карам: так, появившийся на столичных улицах в паланкине не соответствующего его рангу образца, мог несколько дней просидеть в кандалах и колодках.

Лю Цзинь вызвал озлобление к себе не только во дворце, но и по всей стране. Желая пополнить казну, он ужесточил соляную монополию, повысил в некоторых провинциях налоги. Для многих это стало непосильным отягчением бремени, но евнух с этим не считался – и повсеместно происходили восстания.

Начиная уже с 1506 г., стали открыто протестовать государственные служащие. Три сановника подали императору меморандум, в котором скорее говорилось не о положении в стране, а содержались призывы к нему лично: что государь должен повседневно участвовать в принятии государственных решений, изучать конфуцианские сочинения, строго соблюдать ритуалы. Указывалось на пагубность неумеренного образа жизни.

В дальнейшем последовали требования отстранить от власти людей некомпетентных – было понятно, что в первую очередь имелись в виду евнухи. Ответственные посты должны доставаться людям, выделяющимся знаниями и высокой нравственностью. Предлагалось больше внимания уделять сельскому хозяйству, особенно ирригации. Сократить налоги, ослабить монополии, не тратиться на дорогостоящие проекты и строительство новых дворцов.

Сложилось целое движение за реформы. В 1508 г. его участники подверглись репрессиям – триста столичных чиновников было арестовано. Позже удар пришелся и по Академии Ханлинь – в тюрьмах оказалось еще двести ученых книжников и чиновников. Приговоры были вынесены жестокие: смертные казни, ссылки. Многие из тех, кто избег этих крайних мер, лишились ученой степени и превратились в простолюдинов.

Однажды вернувшийся с успешного подавления мятежа в провинции Шэньси военачальник был приглашен на пир к императору. Там он, сам будучи евнухом, довел до сведения повелителя, что Лю Цзинь готовит на него покушение. Полководец немного припозднился с признанием: государь успел уже основательно набраться, а потому лишь глуповато рассмеялся и не поверил. Однако наутро, протрезвев, приказал сделать обыск в доме своего фаворита. Результат был ошеломляющий: в тайниках нашли сокровищ на сумму в 250 миллионов лянов серебра – примерно столько же было потрачено на всю имперскую армию за десять лет. Был обнаружен и кинжал, которым, как установили в ходе дознания с пристрастием, наемный убийца, проскользнув под прикрытием многочисленных опахал к императору, должен был зарезать его.

Лю Цзиня покарали казнью, полагавшейся изменнику – самой суровой из всех, применяющихся в Поднебесной. Его медленно, в течение трех дней кромсали на куски. Молва об этом разнеслась повсюду.

Вскоре такой же страшной каре подверглось еще несколько дворцовых евнухов: они участвовали в «заговоре царевича Нина» – дальнего родственника императора, поднявшего против него мятеж в южной провинции Гуанси. Сам же зачинщик отсидел два года в узилище и был прощен.

Евнухи не были отстранены от государственных дел. В конце концов, как мы уже не раз видели, они не обладали достаточно развитым классовым самосознанием и не составляли единой партии. Зачастую, если подвергалась удару одна из группировок – тем лучше было для другой, стремящейся занять ее место. Но все же император, после всего произошедшего, стал предпочитать другое общество, более ему приличествующее – начались пьянки в компании военных. Его душевным поверенным стал теперь начальник дворцовой стражи, который потчевал государя красавицами-мусульманками, приводил к нему прославленных музыкантов и тибетских магов. Другим близким другом стал выдающийся герой. Во время схватки с бандитами в него впились сразу три стрелы, причем одна пробила лицо и вышла около уха. Он собственными руками выдернул эту последнюю – и снова ринулся в бой.

