Наёмники вместо Освободительной армии

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Наёмники вместо Освободительной армии

Время от начала войны в июне 1941 года и до отхода немцев от Москвы я назвал «русской народной революцией против сталинского режима». Осенью 1943 года такое определение уже было неприложимо к действительности. Власов и Малышкин придерживались такого же мнения. И всё же они были твердо убеждены, что еще не поздно повернуть дело в нужном направлении.

Они, вероятно, были мудрее меня. И они, как и раньше, готовы были даже теперь стать во главе Русского Освободительного Движения против Сталина.

Конечно, так называемая (несуществующая) Русская Освободительная Армия реальным военным фактором не была. Но Власов и его друзья верили, что революция русского народа и других народов России еще возможна.

Правильность этого положения была подтверждена фактами. Даже спустя год, в конце 1944 года, при операциях победоносной Советской армии, были случаи перехода красноармейцев к власовским частям. Также и штандартенфюрер Гунтер д’Алькэн писал Гиммлеру в рапортах в июне 1944 года, что после его «власовской акции» число перебежчиков увеличилось в десять раз.

По словам Фрёлиха, в 1944 году, после Пражского манифеста, ежедневно поступало 2500–3000 заявлений о желании вступить добровольцами в Русскую Освободительную Армию – из оккупированных областей, из лагерей военнопленных и от остовцев в Германии. Полные мешки таких заявлений почта приносила каждый день в канцелярию Власова. Так что в 1943 году Власов и Малышкин, очевидно, занимали более правильную позицию, нежели я.

Осенью 1943 года Гитлер и Кейтель отнесли часть вины за различные прорывы на фронте на счет «восточных войск» в составе германской армии. «Восточные батальоны», якобы, даже целиком переходили к партизанам. Это было сообщено Гитлеру и тот, в гневе, приказал разоружить и распустить так называемые территориальные формирования, а людей – примерно 800 000 человек – направить на работу в шахты и на фабрики.

Ни один здравомыслящий офицер не мог понять, как представлял себе Гитлер разоружение этих частей при всё возрастающем давлении противника на фронте. Кто мог взять на себя ответственность за резкое ослабление силы армии и, может быть, за вооруженные столкновения в собственных рядах? И как можно было устроить и толково использовать на шахтах и в промышленности более полумиллиона необученных и не пригодных к тому людей?

ОКХ выдвинуло обоснованные возражения. Гельмих и Герре смогли сперва задержать проведение в жизнь этого плана, указав начальнику Генерального штаба на катастрофические последствия его. Генерал восточных войск Гельмих срочно запросил все дивизии фронта и уже через несколько часов смог представить начальнику Генерального штаба Цейтцлеру бесспорные свидетельства, что имеющиеся в Ставке фюрера донесения о ненадежности территориальных частей не отвечают действительности. Число так называемых перебежчиков, а также попавших в плен бойцов «восточных войск» не дает никаких оснований к беспокойству: потери находятся, примерно, в тех же пределах, что и в немецких частях. Нам передавали, что даже фельдмаршал Кейтель имел серьезные возражения против намеченных мер.

В середине октября пришло решение: разоружения не будет. Фюрер приказал все восточные войска перевести на Запад – во Францию, Италию и Данию.

«По крайней мере, уцелеет живая сила», – так комментировал Герре этот приказ. Герре сам хотел верить в это, и всем нам не оставалось ничего иного, как постараться поверить.

Но за истекшие недели, пока длилось состояние неопределенности, беды произошло всё же немало. Так, мы в Дабендорфе получили приказ направить на шахты офицеров и солдат ряда восточных батальонов, проходивших у нас курс обучения. Приказ пришел за несколько дней до окончания курса, когда добровольцы ожидали лишь получения нового обмундирования.

Деллингсхаузен и я, в согласии с генералом Трухиным, решили немедленно отправить всех этих людей обратно в их части на восток. Это было возможно, так как курс был продлен и срок их пребывания в Дабендорфе уже, собственно, истек.

Однако генерал восточных войск настаивал на том, чтобы все курсанты были переданы в распоряжение генерального уполномоченного по трудовым ресурсам Заукеля. Дело дошло до резкого спора между штабом Гельмиха и штабом Дабендорфа. А за это время люди уже были отправлены в свои части и лишь ничтожно малое число – те, что ранее не были приписаны ни к какой части, – были переданы в горную промышленность. Острота положения была снята вмешательством Герре в Генеральном штабе ОКВ с аргументом «о сохранении живой силы».

