ГЛАВА II. ПРОИСХОЖДЕНИЕ ВАМПИРОВ

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

ГЛАВА II. ПРОИСХОЖДЕНИЕ ВАМПИРОВ

Теперь может последовать вопрос: как человек становится вампиром, или как он в него превращается? Тогда здесь уместно будет систематизировать причины, которые, согласно общераспространенным поверьям, вызывают у людей предрасположенность к этому демоническому состоянию. Следует заранее оговорить тот факт, что коль скоро предания о вампирах в столь значительной степени являются славянскими и греческими, то многие из тех причин, которые в Восточной Европе принято считать определяющими, где-либо в другом месте не воспринимаются с той же серьезностью.

Вампир — это тот, кто вел жизнь гораздо более безнравственную и разнузданно-злобную, чем обычно; это человек, одержимый грубыми, отвратительными и эгоистичными страстями, наслаждающийся жестокостью и кровью. Как весьма проницательно заметил Артур Мэчен, „Колдовство и святость — вот две единственные реальности. Каждая представляет собой экстаз, уход от обычной жизни“. Духовный мир нельзя свести лишь к высшему добру, „но в нем обязательно представлены и носители высшего зла. У обычного человека не больше шансов стать величайшим грешником, чем величайшим святым. В большинстве своем мы всего лишь равнодушные, посредственные, смешанные создания, и, следовательно, наши пороки и наши добродетели одинаково посредственны и не важны… Святой стремится вернуть себе свой дар, некогда им утраченный. Грешник пытается обрести нечто такое, что никогда ему не принадлежало. Короче говоря, он повторяет грехопадение человека… Не только явных лжецов оставляют „за бортом“ эти слова.[136] Они относятся прежде всего к „чародеям“, которые пользуются земной, материальной жизнью, пользуются недостатками, присущими земной жизни, как инструментами для достижения своих крайне порочных целей. И вот что я вам скажу: наши высшие чувства так притупились, мы так погрязли в материализме, что, столкнись мы с подлинным злом, мы, вероятно, вряд ли сумели бы его распознать“.[137] Гюисманс в своем романе „La Bas“ („Там, внизу“) — говорит: „Так как очень трудно быть святым, остается стать сатанистом. Это одна из двух крайностей. Можно гордиться тем, что тебя ценят за преступления так же, как святого ценят за добродетели“.

Как-то было сказано, что святой — это тот человек, который всегда выбирает лучший из двух путей, открывающихся перед ним на каждом шагу. Точно так же тот, кто по-настоящему порочен, всегда выбирает худший из двух путей. Даже если такой человек и совершает поступок, который окружающие считают правильным, он совершает его из недобрых побуждений. Чтобы отождествиться с любым из этих двух направлений, требуется колоссальная концентрация и железная воля. Такие люди, выбравшие худший путь, и становятся вампирами.

Согласно поверьям, вампир — это человек, при жизни посвятивший себя черной магии. Вряд ли можно предположить, что подобные люди будут мирно покоиться в земле; легче поверить в то, что их злая воля привела в действие силы, способные сеять ужас и разрушения даже тогда, когда их проводники лежат в могилах. Порой высказывалось мнение (хотя в это мало кто верит), что вампир — это отпрыск ведьмы и дьявола.

В материалах судебных разбирательств, в признаниях ведьм содержится множество подробностей, касающихся совокупления дьявола с ведьмой. Эти примеры, приведенные Анри Богэ в его объемном и авторитетном труде „Discours des Sorciers“ („Трактат о чародеях“, третье издание, Лион, 1590), возможно убедят многих. Главу XII автор посвящает половым сношениям дьявола с ведьмой: „Совокупление Дьявола с чародейкой и чародеем…

1. Дьявол совокупляется со всеми чародейками; и вот почему он это делает.

2. Он также превращается в женщину для совокупления с чародеями; и вот почему он это делает.

3. Прочие причины, по которым Дьявол совокупляется с чародеями и чародейками“.

Не одна ведьма призналась, что сатана имел с ней сексуальную связь, и в главе XIII Богэ приходит к заключению: „Совокупление Сатаны с чародеями реально, а не воображаемо“… „Кое-кто, видимо, станет смеяться… но признания чародеев, которые побывали у меня в руках, вынуждают меня верить, что за этим и вправду что-то стоит. Ибо все колдуньи признавались, что совокуплялись с Дьяволом и что семя, которое он в них вливал, было очень холодным… Жакема Паже добавила, что много раз сжимала в руках член Демона, который имел с ней сношения, и что член его был холодным, как лед, а в длину — словно крупный палец, хотя в толщине уступал мужскому пенису; Тьевенн Паже и Антуан Торнье также добавили, что член их Демона в длину и толщину был как один их палец“. Выдающийся схоласт и демонолог Лодовико Мария Синистрари в своем произведении „О демонизме“ сообщает нам, что „у богословов и философов не вызывает сомнения тот факт, что в результате половых сношений между представителями рода человеческого и дьяволом порой появляются на свет люди и что именно таким образом должен родиться антихрист: так считают некоторые доктора — например, Беллармин, Суарес и Томас Мальвенда. Они также отмечают, что дети, подобным способом рожденные инкубами, вырастают высокими и выносливыми, отличаются безрассудной отвагой, неописуемым высокомерием и откровенной порочностью“.