Под влиянием новых приятелей У Цзун пристрастился к военным походам (или их имитациям в дворцовом парке) и охоте. В 1514 г. его помял и изгрыз тигр, но государь, как настоящий мужчина, не оставил своих увлечений. Еще одной его страстью стали знаменитые китайские фонарики. Он неустанно выдумывал их устройство и форму, и когда происходили специальные праздники, одновременно загорались тысячи этих волшебных светлячков – ночь превращалась в день. Но однажды доигрались: огонь попал в палатку, где был заготовлен порох для фейерверков и потешных сражений, и шарахнуло так, что в последовавшем пожаре дотла сгорело несколько дворцов Запретного города. На восстановление ушло семь лет.

Император же, не очень огорчившись, приказал разбить городок из юрт, в котором и поселился со всеми своими приближенными – и ему там понравилось. С тех пор это стойбище сопутствовало ему во всех разъездах. А они стали довольно частыми. Когда однажды придворные стали упрашивать повелителя поберечь себя – целая сотня из них схлопотала бамбуковых палок за надоедливость. Однажды У Цзун даже лично участвовал в схватке с монгольскими всадниками у Великой стены.

В последние годы своей недолгой жизни он стал попросту спиваться. За ним повсюду следовал слуга с кувшином подогретого вина и чаркой – чтобы государь в любой момент мог дозаправиться. Однажды он вывалился из лодки и чуть не утонул. Вместо того, чтобы заниматься делами, спаивал придворных и издавал совершенно абсурдные указы: например, грозил пожизненной ссылкой любому, кто посмеет забить свинью – при том, что свинина всегда была одним из основных продуктов питания китайцев.

Беспробудный запой закончился в 1521 г., когда император У Цзун, совсем еще молодой человек – ему не было и тридцати – заболел и скончался. Примечательно, что это печальное событие имело геополитический резонанс: оно привело к провалу первой официальной европейской миссии в Поднебесную. В 1516 г. некий Томе Пирес, сын аптекаря, по повелению португальского короля Мануэла I отправился из Лиссабона в дальнее плавание во главе посольства ко двору китайского императора. Но проделавшим долгий путь португальцам не суждено было лицезреть Сына Неба: сначала, пока У Цзин хворал, они ждали аудиенции, а когда он умер – их спровадили обратно.

У Цзун не оставил наследника, и на престол взошел его двоюродный брат пятнадцатилетний Ши Цзун (1507–1567). Придворные льстецы со стажем сразу припомнили, что еще его появление на свет сопровождалось необычными явлениями: всегда желтая от лесса Хуанхэ несколько дней несла кристально прозрачную воду, а по небу плыли облака изумительно розовой расцветки.

Выезд императора Ши Цзуна

Но следом во дворце началась дискуссия, на примере которой можно убедиться, насколько сложно нам порою вникнуть в суть китайской цивилизации и насколько бывает иногда стереотипно наше представление о ней. Знатоки законов упрямо указывали на тот факт, что отец Ши Цзуна был сыном наложницы, которая до конца своих дней так и не удостоилась ранга законной супруги императора. А потому если сам он, при определенном стечении обстоятельств, и имел право занять престол, то на его сыновей таковое не распространяется. Отсюда делалось заключение: раз уж такое все же произошло (а произошло это, действительно, после некоторой заминки), то молодой государь Ши Цзун должен при исполнении всех ритуалов, в которых упоминаются имена предков, величать своего деда, покойного императора У Цзуна, отцом, а его жену – матерью. Собственных же отца и мать почитать как дядю и тетю.

Разгорелись жаркие споры, двор разбился на партии. Кое-кто утрачивал чувство меры, распалялся и говорил лишнее – за что подвергался экзекуции (несколько человек забили насмерть). В результате император, скрепя сердце, долгое время выполнял предъявленные ему требования, и не мог даже поставить таблички с именами своих родителей в храме предков династии Мин. Вынужденное забвение отца и матери отравляло ему удовольствие от участия в торжественных церемониях – до которых он был большой охотник. И только спустя двадцать лет, после того, как был отстроен новый величественный храм, Ши Цзун установил на его алтаре вожделенные таблички и стал произносить те ритуальные фразы, которые соответствовали действительности. (Подобным же образом, когда его внук Шэнь Цзун пожелал назначить наследником сына любимой наложницы, который был младше сына нелюбимой императрицы – ему этого не позволили).