Гораздо более серьезный случай произошел, когда по распоряжению Гельмиха должна была быть распущена одна русская часть в тылу фронта. Случилось так, что генерал Жиленков, по поручению Власова, как раз приехал в эту часть. Солдаты грозили начать мятеж, и Жиленков сообщил мне по телефону, что он, к сожалению, должен будет стать во главе мятежников. Герре, начальник штаба Гельмиха, не мог мне помочь, и я поспешил в Мауэрвальд. И в этом, крайне щекотливом случае вмешался Гелен. Благодаря ему, это событие не имело административных последствий и всё было улажено между штабом Власова и ответственным за случай штабом генерала восточных войск. Герре оказался, конечно, в невозможном положении: кто мог действовать явно вразрез с приказом главнокомандующего, даже если этот приказ невыполним?

Это были тяжелые дни. У нас была выбита почва из-под ног. Хотя благодаря переводу «восточных войск» на запад снята была угроза худшей катастрофы (что было, как я узнал позже, заслугой Гельмиха и Герре), решение Гитлера означало не что иное, как полное крушение предпринятых Геленом и офицерами ОКХ – Вагнером, Штифом, Штауфенбергом, Альтенштадтом и др. – попыток повернуть ход войны на востоке.

Это – с немецкой точки зрения. Для русских же добровольцев это решение означало крушение их надежд увидеть когда-либо свой родной дом. Может быть, они еще ясно не осознали, что им предстоит, но у них были страшные предчувствия.

Как я уже говорил, большинство добровольцев попало в плен к немцам в начале войны. Позади у них был сталинский террор. О западном мире они тогда ничего не знали. Они видели превосходство немцев и верили в немецкую победу. Они собственно не были революционерами. У них не было ни политических целей, ни вождя, ни организации. Многие из них хотели лишь пережить войну, не умереть с голода. Они боялись плена в чужой стране. Они хотели остаться на родине, в знакомом им мире, где у них были родные и друзья и где говорили на родном языке. Немецкие переводчики, с которыми они столкнулись прежде всего, были дружелюбными людьми, говорили также на их родном языке и понимали их нужды. К тому же, Сталин считал всех пленных изменниками родины. Они стали «хиви» или добровольцами, ибо так распорядилась судьба. И каждый из них хотел бы посчитаться со Сталиным.

Лишь на немецкой стороне у них открылись глаза, и они увидели, как велика была разница между обоими мирами. За месяцы и годы они узнали, что немцы смотрят на русских как на людей второго сорта, – их немецкие командиры частей и те немецкие солдаты, с которыми они имели дело, возможно были исключением. Русские наблюдательны, и они всё примечали. Они пережили перемещения фронта туда и сюда. Не было победы, не было и возвращения к семье. Пришли сомнения, надежды потускнели.

И вот появился Власов. Он обращался к ним на их языке. Он знал их нужды. Он указывал новый путь. Жизнь и борьба снова обрели какой-то смысл. Но потом о Власове ничего не стало слышно. Где он? Что он делал для них?

Правда, они получали теперь жалование, обеспечивались снабжением. Но они спрашивали о смысле! Война не может длиться вечно. Ситуация уже изменилась. Красная армия наступала по всему фронту. Партизаны звали переходить в свои ряды. От имени Сталина они обещали перебежчикам прощение. А главное, когда немцы отходили, партизаны оставались на родной земле. И это было заманчиво!

Несмотря на такое тяжелое психологическое состояние людей, боровшихся на немецкой стороне, число тех, кто в критический момент покидал воинские части, судя по данным штаба генерала восточных войск, было невелико. Это говорило о моральной стойкости добровольцев и показывало, сколь ложны были идеи Гитлера и Кейтеля. Но их решение было принято!

Когда я рассказал Власову о роковом решении Гитлера, он тотчас же заявил, что с этими наёмниками, само собой разумеется, он не хочет иметь дела. Это явный обман – называть добровольцами людей, которые лишь пушечное мясо для немцев. Русское Освободительное Движение должно отвергнуть самую идею войны против американцев, англичан и французов.