Колдовской ритуал

Св. Августин в своем труде „О Граде Божием“ (XV, 23) говорит: „Молва идет кругом, и многие знают по собственному опыту или слышали от других, кому можно верить, чья честность не вызывает сомнении, что сильваны и фавны, которых обычно называют инкубами, обуреваемые желанием, часто похищали женщин и совокуплялись с ними и что определенные демоны, которых галлы называют „дузии“, действительно занимаются подобным грязным развратом и склоняют к нему других; это подтверждают такие люди и так убедительно, что было бы верхом наглости это отрицать“. Шарль Рене Бийюар, знаменитый доминиканец (1685–1757) в своем „Трактате об ангелах“ утверждает: „Один и тот же злой дух может выступать по отношению к мужчине как суккуб, а по отношению к женщине — как инкуб“. Как заявляет в своем исследовании „Практика признаний“ крупный авторитет св. Альфонсо Лигуори: „Иные отрицают тот факт, что существуют злые духи — инкубы и суккубы, однако знаменитые ученые авторы, обладающие определенным весом, напротив, в большинстве своем уверены в их существовании“. Синистрари, как мы уже говорили, считает, что дети, рожденные дьяволом и ведьмой, отличаются „откровенной порочностью“. И, как мы только что могли убедиться, бытует поверье, будто люди, ведущие жизнь более распутную, чем обычно, становятся вампирами.

За исключением Англии, где ведьм неизменно отправляли на виселицу, повсеместной карой за колдовство была смерть на костре, а кремация, сожжение мертвого тела, считается одним из нескольких способов, и возможно, самым эффективным, искоренить вампиризм, положить ему конец. Тот факт, что в Англии ведьм вешали, нередко вызывал удивленные комментарии, и англичане, путешествовавшие по Франции и Италии, бывали склонны рекомендовать введение у себя на родине такого же вида смертной казни по отношению к колдуньям, как и во всех остальных странах. Возникало ощущение, что если тело ведьмы полностью не уничтожить, то может оказаться, что скверну так и не вырвали с корнем. В 1649 году леди Питтадро заключили в тюрьму по обвинению в колдовстве; когда обвиняемая умерла еще до суда, ее тело похоронили обычным способом. Однако последовала волна возмущения, и высокопоставленных чиновников сразу же стали допекать жалобами, поскольку шотландская Генеральная Ассамблея[138] вынесла заключение о том, что труп надо было сжечь, и среди ее документов можно встретить следующий протокол: „По делу о погребении леди Питтадро, которая по сильному подозрению в колдовстве была заточена в тюрьму этого города и там в ходе следствия умерла. Комиссия Генеральной Ассамблеи, рассмотрев доклад созванного с этой целью комитета, рекомендует пресвитерии Дамферлинга выразить свое неодобрение в связи с фактом погребения леди Питтадро — относительно места и способа оного — и приложить должные усилия с целью заставить тех, кто организовывал похороны этой женщины, признать свои действия неправильными. Комиссия настаивает на том, чтобы некоторые из тех, кто принимал личное участие в похоронах, явились в пресвитерию и признали свою ошибку в этом деле“.[139] Кроме того, отдельные лица, проживавшие во Франции и, вероятно, участвовавшие в знаменитом судебном разбирательстве в Лувье, в 1652 году выражали удивление по поводу того, что в Англии за аналогичные преступления полагается виселица, а не сожжение на костре. В Лувье за установленные факты участия в ужасном сатанинском культе, за служение черных месс, за похоть и богохульство 21 августа 1647 года отъявленный сатанист Тома Булле был сожжен заживо на рыночной площади Руана. Что весьма примечательно, эксгумировали труп человека по имени Матюрэн Пикар, умершего за пять лет до этих событий и похороненного у решетки, огораживающей место хора в часовне францисканских монахинь, в которой стал появляться жуткий вампир. Мертвое тело нашли неразложившимся, сохранившимся в прекрасной форме. На всякий случай его сожгли дотла в пламени того же костра, что истребил злополучного Булле. Видимо, труп Пикара уничтожили, дабы положить конец налетам вампира на этот монастырь. В 1652 году в Мэйдстоуне „Энн Эшби по прозвищу Коблер, Энн Мартин, Мэри Браун, Энн Уилсон и Милдред Райт из Крэнбрука, а также Мэри Рид из Ленхэма были осуждены и по закону этой страны приговорены к публичному повешению. Нашлись, однако, некоторые люди, желавшие, чтобы колдуний не повесили, а сожгли, причем дотла, и утверждавшие, что так принято повсюду: тело ведьмы надобно сжечь, дабы кровь ее вместе с тем же самым злом не унаследовало потомство“.[140]

Зафиксирован даже один случай, когда ведьма сама считала, что ее следует отправить на костер. В графстве Нортгемптоншир некий богатый крестьянин нажил себе врага в лице женщины по имени Энн Фостер. Вскоре у него подохло тридцать овец. „Их ноги были раздроблены, и весь скелет под шкурой был разбит на мелкие кусочки“. Спустя немного времени загорелось несколько его амбаров. Стали подозревать, что все это вызвала своим колдовством Энн Фостер. В 1674 году по обвинению в колдовстве она предстала перед судом и „после вынесения ей смертного приговора страстно желала, чтобы ее сожгли на костре, однако суд не внял ее просьбе, а решил, что обвиняемую следует публично повесить“.[141]

Оба этих случая, по всеобщему убеждению, можно отнести к категории вампиризма; прочие же разряды подобных происшествий почти целиком свойственны Чехословакии, Югославии, Греции и вообще Восточной Европе.

