Последний бой Михаила Тухачевского

Последний бой Михаила Тухачевского

…Для него все началось не с избиений и воплей следователя: «Будешь говорить, сволочь!» Для него все началось с трех очных ставок — по-видимому, в первый же день, 25 мая. Фельдман писал в заявлении: «Увидев его на очной ставке, услышал от него, что он все отрицает и что я все выдумал…» Но после трех очных ставок 26 мая Тухачевский пишет заявление следователю Ушакову:

«Мне были даны очные ставки с Примаковым, Путна и Фельдманом, которые обвиняют меня как руководителя антисоветского военно-троцкистского заговора. Прошу представить мне еще пару показаний других участников этого заговора, которые также обвиняют меня. Обязуюсь дать чистосердечные показания без малейшего утаивания чего-либо из своей вины в этом деле, а равно из вины других лиц заговора».

Те, кто внимательно изучал все дело, говорят, что держался он достойно и никого не выдавал, лишь подтверждая связь с заговором тех людей, которые и без него были известны следствию. Говорили другие:

Фельдман, Путна, Эйдеман (к нему «недозволенные методы» применялись, по крайней мере, из «Справки» это вроде бы следует, хотя и не доказано), Примаков. Последний упоминал на суде, что выдал более 70 человек. Из Тухачевского показания вытягивали факт за фактом, после бесчисленных уличающих показаний и очных ставок.[62]

27 мая он пишет следователю:

«…Я избрал путь двурушничества и под видом раскаяния думал ограничить свои показания о заговоре, сохранив в тайне наиболее важные факты, а главное, участников заговора…»

29 мая:

«Обличенный следствием в том, что я, несмотря на свое обещание сообщать следователю исключительно правду, в предыдущих показаниях неправильно сообщил по вопросу о начале своей антисоветской работы… впервые на всем этапе следствия в течение четырех дней, я заявляю вполне искренне, что ничего не буду скрывать от следствия».

30 мая, на очной ставке с Корком:

«Вопрос Корку: Чем вы объясняете, что Тухачевский… все-таки не выдает Уборевича?

Ответ: …Очевидно, у Тухачевского есть надежда на то, что не все провалено, не вся наша организация раскрыта…

Тухачевский почему-то меня и Уборевича хочет отвести от этого дела. Почему Тухачевский хочет сохранить Уборевича, я высказал свои соображения. Может быть, и в отношении меня у Тухачевского те же соображения, но я, ставши на путь признаний, не могу сейчас замазывать ту роль, которую я выполнял под руководством Тухачевского.

Вопрос Тухачевскому: Вы по каким-то соображениям роль Корка смазываете, так же как и скрываете роль Уборевича…

Ответ: …Путает или забывает Корк — не знаю…».

И лишь 9 июня:

«В дополнение к очной ставке, данной мне сегодня ночью с Якиром, показываю, что я снимаю свое отрицание участия Уборевича в заговоре… Я не смог сразу же признать на очной ставке правоту показаний Якира, т. к. мне неудобно было отказаться от своих слов, которые я ранее говорил как на допросах, так и на очной ставке с Корком».[63]

Свою вину он признал сразу. Товарищей защищает до последнего, даже понимая, что это безнадежно, все равно защищает. Поэтому-то в его показаниях так мало имен… Только 10 июня он называет несколько новых фамилий, судя по почерковедческой экспертизе, под диктовку — все равно эти люди уже погибли. Возможно, он покупал себе этим право больше никого не называть…

Говорили и остальные, все до одного, и все почти сразу же после ареста. Некоторое время запирался только Уборевич. Но недолго…

Из заявления И. П. Уборевича, адресованного наркому внутренних дел. 9 июня 1937 г.

«Тухачевский начал разговор с темы о предстоящей войне, обрисовав мне внутреннее и внешнее положение Советского Союза как совершенно неустойчивое. Подчеркнул, что между тем германский фашизм изо дня в день крепнет и усиливается. Особый упор он делал на развертывание в Германии могущественной армии, на то, что на решающем Западном фронте немецкие войска будут превосходить Красную Армию в полуторном размере, поэтому разгром Красной Армии, по его мнению, неизбежен. Тогда же Тухачевский мне заявил, что мы не только должны ожидать поражения, но и готовиться к нему для организации государственного переворота и захвата власти в свои руки для реставрации капитализма. Прямо на карте Германии, Польши, Литвы и СССР Тухачевский рисовал варианты возможного развертывания германских армий… при этом он указал, что развертывание Красной Армии во время войны надо будет строить так, чтобы облегчить задачу ее поражения».