«Особую заслугу» генерала восточных войск, – с немецкой точки зрения, – то есть идею «сохранения живой силы», Власов заклеймил как позор и предательство. Русские добровольцы никогда не брали на себя обязательства служить германским интересам. Под Новгородом, под Москвой, под Харьковом и на Дону люди эти заявляли о своей готовности бороться за освобождение родины. Это было их единственной целью.

Власов сказал еще, что генерал Лукин был, к сожалению, прав. И он сам тоже вернется в лагерь военнопленных.

– И о том вашем генерале, что в университете вел откровенный разговор со мной, больше ничего не слышно, – с горечью добавил он. Мне нечего было ему ответить.

Затем Власов собрал Малышкина, Трухина, Жиленкова и Зыкова и попросил участвовать в обсуждении положения. Все они заняли иную позицию. Они говорили, что от «самоубийц» иного, в сущности, нечего было ожидать. Но эти русские люди на фронте обмануты немцами и находятся теперь в тяжелом положении. Ни при каких обстоятельствах нельзя предоставлять их своей судьбе.

– Русской Освободительной Армии не существует. Но эти несчастные – наши соотечественники, и для нас они – наша РОА, – так суммировал положение Трухин.

– Наше стремление, нашу собственную задачу отнять у нас не может даже Гитлер, – добавил Зыков.

К счастью, Власов был способен слушать чужое мнение. Он отложил свое решение.

* * *

Понятно, что приказ о переводе частей на Запад в высшей степени обеспокоил также ВПр/IV, и Гроте с Дюрксеном искали какого-либо выхода. Генерал фон Гейгендорф – командир одной из «тюркских дивизии», неоднократно посещавший лагерь Дабендорф, – пытался личными докладами в генштабе ОКВ добиться отмены или хотя бы приостановки перевода частей; его попытки были безуспешны.

Переброска «восточных батальонов» началась сразу же. Это был приказ фюрера, и он исполнялся в первую очередь. Переброска была закончена уже в январе 1944 года.

Дело облегчалось тем, что многие немецкие дивизии перевели своих добровольцев на статус «хиви» и не отдали их. Таким образом оказывалось гораздо меньше добровольцев. Полковник Герре и его штаб закрывали на это глаза и помогали всюду, где только могли.

Добровольцы всё еще не знали о причинах перевода их на Запад. Хотя начальник разведывательного отдела генерала восточных войск, Михель, распространил инструкции и разъяснения, но русские теперь отвергали всё, что бы ни говорили немцы.

На Западе, они попали в новый, может быть, лучший мир, но они чувствовали себя оторванными от родной среды и бездомными. Большинство немецких командиров и солдат во Франции или в Италии не знали почти ничего об этих русских, украинских, кавказских и туркестанских добровольцах, появлению которых предшествовала молва о их ненадежности.

Хотя и был создан Командный штаб генерала восточных войск при командующем войсками на Западе, начальник его был так же беспомощен, как и другие. Как мог он «внушить» рассеянным по атлантическому побережью Франции немецким военным учреждениям, что эти «унтерменши» с востока должны сперва освоиться с чуждым, им миром и потому к ним нужен особый подход? «Унтерменши» или «союзники»? Часть русских офицеров и «дабендорфцы» имели дерзость говорить о «союзниках», другие же открыто возмущались новым обманом со стороны немцев.

Очень скоро должно было обнаружиться, что такие военно-политические эксперименты опасны. Повсюду происходили ссоры и недоразумения. К тому же большинство «восточных батальонов» было плохо вооружено и недостаточно технически обучено для западного театра военных действий. Трения увеличивались с каждым днем. Командование опасалось, что дело дойдет до открытого мятежа. Долго так не могло продолжаться.

Русские добровольцы настаивали, чтобы им объяснили, чего им понадобилось искать на Западе, и объяснить это им должен был сам Власов! Гельмих был поражен, убедившись, как высок был авторитет Власова. Он думал, что только в Дабендорфе усиленно выпячивали личность Власова и что его можно было в любое время заменить другим лицом.

И не только добровольцы хотели услышать Власова.

В этой напряженной обстановке в Отделе ОКВ/ ВПр, а может быть и сам Йодль, заместитель Кейтеля в генштабе ОКВ, пришли к мысли о желательности побудить Власова составить новое Открытое письмо, в котором он дал бы успокоительные ответы на вопросы людей в «восточных батальонах» о причинах переброски их на Запад. Во всяком случае, Йодль вспомнил о Власове.