Согласно поверьям, вампиром становится и тот, кого похоронили с нарушениями погребальных обрядов. Следует отметить, что в этой идее прослеживается отчетливая связь с тщательной заботой древних греков и римлян классического периода о том, чтобы умерших предавали земле с соблюдением всех обрядов и торжественного церемониала. Можно приводить один пример за другим, но достаточно просто обратиться к тому отрывку из „Илиады“, в котором описано, как душа Патрокла обращается к Ахиллу с настоятельным требованием провести последнюю церемонию на его могиле.

Спишь, Ахиллес! неужели меня ты забвению предал?

Не был ко мне равнодушен к живому ты, к мертвому ль будешь?

О! погреби ты меня, да войду я в обитель Аида!

Души, тени умерших, меня от ворот его гонят

И к теням приобщиться к себе за реку не пускают;

Тщетно скитаюся я пред широковоротным Аидом.

Дай мне, печальному руку: вовеки уже пред живущих

Я не приду из Аида, тобою огню приобщенный!

Больше с тобой, как бывало, вдали от друзей мирмидонских

Сидя, не будем советы советовать: рок ненавистный,

Мне предназначенный с жизнью, меня поглотил невозвратно.

Рок — и тебе самому, Ахиллес, бессмертным подобный,

Здесь, под высокой стеною троян благородных, погибнуть!

Слово еще я реку, завещанью внимай и исполни.

Кости мои, Ахиллес, да не будут розно с твоими;

Вместе пусть лягут, как вместе от юности мы возрастали

В ваших чертогах. Младого меня из Опуса Менетий

В дом ваш привел, по причине печального смертоубийства,

В день злополучный, когда, малосмысленый, я ненарочно

Амфидамасова сына убил, за лодыги поссорясь.

В дом свой приняв благосклонно меня, твой отец благородный

Нежно с тобой воспитал и твоим товарищем назвал.

Пусть же и кости наши гробница одна сокрывает,

Урна златая, Фетиды матери дар драгоценный!“

Быстро к нему простираясь, воскликнул Пелид благородный:

„Ты ли, друг мой любезнейший, мертвый меня посещаешь?

Ты ль полагаешь заветы мне крепкие? Я совершу их,

Радостно все совершу и исполню, как ты завещаешь.

Но приближься ко мне, хоть на миг обоймемся с любовью

И взаимно с тобой насладимся рыданием горьким!“

Рек, — и жадные руки любимца обнять распростер он;

Тщетно: душа Менетида, как облако дыма, сквозь землю

С воем ушла.[142]

Жестокая Клитемнестра, убив своего мужа, нанизывает один грех на другой и не только пренебрегает всеми нормами приличия и оскорбляет человеческое достоинство, но каким-то непостижимым образом оскорбляет величие небес тем, что в высшем проявлении разнузданной дерзости она „осмелилась предать земле тело супруга без всякой траурной церемонии, без оплакивания или погребальной песни“, ибо соответствующая демонстрация горя на публике считалась у греков важнейшим, религиозно освященным атрибутом любых похорон. Электра с горечью восклицает:[143]

О мать моя, злая мать,

Ты смела вынос обратить в бесчестье!

Без граждан, без друзей,

Без плача, без молитв,

Безбожница, в прах зарыть владыку!

Как показал Софокл в своей великой драме, которую многие не без оснований считают высочайшим образцом греческой трагедии, героизм Антигоны в деле осуществления угодного богам милосердия возносит эту девушку к вершинам силы духа. Ради того, чтобы бросить несколько пригоршней земли на тело брата, лежащее непогребенным на поле брани под Фивами, Антигона с радостью готова пожертвовать своей собственной жизнью. Героиня преступает искусственный закон, сотворенный ненавистным тираном-временщиком, и лицом к лицу противостоит правителю Фив. Движимая суровым чувством долга, она спокойно, без бравады и показной дерзости, предпочитает мелочным и преходящим законам вечный суд сил более древних и величественных, чем трон самого Зевса. Словно от ничего не стоящего пустяка, словно от сущей мелочи, она отказывается от брачного обещания, данного своему жениху Гемону, и безмятежно, торжественно направляется к тому месту, где ей суждена трагическая гибель. Это неуважение к человеческому законотворчеству, это ледяное презрение к человеческим страстям, к самой любви придает характеру героини некую монументальность, и само очарование ее благородства проникнуто какой-то величественной холодностью: напоминание о том, что и в крайней отрешенности Антигоне, этому чистейшему образу древнегреческой девушки, далеко до испанской духовидицы, святой Тересы, которая вещает о тщете человеческих страстей и о необходимости неуклонно следовать вечному закону, и страницы ее рукописей леденят сердце и в то же время ярко светятся, обжигая, как огонь. Итак, в благородной решимости Антигоны нет места чувствам. Есть лишь пара штрихов, которые могут показаться уступкой человеческим слабостям, но по сути только подчеркивают и делают еще более жутким отсутствие романтических переживаний. В эписодии четвертом (коммос) героиня скорбит о том, что ее брачный союз так и не осуществился, между тем как ранее для своего нареченного у нее нашлось не более шести слов, заочно произнесенных в его адрес:

О милый Гемон, как унижен ты![144]

Размышляя о непоколебимости и суровой чистоте намерений Антигоны, мы можем в какой-то мере осознать, как страшен вдохновлявший ее идеал, и почувствовать, на что были готовы древние греки ради соблюдения всех необходимых ритуалов, какой ценой готовы были они выполнить свой последний долг перед умершими.