Человеком император был не просто нелегким, а с явными признаками психопатии. Был мстителен. Возомнив, что вдовствующая императрица без должного почтения относилась к его матери – по вздорному обвинению осудил на смерть одного ее брата и уморил в тюрьме голодом другого. Вспышки гнева и садистические наклонности довели большинство придворных до такой ненависти к нему, что даже наложницы, обычно способные на что угодно, лишь бы дорваться до государева ложа, всячески старались избегнуть такого счастья.

Несколько раз в императорских покоях вспыхивал пожар, однажды Ши Цзун только чудом остался в живых – и все понимали, что красный петух не сам впорхнул, а кто-то его подпустил. А однажды произошло явное покушение, совершеннейший театр абсурда. Император, проводивший ночь с наложницей, упился вином до бесчувствия и уснул. Тогда в опочивальне появилось еще несколько обитательниц гарема – наложниц и их служанок, и одни из них принялись душить государя шелковым шнурком, а другие тем временем втыкали ему в пах булавки для волос. Но одна из преступниц, вдруг увидев, что Ши Цзун подает признаки жизни – хотя все считали его уже мертвым, издала крик ужаса. В спальню тотчас ворвались стражники-евнухи. Император был спасен, но от пережитого потрясения на время утратил дар речи. Воспользовавшись этим, его жена-императрица издала от его имени указ о страшной казни всех участниц заговора – и включила в их список заодно и любимую наложницу мужа. Этого Ши Цзун ей не простил. Когда через несколько лет, во время очередного пожара, императрицу отрезало огнем в ее покоях – он запретил спасать ее.

Все эти происшествия усугубили состояние психики императора. Он переселился во Дворец Вечной Жизни, находящийся в самом дальнем парке Запретного города, и ограничил свое общение самым узким кругом лиц. А еще стал усердно принимать даосские эликсиры и исполнять магические ритуалы, желая обрести бессмертие. Один маг внушил императору, что он добьется своей цели, постоянно вступая в связь с девственницами. Было отобрано восемьсот девчонок в возрасте от восьми до четырнадцати лет, а когда они закончились – государя снабдили еще двумя сотнями.

В годы долгого (45 лет) правления Ши Цзуна северным провинциям Поднебесной постоянно досаждали своими набегами монголы. Можно было добиться от них мира, пойдя на уступки в торговле. Степняки постоянно нуждались в китайских товарах, они бы пошли на мировую – хотя бы ради одного только чая, к которому давно пристрастились. Но императора трясло от гнева при одном только упоминании о кочевниках, он не желал вступать в переговоры – хотя опустошительные нашествия докатывались до самого Пекина.

На оборону приходилось тратить огромные средства. Вдобавок произошло катастрофической силы землетрясение в долине реки Вэйхэ, унесшее жизни свыше полумиллиона человек и потребовавшее огромных затрат на оказание помощи пострадавшим.

А доходов становилось все меньше. Крупные землевладения поглощали мелкие, а их хозяева, в содружестве с местной бюрократией, виртуозно уходили от налогов. В геометрической прогрессии множился царственный род Чжоу – не только его мужчины, но и женщины имели право на государственное содержание, а поскольку в казне ощущалась постоянная нехватка денег – их претензии удовлетворялись землями, которые после этого подпадали под налоговые льготы. Чиновников, владевших «служебными наделами», тоже освободили от налогов – чтобы не повышать им жалованья. Голь на выдумки хитра: мелкие владельцы сами стали проситься под крылышко к соседям-льготникам – и из-под налогообложения уходили и их наделы.