В этом новом «власовском письме» добровольцам должно было быть разъяснено, что цель их перевода на Запад – объединить мелкие воинские отряды в полки и дивизии Освободительной Армии. Такое переформирование не могло быть проведено на восточном фронте в силу давления противника. Переброска на Запад лишь временна, и задача освобождения родины остается в силе. Гроте, Дюрксен и несколько русских работали над составлением наброска по предложениям Йодля. Этот проект был передан Власову. На вопрос Власова, действительно ли Йодль думает то, что он говорит о Русской Освободительной Армии, я не мог ничего ответить. Гроте же сказал, что Йодль лично дал указание составить такое письмо и представить ему на утверждение. У меня было ощущение, что Гроте не хотел отягощать моей совести, чтобы я чувствовал себя совершенно свободным в своих отношениях с Власовым. «Но что, если Йодль в самом деле утвердит содержание письма? – думал я. – Тогда он должен держать свое слово! Он уже не сможет отступить!»

Власов сказал, что если в генштабе ОКВ решили теперь действительно покончить со старой политикой, он готов дать свое согласие на Открытое письмо, с условием, что в текст будут внесены поправки и дополнения – самая существенная из них, что командование всеми русскими частями будет передано ему.

Гроте сказал, что, к несчастью, это сейчас не удастся поставить на обсуждение.

И действительно дело вообще не дошло до обсуждения поставленных Власовым условий. Первоначальный набросок Открытого письма был просто направлен из Отдела ВПр в генштаб ОКВ. А 5 ноября 1943 года Йодль утвердил этот текст – без изменений, которые хотел внести Власов. Таким образом, так называемого второго «Открытого письма» генерал Власов никогда не писал и не подписывал.

Не стоит и говорить, каково было психополитическое действие подобного поступка одного из самых высших по рангу офицеров германской армии на ведущий русский круг и на Власова.

Власов объявил, что, как и раньше, он не будет иметь ничего общего с «восточными войсками» во Франции, пока они будут выступать только в немецких интересах и под немецким командованием. Он настаивал, чтобы это его заявление было передано как Йодлю, так и генералу восточных войск, а затем отстранился от всяких дел.

* * *

Чтобы предотвратить угрозу полного хаоса в отрядах, в Дабендорф пришло распоряжение командировать во Францию инспекторов. Они должны были успокоить общее возбуждение. Инструкции, данные Трухиным и Жиленковым этим инспекторам, противоречили, естественно, инструкциям генерала восточных войск. В результате многие офицеры из Дабендорфа были арестованы, а другие отправлены обратно в Дабендорф. В то же время в Дабендорф пришел приказ подготавливать больше инструкторов. Уже царил форменный хаос.

Назначенный для опеки над русскими «пропагандистами» во Франции ротмистр фон Бремен не только владел многими языками, но и умел правильно подойти к людям и обладал гражданским мужеством. Когда он узнал, что дружественно к нам настроенный подполковник Ганзен, начальник Оперативного отдела в штабе генерала восточных войск, не в силах уже ничего сделать, фон Бремен сумел найти доступ к генералу Блюментритту, начальнику штаба генерал-фельдмаршала Рунштедта. Хотя Блюментритт обнаружил полное понимание вещей, дело зашло уже слишком далеко. Кроме того, и расстояние от высших штабов к «батальонам» по атлантическому побережью было большое.

Немецкий и русский штабы в Дабендорфе, вследствие переброски «восточных войск» на Запад, стояли перед огромными организационными трудностями. Русские части были включены, под названием «четвертых батальонов» в германские полки, размещенные вдоль атлантического побережья. Но они находились также и в Дании, Норвегии, Италии. Наконец, были также отряды и на восточном фронте, вопреки «приказу фюрера»: просто потому, что командиры немецких частей скрыли, как уже было упомянуто, «своих» добровольцев. Всех этих так далеко разбросанных людей нужно было обслуживать из Дабендорфа. Прежде всего, нужно было снабжать их информацией, то есть газетами на русском языке – у них остался только этот один источник сведений. Нужно было наладить новые связи. И вскоре Дабендорф организовал постоянную и надежную курьерскую связь – Берлин-Париж-Верона-Рига-Копенгаген-Осло. Мои четыре начальника были мало осведомлены обо всем этом. Барон фон Деллингсхаузен, который образцово организовал эту сеть, никогда не говорил ни слова сверх необходимого.