Павсаний сообщает, что Лисандр навеки запятнал свою честь не только тем, что предал смерти кое-кого из военнопленных, но и тем, „что даже не бросил по несколько горстей земли на их мертвые тела“.[145] Надо отметить, что древним грекам, если уж ничего другого сделать было нельзя, хватало даже, такого чисто символического погребения. Естественно, это был предельный минимум, но и его было достаточно, и аттический закон предписывал эту небольшую церемонию всем, кому случалось наткнуться на непогребенный труп.

Нам подобное действо может показаться если не пустячным и бесполезным, то, во всяком случае, совершенно неадекватным. Но для греков — а кто знает, насколько в этом деле они были мудрее нас? — такой ритуал имел мистическое значение, ибо представлял собой, по удачному выражению Элйана, „исполнение некоего мистического закона благочестия, установленного самой природой“.[146] Бытовало даже поверье, будто животные, набредая на трупы себе подобных, стараются лапами наскрести немного земли и набросать ее на мертвое тело. Для современного человека погребение в земле или, как вариант, кремация, являются необходимым и пристойным способом избавления от покойников. Однако в сознании древних греков подобные ритуалы значили нечто гораздо большее; это включало в себя и стремление обеспечить благоденствие чего-то нематериального, но существующего постоянно, т. е. души или духа. Пока сохраняется тело, душа может каким-то образом быть с ним болезненно связана. Это убеждение, как мы уже отмечали, разделял Тертуллиан и многие другие древние авторы. Но разложение тела означает, что душа больше не принадлежит нашему миру, где у нее уже нет постоянного места, а в состоянии беспрепятственно перебраться в свои собственные чертоги, которые готовы к ее приему и к которым она готова сама. В древности Люди из чувства долга, в порядке религиозных обязательств помогали в этом умершим и, как мы убедились на примере Антигоны — самом знаменитом примере такого рода, — ради выполнения подобных обязательств были готовы на все, на любые жертвы. Это уже в более позднее время, особенно под влиянием славянских поверий, люди стали выполнять свой долг перед умершими, движимые не только любовью, но и страхом, ибо большинство теперь считало, что те покойники, чьи тела не подверглись разложению, могут вернуться — в Виде оживших трупов, вампиров, стремящихся утолить жажду мести живым людям, чудовищ, одержимых страстью пить горячую, дымящуюся кровь. Поэтому и погребальные обязанности люди стали выполнять не просто ради умерших, но еще и для того, чтобы обезопасить себя.

С этими представлениями очень тесно связано поверье, будто вампирами становятся те люди, которые умерли, будучи преданы церковному проклятию — анафеме, т. е. скончались отлученными от церкви. Отлучение — это главное и самое серьезное наказание, которое может наложить церковь; естественно, такое суровое наказание предполагает и наличие серьезного преступления. Грубо говоря, анафему можно определить как лишение виновного в преступлении всякой возможности получать обычные духовные блага, которыми пользуются все члены христианского общества. Конечно, есть и другие исправительные меры, влекущие за собой утрату определенных прав — в их числе такие виды наказаний, как временное отрешение от должности для церковников, интердикт для церковников, мирян и целых общин, лишение определенных прав ex delicto (согласно проступку) и прочие. Отлученный от церкви, не перестает быть христианином, ибо факт его крещения отмене не подлежит, но такого человека считают как бы изгнанником, и даже, можно сказать, как бы несуществующим для церковных властей — во всяком случае, временно. Подобному изгнанию приходит конец — а этого горячо желает сама церковь — как только правонарушитель приносит соответствующие извинения, но до тех пор его статус сравним с положением чужака, изгоя или иностранца.

Поскольку отлучение от церкви означает утрату духовных привилегий, которыми пользуется определенное общество, отсюда следует, что отлучить можно только тех, кто по какому-либо праву принадлежит к данному обществу. Более того, строго говоря, можно заявить об отлучении только крещеных и живых людей; этот пункт мы подробно рассмотрим позднее. К тому же для того, чтобы попасть под юрисдикцию forum externum (внешнего суда) — так как только эта инстанция и может наказывать отлучением от церкви — проступок, навлекающий подобное наказание, должен быть публичным и внешним. Ибо существует очень четкое различие между тем, что относится к сфере forum externum, т. е. публичного церковного суда, и forum internum (внутреннего суда), или суда совести. Новто же время папа Лев X в своей булле "Exsurge Domine" от 16 мая 1520 года должным образом осудил двадцать третье заявление Лютера, согласно которому "отлучение от церкви — это сугубо внешнее наказание, не лишающее человека права на духовные молитвы церкви". Папа Пий VI в булле "Auctorem Fidei" от 28 августа 1794 года также осудил сорок шестое заявление пистойского псевдособора, в котором утверждалось, что отлучение от церкви имеет чисто внешнее воздействие, ибо по природе своей исключает человека из сферы внешнего общения с церковью, будто бы, как упрекал папа авторов этого документа, отлучение не является по существу наказанием духовным, связанным с небесами и затрагивающим людские души.