Из показаний Тухачевского:

«В апреле происходила в Москве стратегическая военная игра, организованная Генеральным штабом РККА. Якир, по заданию игры, командовал польскими, а я германскими армиями. Эта игра дача нам возможность продумать оперативные возможности и взвесить шансы на победу для обеих сторон как в целом, так и на отдельных направлениях, для отдельных участников заговора. В результате этой игры подтвердились предварительные предположения о том, что силы (число дивизий), выставляемые РККА по мобилизации, недостаточны для выполнения поставленных ей на западных границах задач.

Допустив предположение, что главные германские силы будут брошены на украинское направление, я пришел к выводу, что если в наш оперативный план не будут внесены поправки, то сначала Украинскому, потом и Белорусскому фронтам угрожает весьма возможное поражение. Если же к этому добавить вредительские действия, то эта вероятность еще более вырастет.

Я дал задание Якиру и Уборевичу на тщательную проработку оперативного плана на Украине и в Белоруссии и разработку вредительских мероприятий, облегчающих поражение наших войск…».[64]

В деле есть очень странный документ — так называемый «План поражения». Написан он собственноручно Тухачевским, причем совершенно неизвестно, зачем. Все «вредительство» можно было изложить на нескольких страницах — а он пишет подробнейший сценарий будущей войны.[65] Почему? Может быть, чтобы не возвращаться снова в одиночку, не оставаться один на один со своими мыслями?

Они не обольщались по поводу своей участи. Для них закон послаблений не делал, и никакой приговор, кроме смертного, был невозможен. Впоследствии бывший секретарь суда вспоминал: председательствующий Ульрих говорил, что имеется указание Сталина о применении ко всем подсудимым высшей меры наказания — расстрела. На самом деле все это разговоры: никаких указаний в этом деле не требовалось, поскольку никакой иной меры закон и не предусматривал.

Из постановления ЦИК Союза ССР «О дополнении положения о контрреволюционных и особо для Союза ССР опасных преступлениях против порядка управления статьями об измене Родине». 8 июня 1934 г.

«1–1. Измена Родине, то есть действия, совершаемые гражданами Союза ССР в ущерб военной мощи Союза ССР, его государственной независимости или неприкосновенности его территории, как то — шпионаж:, выдача военной или государственной тайны, переход на сторону врага, бегство или перелет за границу — караются высшей мерой уголовного наказания — расстрелом с конфискацией всего имущества, а при смягчающих обстоятельствах — лишением свободы на срок 10 лет с конфискацией всего имущества.

1-2. Те же преступления, совершаемые военнослужащими, караются высшей мерой уголовного наказания — расстрелом с конфискацией всего имущества».

Между тем, признавая подготовку заговора, Тухачевский отчаянно пытается отбиться от обвинений в шпионаже. На суде он также будет их отрицать.

Из стенограммы судебного процесса:

«Председатель: Вы утверждаете, что к антисоветской деятельности примкнули с 1932 года? А ваша шпионская деятельность — ее вы не считаете антисоветской? Она началась гораздо раньше.

Тухачевский: Я не знаю, можно ли было считать ее шпионской… Я сообщил фон Цюллеру данные… о дислокации войск в пограничных округах… Книжку — дислокацию войск за границей можно купить в магазине…

Председатель: …Еще в 1925 году вы были связаны с Цюллером и Домбалем и были одновременно агентом и польской, и германской разведок. Ведь вы же знали, что имеете дело не с просто любопытным, а с офицером иностранной разведки.

Тухачевский: Совершенно правильно. Я повторяю — не хочу смягчать свои показания. Я только хочу объяснить, что в то время у нас с немцами завязывались тесные отношения. У нас был один общий противник — Польша, в этом смысле были и в дальнейшем, как я уже говорил, разговоры с генералом Адамсом. С генералом Адамсом мы говорили о наших общих задачах в войне против Польши, при этом германскими офицерами вспоминался опыт 1920 года, говорилось, что германское правительство тогда не выступило против Польши. Я опять повторяю, что это можно квалифицировать и должно квалифицировать как шпионскую деятельность…

Председатель: Какие цели вы преследовав, информируя германских офицеров о мероприятиях Красной Армии?

Тухачевский: Это вытекаю из наших разговоров о совместных задачах по поражению Польши. До прихода Гитлера к власти у нас были тесные отношения с германским генеральным штабом…».

Все-таки он предельно честен, и его оценку того, что он делал, можно принять как абсолютно точную.

Из стенограммы судебного процесса:

«Член суда Дыбенко: Вы когда-либо считали себя членом нашей партии?

Тухачевский: Да.