Помимо того, оба дабендорфских штаба были, конечно, убеждены в необходимости сохранить контакты русских руководителей с «батальонами», чтобы, по принципу Герре, «сохранить живую силу». Поэтому Малышкин и Жиленков отправились во Францию, а Трухин – в Италию. Их задача была расплывчата и даже двусмысленна. Эти части были не под их командованием, однако могли быть рано или поздно вверены им. Один лишь факт был в их руках: «генерал Йодль и/или германское верховное главнокомандование утвердили так называемое Открытое письмо генерала Власова». Интерпретировать этот факт они могли по собственному усмотрению. В своих речах в «батальонах» Малышкин и Жиленков подчеркивали, что переброска на Запад – временное мероприятие. Борьба против англичан и американцев не входит в задачи батальонов. Это дело самих немцев. Освободительная Армия, как только она сможет действовать самостоятельно, поведет борьбу за освобождение родины.

Такие заявления явно противоречили распространявшимся генералом восточных войск лозунгам, по которым борьба с западными союзниками была частью борьбы со сталинским большевизмом. О выступлениях двух русских генералов тотчас же донесли, и на Дабендорф вновь обрушился поток обвинений. Но нападки зимой 1944 г. были уже не так опасны, как раньше: генштаб верховного командования и его начальник Йодль придавали большое значение тому, чтобы в русских частях не было никаких волнений. С их точки зрения, не было больших оснований беспокоиться, если русские офицеры говорили больше, чем следовало и возбуждали у добровольцев надежды. Их можно было не оправдывать, а результат был в данный момент выгоден.

Малышкин и Жиленков вернулись в Берлин глубоко потрясенные всем виденным и признали, что Власов был прав и что добровольцы стали жертвой предумышленного обмана. Но что они могли сделать?

Я поехал во Францию вместе с Зыковым, чтобы исследовать положение на месте. Прежде всего с немецким офицером связи фон Бременом и с Жеребковым мы подробно обсудили задачи русской прессы во Франции, вытекавшие из присутствия на территории французского государства воинских частей русской и других национальностей.

Затем, в штабе генерала восточных войск при главнокомандующем западного фронта я попытался выступить в качестве посредника, разъясняя позиции русской и немецкой сторон и стараясь привести их к соглашению. Ничего из этого не вышло. Случайно Гельмих и его начальник разведывательного отдела Михель были в одно время со мною в Париже. Как всегда, и на этот раз Гельмих был откровенен; он заявил, что предпринимал всё, что было в его возможностях (и это было правдой), но как солдат он вынужден повиноваться. При создавшемся положении он испытывает тяжкий внутренний конфликт и больше всего хотел бы вновь стать во главе какой-нибудь немецкой дивизии – он тогда знал бы, за что он как солдат несет ответственность.

Михель занял иную позицию. Он всё время подчеркивал, что деятельность дабендорфских штабов противоречит воле Гитлера, а потому он вынужден принять меры против лиц, опекающих русских. Хотя так называемое Открытое письмо Власова утверждено Йодлем, нет никаких сомнений, что содержащиеся в нем обещания нельзя принимать всерьёз. Дабендорф превратился гнездо конспираторов и пристанище антинемецких элементов. Давно пора его прикрыть.

Я возражал и предостерегал, что обман добровольцев не приведет ни к чему хорошему. Интересно, что этот последний разговор с Гельмихом и Михелем происходил, когда мы уже покинули служебное помещение, – прямо на улице, среди парижского уличного движения. Прощаясь, Гельмих посоветовал мне продумать его слова о солдатском подчинении и сказал что-то доброе, чтобы меня успокоить.

Контрастом к ограниченному образу мыслей обоих этих моих собеседников были слова Зыкова, сказанные им в тот же вечер во время прогулки по старинным кварталам Парижа. В узком переулке, глядя на постройки времен ancien геgime, он заметил:

– Смотрите-ка, Вильфрид Карлович, здесь могли бы сейчас появиться три мушкетера или загадочная карета с придворной дамой. Я никогда не бывал в Париже, и всё же я чувствую в этот первый вечер здесь, что я уже его давно знаю. Это потому, что мы, как и вы, – европейцы. Мы принадлежим Европе, Европа – наша общая духовная родина.