Поэтому вышеуказанное заявление было осуждено как "falsa et perniciosa" ("ложное и вредное"), что уже высказывалось в отношении двадцать третьего заявления Лютера, и, мягко выражаясь, оно навлекло на себя специальную пометку «erronea» ("ошибочное"), ибо противоречит определенному (certa) теологическому заключению, или истине, явно и неизбежно вытекающей из двух посылок, первая из которых — это один из догматов веры, а вторая определяется естественными условиями. Разумеется, церковь не может (да и не желает и не старается) чинить препятствия внутренним, личным отношениям души с ее Создателем. Тем не менее, церковные ритуалы представляют собой постоянный, установившийся канал, через который нисходит божественная благодать. Отсюда следует, что исключение из системы подобных ритуалов неизбежно влечет за собой лишение этой благодати, к предписанным и эффективным источникам которой отлученный от церкви больше не имеет доступа. Следует упомянуть, что с нравственной и юридической точки зрения грех, влекущий за собой отлучение от церкви, должен быть сопряжен с различными условиями, и тремя самыми важными из них являются следующие: во-первых, полное понимание человеком греховности поступка; во-вторых, достаточная, если не абсолютная, нравственная свобода; в-третьих, знание закона и даже, конкретного наказания, положенного за этот проступок, ибо ясно, что если таковое знание отсутствует, то проступок не может быть истолкован как пренебрежение церковным законом, что трактуется как неповиновение, суть которого в том, что человек умышленно совершает проступок, полностью сознавая не только то, что данное действие запрещено, но и то, что оно запрещено под страхом определенного наказания, которое точно известно и четко очерчено. Поэтому столь часто могут возникать и действительно возникают различные causae excusantes (смягчающие обстоятельства), множество соображений и послаблений, которые необходимо принимать во внимание, но вообще говоря, отсутствие полного осознания, отсутствие свободы, вызванное страхом — тот, кто несвободен физически или в нравственном отношении скован страхом, не обладает свободой воли и не несет ответственности — или полное неведение, даже неестественное, могут препятствовать признанию той степени греховности, которая необходима для того, чтобы человек заслужил высшее религиозное наказание.

Неестественное неведение — это отсутствие знания у тех, кто вполне и без особых затруднений способен себя просветить, однако не склонен этого делать, и коль скоро любое наказание должно толковаться очень строго, то если подобный закон четко и определенно требует знания со стороны виновного, то виновного оправдывают даже в связи с неестественным неведением. К тому же отлучение может быть «тайным» — в том случае, когда о проступке не знает никто или почти никто, т. е. когда дело не получило скандальной огласки. Следует отметить, однако, что это уже относится к компетенции forum internum, и хотя тот, кто навлек на себя тайное отлучение, должен как можно скорее получить отпущение грехов, он не обязан воздерживаться от внешних действий в связи с отправлением правосудия. Более того, он имеет право судить себя сам или обращаться за этим к своему духовнику в точном соответствии с истиной и своим пониманием оной. Следовательно, того, кто достаточно уверен в своей невиновности, на суде совести не могут вынудить считать себя отлученным от церкви, хотя и должны его в этом разумно и справедливо убеждать.

Теперь можно вкратце поинтересоваться: кто может отлучить человека от церкви? Общий принцип заключается в том, что право на отлучение имеет любой, кто обладает определенными полномочиями в сфере forum externum, но право это распространяется лишь на его собственных подчиненных. В техническом отношении, следовательно, отлучение, будь то a jure или ab homine, может исходить: лично от верховного понтифика — папы римского — или от общецерковного собора, причем в обоих случаях это право охватывает всю церковь; от епископа, которому подчинена его епархия (от прелатов не может исходить отлучения по отношению к территориям ниже уровня епархии); а также от прелатов, руководящих монашескими орденами, чье право действительно в отношении их подчиненных, т. е. членов того или иного религиозного ордена. Далее, правом на отлучение наделены те, кто в рамках forum externum уполномочен на это по должности, даже если подобные полномочия ему делегированы. Такой властью обладают, например, легаты — папские послы, викарии-наместники и викарии-уполномоченные. Однако данное наказание не может накладывать приходский священник; он не имеет права даже декларировать факт наложения этого наказания, т. е. официально заявить о нем наподобие судьи. Неотъемлемое право отменять наказание принадлежит тому, кто может отлучить от церкви и сам наложил данное наказание, а также любому человеку, которому лицо, обладающее подобными полномочиями, передало их с этой целью, ибо по закону такое право может быть делегировано другому лицу. Формально отлучения от церкви подразделяются на четыре класса: специальные, право на которые особо оговорено за верховным понтификом; простые, закрепленные за верховным понтификом; закрепленные за епископом (исполняющим роль судьи); наконец, nemini reservatae, т. е. ни за кем не закрепленные. Соответственно, строго говоря, аннулировать; отлучения первых двух классов может только святейший папа, хотя, естественно, полномочия его распространяются на все четыре класса; отменять отлучения третьего класса имеют право епископы (и священники, исполняющие обязанности судьи), тогда как отлучения четвертого класса, nemini reservatae, может снимать любой священник, обладающий достаточными полномочиями, которые ему никто не должен специально делегировать. К тому же на практике существуют определенные послабления, так как епископы обладают обширными полномочиями и всякого рода разрешениями, которые, кроме того, нередко можно передавать другим, в результате чего в сфере foro interno аббаты наделены правом отменять наказания во всех случаях, кроме тех, которые явно и определенно, применительно к конкретным лицам, находятся в ведении верховного понтифика. Кроме того, бывают обстоятельства, формально определяемые как «экстренные», когда предоставляемые полномочия действительны во всех случаях без исключения, даже если по закону такие случаи обычно находятся в компетенции верховных властей, включая самого папу римского, и даже тогда, когда речь идет об отмене наказания для лиц, замешанных в заговоре (Святейшая канцелярия, 7 июня 1899 г.). В конце концов, в каноническом праве есть положение о том, что, когда человек умирает или существует явная опасность его смерти, прекращают действовать все ограничения и оговорки и все необходимые полномочия берет на себя церковь как таковая. "Когда человек при смерти", — говорится в заявлении Трентского собора; "в случае реальной угрозы для жизни человека", — говорится в "Rituale Romanum"; любой священник имеет право отпустить умирающему все грехи и отменить все наложенные на него наказания, даже не обладая при этом обычными полномочиями исповедника и даже будучи сам на тот момент отлучен от церкви. Он вправе сделать это даже при наличии поблизости другого священника, наделенного должными каноническими полномочиями и соответствующей компетенцией (Святейшая канцелярия, 29 июля 1891 г.).