Дыбенко: …Как вы можете сочетать эту измену, предательство и шпионаж:… с тем, что вы носили партийный билет?

Тухачевский: …Конечно, здесь есть раздвоение: с одной стороны, у меня была горячая любовь к Красной Армии, горячая любовь к отечеству, которое с Гражданской войны я защищал, но вместе с тем логика борьбы затянула меня в эти глубочайшие преступления, в которых я признаю себя виновным.

Дыбенко: Как можно сочетать горячую любовь к родине с изменой и предательством?

Тухачевский: Повторяю, что логика борьбы, когда становишься на неправильный путь, ведет к предательству и измене».[66]

Из показаний Тухачевского на суде:

«Со времени Гражданской войны я считал своим долгом работать на пользу советского государства, был верным членом партии, ноу меня были определенные, я бы не сказал политические колебания, а колебания личного, персонального порядка, связанные с моим служебным положением… Я всегда, во всех случаях, выступал против Троцкого. Когда бывала дискуссия, точно так же выступал против правых. Я, будучи начальником штаба РККА… отстаивал максимальные капиталовложения в дело военной промышленности… И в дальнейшем, находясь в Ленинградском военном округе, я всегда отстаивал максимальное развитие Красной Армии, ее техническое развитие, ее реконструкцию…».

Климент Ефремович! Ну зачем вы на Реввоенсовете рассказывали о «красном милитаризме»? Неужели нельзя было один на один?!!

…Странное впечатление производит последнее слово Михаила Тухачевского. С одной стороны, вроде бы не его стиль — слишком много казенной риторики, так что есть даже такая версия, что все это было дописано позднее (а может быть, и вправду подкорректировано). С другой — Тухачевский владел таким стилем превосходно. А с третьей — самое главное! — разве не мог он, полководец, готовивший поражение собственной армии, от чистого сердца проклясть тех, кто его погубил?

Не зря во всем мире армия всегда обязана быть вне политики.

Из последнего слова М. Н. Тухачевского:

«Я хочу сделать вывод из этой гнусной работы, которая была проделана. Я хочу сделать вывод, что в условиях победы социализма в нашей стране всякая группировка становится антисоветской группировкой. Всякая антисоветская группировка сливается с гнуснейшим троцкизмом, гнуснейшим течением правых. А так как базы для этих сил нет в нашей стране, то волей-неволей эти группировки скатываются дальше, на связь с фашизмом, на связь с германским генеральным штабом. Вот в чем гибель этой контрреволюционной работы, которая, по существу, была направлена к реставрации капитализма в нашей стране. Я считаю, что в такой обстановке, как сейчас, когда перед советской страной стоят гигантские задачи по охране своих границ, когда предстоит большая, тяжелая и изнурительная война, в этих условиях не должно быть пощады врагу. Я считаю, что наша армия должна быть едина, сколочена и сплочена вокруг своего наркома Климентия Ефремовича Ворошилова, вокруг великого Сталина, вокруг народа и нашей великой партии. Я хочу заверить суд, что полностью, целиком оторвался от всего того гнусного, контрреволюционного и от той гнусной контрреволюционной работы, в которую я вошел…

Я хочу сказать, что я Гражданскую войну прошел как честный красноармеец, как честный командир Красной Армии. Не щадя своих сил, дрался за Советскую власть. И после Гражданской войны делал то же самое. Но путь группировки, стащившей меня на путь подлого правого оппортунизма и трижды проклятого троцкизма, который привел к связи с фашизмом и японским генеральным штабом, все же не убил во мне любви к нашей армии, любви к нашей советской стране, и, делая это подлое контрреволюционное дело, я тоже раздваивался. Вы сами знаете, что, несмотря на все это, я дела! полезное дело в области вооружения, в области боевой подготовки и в области других сторон жизни Красной Армии.

Преступление настолько тяжело, что говорить о пощаде трудно, но я прошу суд верить мне, что я полностью открылся, что тайн у меня нет перед советской властью, нет перед партией. И если мне суждено умереть, я умру с чувством глубокой любви к нашей стране, к нашей партии, к наркому Ворошилову и великому Сталину».

Возможно, он все-таки на что-то надеялся… Возможно, они все на что-то надеялись — ведь и заслуги их перед армией и страной были огромны и неоспоримы… Хотя надеяться было не на что, да и сами они, вне всякого сомнения, на месте судей произнесли бы тот же приговор. Этот приговор вытекал из логики всей жизни страны и эпохи, которая могла помиловать врага, но не предателя.

…А вот Уборевич, герой «штурмовых ночей Спасска», сказал другое:

«…Я умру сейчас с прежней верой в победу Красной Армии».