Идея европейской семьи народов завладела мыслями сотрудников Власова. Она же толкала их на пути, опасные, при существовавших тогда отношениях, как для них самих, так и для поддерживавших их немцев. Так, Зыков не побоялся установить в Праге связь с сотрудниками бывшего чехословацкого Генерального штаба, причем, конечно, не было допущено ничего, что могло бы создать впечатление заговора против Германии. В Югославии также были установлены контакты с кругами сторонников идеи сообщества европейских народов.

Как уже было отмечено, добровольческие части были направлены и в Италию, Данию, Норвегию. Надо было посылать и туда инспекторов из Дабендорфа. Но в этих странах трудности были не так велики, как во Франции. В частности, отрадным моментом в поездке генерала Трухина в Италию был его доклад у фельдмаршала Кессельринга. Кессельринг проявил полное понимание установок русского руководства Дабендорфа и русских частей. Хотя он также не мог ничего сделать для решительного изменения положения, но некоторое облегчение этот доклад все же принес. В Дании и Норвегии работа инспекторов, опекавших русские части, проходила без помех.

Тех, кто опекал оставшиеся на восточном фронте части, поддерживали, особенно из Риги, не только воинские учреждения, но и многие здравомыслящие лица, действовавшие по собственной инициативе (например, доктор Капп из генерального комиссариата Латвии, генерал войск СС Шредер и другие). Полезными оказались также связи Фрёлиха с авторитетными представителями латышской общественности.

* * *

1 января 1944 года генерал Гельмих был заменен генералом-от-кавалерии и бывшим германским военным атташе в Москве Кёстрингом. Одновременно наименование «генерал восточных войск» было изменено на «генерал добровольческих частей». Нам казалось, что в ОКХ пытаются оживить идею Рённе, поддержанную Геленом, о необходимости «политического ведения войны».

Штауфенберг, оправившись от полученного в Африке тяжелого ранения, вернулся к штабной работе в Общем управлении сухопутных сил и с большой энергией выступал во всех имевших к этому отношение штабах в пользу добровольческих частей (он их называл своим «больным ребенком»). Он же добивался и назначения Кёстринга.

Кёстринг родился в России, там же учился, и потому русский язык был для него вторым родным. Успешно прослужив позднее много лет в качестве военного атташе на «своей русской родине», он отлично знал психологию русских людей. Вполне закономерно, что Кёстринг пользовался большим уважением среди руководящих кадров советских вооруженных сил и что некоторые видные советские генералы были его друзьями.

Кёстринг до войны предупреждал Берлин, что, несмотря на чистку в Красной армии, боеспособность ее нельзя недооценивать. Он отмечал рост советской военной промышленности. Он не был согласен с Гитлером, что Советский Союз собирается напасть на Третий рейх: Кёстринг знал Россию достаточно хорошо, чтобы видеть, что Сталин стремится к мировой революции, но ему так же хорошо был известен классический советский рецепт, по которому капиталистические страны должны сначала перегрызть глотку друг другу, а потом упасть, как спелый плод, в руки Кремля.

Особенно интересно (Кёстринг мне сам об этом факте говорил позднее): он еще до 1939 года предупреждал об усилении патриотической пропаганды в Советском Союзе и предсказывал, что это может стать решающим фактором в случае войны.

И этот человек, с его знанием противника и его редким опытом, по своем возвращении из Москвы в 1941 году не был сразу же привлечен в Ставку фюрера в качестве советника! В то время этого никто не мог понять.

* * *

Как я уже упоминал, наш добровольческий батальон Дабендорф подчинялся генералу восточных войск, а теперь, после переименования, значит, генералу добровольческих частей, то есть Кёстрингу.

Лишь спустя несколько недель после вступления Кёстринга в должность я был вызван к нему в Егерхёэ под Лётценом. Полный напряженного ожидания, вошел я в рабочую комнату генерала, о котором так много слышал.

Первый наш разговор длился почти три часа. Вначале я должен был ответить на ряд конкретных вопросов. Генерал ставил их мне в приятной, спокойной форме: возникновение Дабендорфа, отношения с ОКВ/ВПр и с ОКХ; Власов и его сотрудники; перевоспитание и обучение в Дабендорфе, и многое другое. Генерал часто прерывал мои объяснения остроумно-едкими репликами, что ободрило меня говорить с полной откровенностью. Решился я указать и на возникшие в последние месяцы разногласия между генералом восточных войск и штабом в Дабендорфе.