Один современный историк сказал: "В настоящее время едва ли можно осознать ужасный смысл отлучения от церкви. Люди праздно интересуются, почему отлученные от церкви воспринимают свое положение так серьезно, почему они не принимаются искать развлечений, не стараются получать удовлетворение через другие каналы, почему они продолжают упорно лежать, распростершись ниц во прахе там, где их разразил гром. И конечно же, в наши дни формальный приговор редко бывает обнародован, да и то лишь по отношению к людям выдающимся — таким, как немецкий доктор Деллингер или король Виктор-Иммануил II Савойский, которым само их положение давало возможность смягчить временное раздражение в связи с этим ударом".[147]

Теперь было бы уместно дать краткий исторический обзор реальной практики отлучения от церкви. У евреев исключение из синагоги представляло собой действительное отлучение; именно об этом факте упоминается в первой книге Ездры, X, 7 и 8: "И объявили в Иудее и в Иерусалиме всем бывшим в плену, чтоб они собрались в Иерусалим; а кто не придет чрез три дня, на все имение того, по определению начальствующих и старейшин, будет положено заклятие, и сам он будет отлучен от общества переселенцев". Именно это исключение ужасало родителей того человека, что родился слепым; они не давали определенного ответа на вопрос фарисеев по поводу исцеления их сына, "потому что боялись Иудеев; ибо Иудеи сговорились уже, чтобы, кто признает Его за Христа, того отлучать от синагоги".[148] Опять же нам рассказывают, что "…и из начальников многие уверовали в Него; но ради фарисеев не исповедовали, чтобы не быть отлученными от синагоги"[149]… Вот что говорится у апостолов: "Изгонят вас из синагог; даже наступает время, когда всякий, убивающий вас, будет думать, что он тем служит Богу".[150] Это наказание, применяемое иудеями, предвещало грядущие кары, ибо сказано: "…возьми с собою еще одного или двух, дабы устами двух или трех свидетелей подтвердилось всякое слово; если же не послушает их, скажи церкви; а если и церкви не послушает, то да будет он тебе, как язычник и мытарь. Истинно говорю вам: что вы свяжете на земле, то будет связано на небе; и что разрешите на земле, то будет разрешено на небе".[151] Согласно постулатам православной церкви, подобная власть была передана преемникам апостолов, т. е. епископам, так что и у них теперь появились полномочия связывать и разрешать. Но в дальнейшем под этим стали подразумевать нечто большее. Считалось, что отлучение от церкви приостанавливает разложение тела после смерти. И на самом деле неподверженность тела порче в результате отлучения было взято на вооружение православной церковью в качестве определенного догмата. Сама формулировка решительно допускала подобное истолкование.

Необходимо было иметь под рукой такие формулы отмены наказания, которые можно было бы прочесть над трупом, который найден в таком неразложившемся состоянии, ибо считалось, что это может быть результатом почти любого проклятия, хотя анафему епископов рассматривали в качестве самой серьезной и ужасной его формы. Тем не менее, подобное состояние трупа могло проистекать из проклятия, изреченного родителями или даже из ругательства, произнесенного человеком в адрес самого себя, а также из анафемы, наложенной священником, поскольку у православных полномочиями на отлучение от церкви обладали не только епископы, но и священники, хотя последним и не полагалось применять это наказание без санкции епископов.[152] Одна из подобных формул отмены проклятия звучит так: "Воистину, о Господи Боже наш, да восторжествуют великая милость Твоя и Твое удивительное сострадание, и если на раба Твоего, здесь покоящегося, наложено проклятие его собственным отцом или матерью, или же он сам себя проклял, или же побудил одного из святых служителей Твоих наложить на него духовные оковы, которые до сих пор с него не сняты, или же навлек на себя самую ужасную анафему и был отлучен от церкви епископом, и по причине своего небрежения и лености не заслужил прощения, то смилуйся над ним и освободи его от наказания рукой грешного и недостойного раба Твоего; разрушь тело его — да обратится оно в то, из чего было сотворено — а душу его посели у святых в райских кущах".[153] Так в процессе заупокойной службы возносится молитва о том, чтобы тело умершего было обращено в прах, из которого и возникло; в ходе траурного богослужения к Богу обращаются с мольбой: "Отмени отлучение его от церкви, будь то анафема священника или архиепископа".

Как ясно видно из вышесказанного, естественно, что у православных самой тяжелой и самой эффективной формой отлучения от церкви считалась анафема епископа, и поэтому формула отлучения якобы обрекала труп грешника на нетленное существование после смерти, и от этого нельзя было освободиться, пока над телом покойного не прочитают формулу отмены наказания и отлучение не будет таким образом формально отменено.

Однако стали возникать значительные сложности. Обнаружилось, что отлучением от церкви порой не удается добиться ожидаемого результата, и тело в этом случае точно так же обращается в прах обычным способом. С этим фактом, соответственно, приходилось считаться и как-то его объяснять, и Аеоне Аллаччи в своем трактате "De quorundam Graecorum opinationibus"[154] цитирует номоканон отлученных от церкви, где делаются попытки объяснить, как получается, что иногда отлучение от церкви не приносит результатов: "Относительно тех, кто имел несчастье навлечь на себя епископское отлучение от церкви и чьи тела после смерти были найдены "неразложившимися".