Можно было бы пополнять казну за счет внешней торговли – чем успешно занималось множество государств на протяжении всей человеческой истории. Но власти Поднебесной, минские в особенности, опасались расширения международных связей – в немалой степени из опасения, что внутренние крамольники могут стакнуться с чужестранными силами. Поэтому морская торговля была под запретом. Тем не менее, моря кишели большетрюмными судами, полными товаров – процветала контрабанда. Оживленно велась нелегальная торговля с Японией. Богачи, особенно на Юге, снаряжали в путь целые флотилии. Пиратов – и японских, и китайских, и корейских развелось больше, чем акул.

В начале XVI в. в порты Поднебесной стали заходить корабли европейцев – в первых рядах были португальцы. Но и этих отважных мореплавателей с распростертыми объятиями не встречали. Вскоре сношения были почти прикрыты, только португальцы, в порядке исключения, получили право держать свою факторию на побережье неподалеку от Гуанчжоу – так возникла португальская колония Макао.

Из-за того, что в казне было не густо, стали снижать довольствие военным. В 1560 г. взбунтовался гарнизон в Нанкине, и унять солдат оказалось очень не просто. В тот же год их столичные товарищи убили ответственного за финансы сановника прямо в его департаменте, тело вздернули на сук и сделали из него мишень.

Впрочем, иногда не стоит принимать слишком близко к сердцу длинный список китайских бед и смут. Поднебесная – она вон какая большая, и в целом было пока не так уж плохо, доблестная китайская бюрократия, с ее неиссякаемым конфуцианским духом, худо-бедно, перемалывала трудности. А вот долгое правление психически неуравновешенного Ши Цзуна подходило к концу. Напрасно даосские маги каждый день клали ему в постель свежий персик – символ долголетия. В начале 1567 г. из Дворца Вечной Жизни его перенесли в официальные императорские апартаменты – и это стало последним путешествием Сына Неба на этом свете. Мы же вспомним, какими знамениями сопровождался его приход в поднебесный мир, и сделаем для себя лишний раз вывод, что не стоит слишком доверять прозрачной воде, а тем более, розовым облакам.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Стабильность, как и было сказано

Из книги Нерусская Русь. Тысячелетнее Иго автора Буровский Андрей Михайлович

Стабильность, как и было сказано Со времен Екатерины любой новый монарх будет иметь дело с этой толщей: с множеством организованных, вооруженных людей, умеющих собраться, выбрать себе предводителей. С осознающими свои права и интересы владельцами почти всей земли и


Консервативная стабильность

Из книги История Востока. Том 1 автора Васильев Леонид Сергеевич

Консервативная стабильность Для неевропейских, и в частности, древневосточных структур с характерным для них второстепенным и подчиненным положением частного собственника и всесилием государства, господством аппарата власти главным было стремление к внутренней


Консолидация и стабильность

Из книги Египет. История страны автора Адес Гарри

Консолидация и стабильность Эдикт «Канун-наме» определил положение Египта как богатейшей и важнейшей провинции империи, это был особый случай, когда использовались элементы мамлюкской системы в соединении с османским порядком имперского управления. В течение


10.7. СТАБИЛЬНОСТЬ ПРИ «ТИШАЙШЕМ» БРЕЖНЕВЕ

Из книги Русский Холокост. Истоки и этапы демографической катастрофы в России автора Матосов Михаил Васильевич

10.7. СТАБИЛЬНОСТЬ ПРИ «ТИШАЙШЕМ» БРЕЖНЕВЕ Брежнев сменил Хрущева на вершине власти в России в октябре 1964 года. Как и Хрущев, Брежнев обладал всей полнотой единоличной власти. По своим особенностям и характеру это по-прежнему была власть диктатора, так как в отношениях с


1. Военное возрождение и стабильность

Из книги Русское влияние в Евразии. Геополитическая история от становления государства до времен Путина автора Леклерк Арно

1. Военное возрождение и стабильность Сейчас кажутся очень далекими времена, когда исчезнувшая Советская армия, в частности Западная группа советских войск, размещенная на территории ГДР, могла угрожать Франкфурту или Страсбургу и когда в эпоху Леонида Брежнева (если