Казалось, что старый знаток России уже всё знает и всё понимает. Затем, другим тоном, начал говорить он о своем опыте последних десяти лет. Он рассказал, что в 1941 году, по своем возвращении из Москвы, докладывал «фюреру» о корректном отношении с русской стороны к персоналу германского посольства после начала войны и на всем пути от Москвы на юг. Гитлеру так не понравилось это сообщение, что он в течение всего обеда ни разу не обратился к своему военному атташе. И никогда позже, добавил Кёстринг, главнокомандующий не выказал ни малейшего желания узнать его – Кёстринга – взгляды на текущие проблемы.

– Сталин, – заметил Кёстринг, – как и Черчилль, часто резко менял курс своей политики; Гитлер же никогда не изменит своей политики в отношении России. «Фюрер» заявил раз и навсегда, что он и не помышляет предоставить народам России независимость. Поэтому Русская Освободительная Армия останется фикцией.

Он, Кёстринг, получил подтверждение этого, когда принимал эту должность. Поэтому ему, как солдату, не остается, к сожалению, ничего иного, как подчиниться этой установке. Как генерал добровольческих частей он может лишь продолжать старания своего предшественника Гельмиха об уравнении солдат и офицеров этих частей с германскими военнослужащими:

– Я могу и я буду делать все возможное, чтобы обеспечить гуманное и корректное отношение к этим людям, борющимся на нашей стороне. Я буду стоять за их равенство с немцами. Я сделаю, что возможно, для восточных рабочих. Но этим уже и намечен предел моим действиям.

Несмотря на мое разочарование, я был поражен прямолинейностью и честностью этого человека: он был готов выполнить солдатский свой долг, полностью осознавая трагедию, в которую он был замешан. Позже я услышал о мерах, предпринятых им для улучшения положения добровольцев; эти меры выходили далеко за пределы данных ему инструкций.

Я нахожу, что его интуиция и опыт подсказывали ему «великороссийский» путь. И всё же он заявил, что во всех вопросах национальной политики он должен будет держаться установок Розенберга. Как и Власов, он считал, что после свержения большевизма (теперь уже – лишь теоретическая возможность) народы России должны получить право на самоопределение в рамках общеевропейского сообщества. Мы обсуждали эту возможность, когда я попытался найти с ним точки соприкосновения. Когда же я поднял вопрос – не подготовить ли встречу его с Власовым, Кёстринг отклонил это предложение:

– Власов стал пугалом для «фюрера» и господ на верхах ОКВ. Поэтому я предпочитаю выполнять мои чисто солдатские и человеческие обязанности без связи с ним. Никто не сможет мне потом сказать: «И ты, Брут!» И ты, Кёстринг, зачарован этим русским. Лучше, если я его не буду знать.

Когда я позволил себе указать на популярность и на сильное влияние личности Власова на его соотечественников, он решительно возразил мне:

– Этому я не верю. В России военные никогда не были так популярны, как в Германии. Русские думают и чувствуют иначе. А факт остается фактом, что Гитлер не хочет ничего слышать о Власове. И если в будущем нам придется когда-нибудь опереться на какую-либо ведущую русскую личность, – что нужно было бы, кстати, сделать еще в 1941 году, – то мы должны будем найти другого человека.

Здесь наши взгляды расходились. В моих глазах Власов был не просто одним из многих военных руководителей. Он стал знаменем. Он стал воплощением желаний и надежд миллионов людей, страстно стремившихся к лучшему порядку и к лучшей жизни.

Под конец Кёстринг заметил, что я могу всегда рассчитывать на его поддержку во всех военных вопросах, но он хочет оставаться вне какой-либо политической игры. На этом и закончился наш разговор.

В течение первой половины 1944 года я несколько раз имел возможность говорить с Кёстрингом. В апреле 1944 года полковник Герре передал майору Фёлькелю должность начальника штаба, при генерале добровольческих частей: он также просил о своем откомандировании на фронт.