Некоторые люди были должным образом по закону отлучены от церкви своими епископами как злодеи, преступившие божественный закон, и без покаяния и исправления, т. е. без отмены наказания, так и скончались в состоянии отлучения и были похоронены; вскоре после этого их тела были найдены «разложившимися», причем суставы и кости были отделены друг от друга.

Столь необычное обстоятельство вынесли на рассмотрение совета опытных богословов, которые после продолжительных дискуссий решили, что любой отлученный от церкви человек, чей труп не остается нетленным, больше не имеет надежды на спасение, ибо он больше не пребывает в том состоянии, когда ему предстоит подвергнуться физическому разложению после того, как его освободит от наказания тот самый епископ, который отлучил его от церкви, но что этот человек уже обречен на адские муки. Хотя это не является абсолютно обязательным, но по возможности аннулировать отлучение должен тот же человек, что его и наложил: это необходимая мера предосторожности для того, чтобы отлученному от церкви было не слишком легко избавиться от наказания.[155] Конечно, вышестоящая инстанция может отменить анафему, наложенную одним из подчиненных, епископ может аннулировать отлучение от церкви, провозглашенное простым священником, однако при определенных обстоятельствах подобное регулирование непременно должно оказаться чрезвычайно затруднительным. Есть широко известный пример, который приводит Христофор Ангел.[156] Он рассказывает, что один епископ был отлучен от церкви советом равных ему по рангу, и что тело его после смерти оставалось "целым и твердым, как железо, на протяжении еще лет ста". Затем второй совет епископов в том же месте провозгласил отмену отлучения, и как только были произнесены эти слова, труп согрешившего сразу же "рассыпался в прах".

Далее в nomocanon de excommunicatis говорится, что "люди, умирающие отлученными от церкви, т. е. те, чьи трупы находят «неразложившимися», нуждаются в освобождении от наказания, дабы их тела тоже могли освободиться от оков отлучения от церкви. Ибо точно так же, как на земле сковано тело, скована и душа, и ее терзает сатана. И всякий раз, когда тело освобождается от наказания в виде отлучения и разрушается, в тот момент по воле Бога и душа вырывается на свободу из рабства, в котором она пребывает у дьявола, и обретает жизнь вечную, свет невечерний и радость невыразимую".

Леоне Аллаччи[157] считал абсолютно бесспорной эту православную догму о физическом воздействии отлучения от церкви. Он приводит несколько примеров, демонстрирующих правильность этого убеждения, — примеров, по его словам, широко известных и подтвержденных свидетельствами. Афанасий, митрополит Имбросский, упоминает, что по просьбе жителей Фасоса он торжественно прочитал над несколькими мертвыми телами формулу отмены отлучения от церкви, и еще до того, как он закончил произносить священный текст, все трупы рассыпались в прах. Очень похожий случай произошел с одним обратившимся в христианство турком, которого впоследствии отлучили от церкви в Неаполе и которого через несколько лет после его смерти освободили от наказания два патриарха, после чего его тело сразу же разложилось, и он наконец обрел покой.

Еще более примечательный пример — случай со священником, который приговорил одного человека к отлучению от церкви и который впоследствии обратился в ислам. Последнее никак не повлияло на жертву его приговора, хотя и скончавшуюся в христианской вере, но остававшуюся связанной его проклятием. О данном обстоятельстве, которое вызывало сильнейшую тревогу, доложили митрополиту Рафаилу, и по его настоятельной просьбе обращенный мусульманин, хотя и далеко не сразу, после долгих колебаний все же согласился прочитать над телом усопшего христианина формулу отмены наказания. Когда бывший священник произносил последние слова текста, труп рассыпался в прах. Вслед за тем магометанин вернулся к своей прежней вере и был за это казнен — по закону магометан.

Я не знаю, является ли это предание тем же самым, что приводит мистер Эббот в "Македонском фольклоре", но прихожу к выводу, что оба данных примера нельзя назвать идентичными, хотя они во многом пересекаются. Я подробно процитирую самый впечатляющий, рассказ мистера Эббота. "Насколько велик страх перед гневом церковника, можно понять из следующего примера, который рассказан автору в качестве "правдивой истории" человеком, не испытывавшим ни малейших сомнений в ее достоверности, "Много лет назад жил на свете архиепископ Салоникский, который в минуту ярости проклял одного человека из своей епархии: "Да откажется земля тебя принять!" Прошли годы, и архиепископ принял ислам. Благодаря своей учености и общим способностям, он дослужился у магометан до должности главного муллы. Тем временем человек, навлекший на себя гнев прелата, умер и был похоронен, как обычно. И случилось так, что по прошествии трех лет его могилу вскрыли и обнаружили, что труп внутри нее совершенно не тронуло разложение, словно тело опустили в землю лишь накануне. Ни молитвы, ни пожертвования не приносили желаемого результата: труп не разлагался. Его снова закопали, но через три года нашли его в точно таком же состоянии. Тогда его вдова вспомнила, что покойного супруга некогда проклял архиепископ-вероотступник. Она тотчас же пошла к экс-прелату и стала умолять его взять назад свое проклятие. Этот высокий сановник пообещал употребить все свое влияние, видимо, ни на йоту не уменьшившееся из-за его отступничества: раз уж стал епископом, то навсегда им останешься. Добившись разрешения у паши, он направился к разрытой могиле, опустился перед ней на колени, воздел руки и молился в течение нескольких минут. Едва он успел подняться на ноги, как, к изумлению тех, кто потом об этом рассказывал, плоть покойника стала рассыпаться, обнажая кости, и вскоре остался голый скелет — чистый, словно на нем никогда не было плоти".