Но не всегда можно было разграничить военные и политические вопросы, как того хотел Кёстринг. Так, например, он не мог не дать своего подтверждения на заявлении Власова, касавшегося отношения добровольцев к еврейскому вопросу (к этому я еще вернусь). Оно было передано на его утверждение после того, как дабендорфский немецкий редактор Борман, чтобы выиграть время, умышленно и очень тактично наладил «диспут» между разными ведомствами об отношении добровольцев к антисемитизму.

В этой связи я вспоминаю об одной сценке в рабочей комнате Кёстринга, характерной для тогдашней политической атмосферы, психологического состояния людей на высоких постах и необходимости правильной, но и слегка двусмысленной реакции на опасные вопросы.

Один офицер высокого ранга и убежденнейший нацист, во время обмена мнениями, в резкой форме набросился на адъютанта Кёстринга ротмистра фон Герварта (который очень неодобрительно относился к расистским теориям национал-социалистов):

– Похоже на то, господин фон Герварт, что вы отождествляете себя с проеврейскими установками этих бывших русских большевиков. Почему, собственно, вы это делаете?

– Потому что я, как я уже подробно изложил, разделяю точку зрения этих людей, – холодно ответил Герварт. – И еще, впрочем, потому, что я не хочу все этим временным вздором погубить мою будущую карьеру.

Этическое обоснование своего неприятия антисемитизма могло бы повредить Герварту, да и не было бы понято этим человеком. Но циничный ответ ротмистра (по гражданской профессии дипломата) был для него убедителен:

– Ага, – сказал он, – ясно, карьера; это я понимаю.

– Видите, – сказал Герварт, когда мы остались наедине, – так нужно говорить с этими людьми. Другого этот человек вообще бы не понял.

Герварт не мог мне тогда сказать о своей принадлежности к движению сопротивления.

Я был в трудном и, лично, в неприятном положении из-за нежелания Кёстринга встретиться с Власовым. Для Власова новый генерал добровольческих частей был редким представителем германского генералитета, с которым он не только мог бы всё обсудить на своем родном языке, но и, при знании деталей военного и политического порядка на стороне противника, мог сделать обоснованные прогнозы. И это тем более, что он знал, как уже в начале войны Кёстринг предостерегал от недооценки советского вооруженного потенциала и силы русского патриотизма.

(Вследствие уклончивого поведения Кёстринга, Власов встретил его в первый раз 14 ноября 1944 года, в день объявления Пражского манифеста и основания Комитета Освобождения Народов России.)

Я изложил Власову точку зрения генерала Кёстринга и не скрыл при этом моего уважения к этому человеку. Власов, который уже много слышал о Кёстринге, не обнаружил, однако, никакого понимания линии его поведения.

– Форма, жалованье, снабжение… Страшно важно, когда фронт трещит, – заметил он с усмешкой. – Зачем всё это, если Красная армия раздавит вскоре не только вашего генерала наёмников, но и всю Германию.

Власов отлично знал, что Кёстринг не мог сделать ничего, чтобы предотвратить надвигающуюся судьбу. Но в его глазах старания Кёстринга улучшить условия службы добровольцев только подчеркивали их статус наёмников. Он отказался иметь что-либо общее с «кёстрингскими наймитами». Напрасно я пытался убедить его, что этот немецкий генерал предельно честен и обладает большим чувством ответственности.

Благодаря стараниям Гельмиха и Герре, для целого ряда мероприятий уже были разработаны планы. Под начальством Кёстринга были теперь закончены подготовительные работы, и планы вступили в действие. Большинство этих мероприятий должно было бы быть проведено уже осенью 1941 года! В частности: при каждой дивизии стали работать специальные отделы, занимавшиеся делами добровольцев; были созданы специальные госпитали и дома отдыха; русские врачи и младший медицинский персонал подготавливались на специальных профессиональных курсах; были урегулированы право на пенсию и на выплату содержания вдовам и сиротам; были разработаны устав внутренней службы и дисциплинарный устав для добровольцев; уже существовавшая в Дабендорфе практика выдачи разрешения на заключение брака была Кёстрингом распространена на всех добровольцев; было вновь признано право добровольцев на награждение Железным крестом, которое было введено осенью 1941 года и уничтожено приказом Гитлера; немецкие военные должны были отдавать честь русским офицерам.

Это была одна сторона медали, и, несомненно, всё это было в большой степени заслугой Кёстринга. Но, что касается главной нашей цели, – летом 1944 года мы, казалось, были от нее дальше, чем когда-либо.