Теперь будет вполне уместно привести здесь отрывок из раздела "О силе отлучения от церкви и о том, для каких мелочей им пользуются" из произведения Рико "Нынешнее состояние греческой и армянской церквей" (1679).

"Третья заповедь церкви — повиновение ее духовным пастырям и наставникам, см. "Первое послание к коринфянам святого апостола Павла" (1 Кор. IV, 1): "Итак, каждый должен разуметь нас как служителей Христовых и домостроителей тайн Божиих" — вот текст, который они часто повторяют в своих церквях, и поэтому они отвечают за возвышенность своего служения и за подобающие почет и уважение, которые проявляет паства по отношению к их клиру; так что даже если они желают с выгодой использовать преимущества роскошных облачений и украшений, дабы окружить себя еще большим уважением в глазах простонародья, то на паству все равно воздействуют особые божественные умения служителей церкви, и она подчиняется пастырям не только в вопросах духовных, но и в делах мирских прибегает к суду своего епископа или митрополита, ибо сказано у св. Павла (1 Кор. VI, 6): "Как смеет кто из вас, имея дело с другим, судиться у нечестивых, а не у святых?" Но что особенно вынуждает людей соблюдать долг повиновения, так это ощущение Силы Отлучения от Церкви — то, на что Церковь опирается, то, чего все больше всего страшатся, и даже совесть, наиболее закосневшая в распутстве и глухая ко всем другим делам, содрогается, услышав приговор об отлучении, ибо кому он вынесен, тот не только изгоняется за пределы Церкви, но и любые разговоры о нем уже считаются дурным тоном, и такая личность лишается обычных преимуществ — милосердия и помощи, к которым нас обязывает христианский и просто человеческий долг.

К применению такой кары, как отлучение от церкви, греческая православная церковь прибегает с такой готовностью и с такой частотой, что может показаться, будто столь регулярно практикуемое, обыденное наказание людьми воспринимается как наименее достойное. Однако на деле оглашение данного приговора вызывает сильнейший ужас и о воздействии отлучения не только на живых людей, но и на тела умерших рассказывают так достоверно и убедительно, что для народа это по-прежнему служит подтверждением действенности той власти, которой обладает церковь в данной сфере. По форме отлучение от церкви может либо иметь конкретного адресата, т. е. указывать виновную сторону с оглашением имени и положения преступившего закон, либо быть направленным против любого неустановленного виновника того или иного преступления либо проступка. Так, например, если совершена кража и виновник ее неизвестен, то отлучение провозглашается в отношении неустановленного преступника, кем бы он ни был, и его нельзя освободить от наказания до тех пор, пока не будет провозглашено официальной отмены отлучения; о виновности неизвестного объявляют публично всей пастве, после чего следует оглашение приговора об отлучении в следующей форме.

"Если виновные не вернут потерпевшему то, что ему принадлежит, дабы он мирно им обладал, и позволят ему оставаться обиженным и оскорбленным, да будут они тогда ограждены от общения с Господом Богом Создателем, и прокляты, и да не будет им прощения, и не станут разлагаться тела их после смерти на этом свете и на том, что грядет. Пусть рассыпаются дерево, камни, железо, но только не тела виновных; пусть унаследуют преступники проказу Гехази и смятение Иуды; пусть разверзнется земля у них под ногами и поглотит их, как Дафана и Авирама, пусть сражаясь и трепеща идут они по земле, подобно Каину; пусть гнев Господа падет на их головы и лица; пусть не достается преступникам ничего из того, к чему они стремятся, и пусть до конца дней своих выпрашивают они хлеб свой насущный. Да будут прокляты их работа, их труды, их служба, их имущество: пусть все исчезает, как пыль, пусть никогда и ни в чем не видят они успеха; да будут они прокляты и отлучены святыми и праведными патриархами Авраамом, Исааком и Иаковом и всеми 318 святыми отцами, со- звавшими Никейский собор, а также всеми прочими святыми Соборами. Да не будут преступники отныне с церковью Христовой, и пусть никто не предоставляет им церковного имущества, и не благословляет их, и не приносит жертвы ради них, и не дает им освященного хлеба, и не ест, не пьет, не работает с этими людьми, а после их смерти пусть никто не хоронит их под страхом навлечь на себя такое же отлучение от церкви, и пусть эти преступники остаются в таком состоянии до тех пор, пока не свершат всего, что здесь записано".

По сообщениям греческих священников, воздействие этого жуткого приговора в некоторых случаях было настолько явным, что ни у кого теперь не возникает сомнений в последствиях всех этих изложенных здесь проклятий и особенно в том, что труп отлученного от церкви человека не может разложиться, вернувшись к своей первооснове, пока приговор об отлучении не будет отменен. У нас, пытающихся уберечь тела своих умерших от разложения с помощью особого искусства, с применением ароматических веществ и пахучих смол, — у нас сочли бы, что никакое проклятие и отлучение не в силах сохранять неразложившимися трупы в могилах. А среди самих греков лишь чудом, особой милостью и благосклонностью Господа к телам тех усопших, которых канонизировали как святых, объясняется тот факт, что тела эти остаются нетленными в сырых, пропитанных испарениями склепах, что трупы угодников сохраняются высохшими, словно мумии, в Египте и в знойных аравийских песках.