Операция «Целластик»

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Операция «Целластик»

Полковник Паш прибыл в Париж вместе с авангардом союзных войск, а мы, гражданские сотрудники миссии, — двумя днями позже. Естественно, что первый контакт мы установили со знаменитым французским физиком — ядерщиком Жолио — Кюри. В его лаборатории в Коллеж де Франс изготовлялись бутылки с зажигательной смесью и самодельные гранаты для бойцов французского Сопротивления. Человек, которого мы оставили здесь для охраны, был здорово напуган. Подобно большинству военных нашей миссии, он был сотрудником контрразведки, и перспектива провести несколько суток рядом с грудой самодельной взрывчатки не вязалась в его представлении с работой контрразведчика. Время, проведенное там до тех пор, пока не прибыли специалисты и не забрали все эти вещи, было для него явно неприятным.

Жолио рассказал нам все, что знал, однако ему ничего не было известно об атомных исследованиях в Германии. Он подтвердил уже известные нам сведения о том, что в самом начале оккупации к нему яви** лись двое высокопоставленных немецких ученых, профессор Эрих Шуман и доктор Дибнер. Они намеревались увезти в Германию циклотрон и другое научное оборудование. Позднее это намерение было изменено, и вместо этого они прислали своих физиков для работы в парижской лаборатории.

Тот факт, что немецкие ученые работали в лаборатории Жолио — Кюри, был известен. Он и послужил основанием для имевших хождение во время немецкой оккупации слухов о том, что Жолио был коллаборационистом. На самом же деле он очень мало имел дело с немцами, захватившими его лабораторию. Весьма далекий от того, чтобы сотрудничать с ними, он на самом деле был участником французского подпольного движения Сопротивления. Счастливым и поистине поразительным обстоятельством было то, что Гентнер, возглавлявший группу немецких физиков в Париже и единственный из них человек, с которым Жолио сохранял дружеские отношения, знал о политической деятельности французского ученого и оберегал его от гестапо. Сам Гентнер был антинацистом; до войны он работал в Соединенных Штатах с изобретателем циклотрона лауреатом Нобелевской премии Эрнестом Лоуренсом. Серьезный ученый и доброжелательный человек, Гентнер сам находился под подозрением, так как не был нацистом и, кроме того, согласно секретному донесению гестапо, которое мы позднее обнаружили, он находился под влиянием своей жены, швейцарки по происхождению.

В конце 1943 года Гентнера отозвали в Германию. Перед отъездом он предупредил Жолио, что человек, который будет прислан на его место, — рьяный нацист и с ним надо быть осторожным.

Все это было очень интересно, но никак не продвигало нас вперед в наших поисках атомной бомбы противника. Несколько писем, оставленных немцами в лаборатории Жолио, ничего нам не дали. Одно из

3*

35

них, например, было от дамы, которая просила получателя письма привезти духи Шанель. Поручение было чисто немецкое или, говоря точнее, чисто женское. Деньги, которые она посылала, предназначались для покупки сигарет, чая и духов; если денег окажется недостаточно, то предлагалось исключить сигареты; если денег все равно окажется мало, то исключить чай. Но Шанель — при всех обстоятельствах! Нечего и говорить, что это «секретное» послание очень мало интересовало миссию Алсос. С точки зрения наших целей и задач Париж определенно не оправдал надежд. Нам не оставалось ничего другого, как выждать некоторое время, пока фронт не продвинется ближе к нашим объектам.

Скорее для поддержания духа наших людей, чем в реальной надежде найти что?нибудь определенное, мы совершили рейд по опустевшим парижским представительствам различных немецких промышленных концернов. Особенно нас интересовала фирма «Сименс». Она представляла собой крупнейший немецкий электротехнический концерн, и нам было известно, что руководителем исследовательских работ там был превосходный физик. Мы знали также, что он занимался проектированием циклотронов и поэтому, возможно, участвовал в урановом проекте.

Парижская контора фирмы «Сименс» помещалась на верхнем этаже жилого дома, в котором отсутствовал лифт. До нас сюда никто не заходил, поэтому нам удалось найти несколько прекрасных электрических обогревателей и кое — какое канцелярское оборудование. Все это незамедлительно было нами конфисковано. Но чего?либо интересного для нас мы не обнаружили, хотя и натолкнулись на некоторые имена и адреса в стенографических тетрадях. Среди этих имен значилась мадемуазель Карола, и мы подумали: а вдруг мы обнаружили гениальную Мату Хари?! Но, увы! Наша мадемуазель Карола оказалась всего лишь портнихой почтенного возраста.

Однажды нам передали на просмотр груду немецких писем. Это были главным образом счета от французских фабрикантов стандартного электрооборудования, поставлявшегося немецкой фирме. Но один из счетов привлек наше внимание, так как относился не к обычным материалам. В нем шла речь об усовершенствованной модели радарного оборудования. Мы быстро разыскали французского инженера, выполнявшего эту работу, в надежде, что он сообщит нам, через какую именно агентуру противника ему была заказана эта работа и кто были эти люди. Инженер оказался очень общительным, особенно после пары хороших американских обедов и соответствующих порций французского вина, но не смог сообщить нам ничего интересного.

В процессе обсуждений и расспросов этому инженеру кое?что стало ясно, и он сказал: «Я вижу, вы разведывательная группа по научной части. Известно ли вам, что во время оккупации немцы имели здесь, в Париже, такую же организацию? Я работал на них. Моя обязанность заключалась в том, чтобы время от времени информировать их относительно новых изобретений и об изобретателях. Они называли свою организацию «Целластик» и пользовались услугами нескольких голландцев и швейцарцев, которые делали вид, что интересуются закупкой патентов. Но это была лишь вывеска. На самом деле это была самая настоящая шайка немецких шпионов в области науки и техники».

Он дал нам адрес: улица Квентин Бошар, 20, совсем недалеко от Елисейских полей. Это было совсем рядом с штаб — квартирой американской организации «плаща и кинжала», ОСС. Мы сразу же помчались туда. Дом оказался небольшим особняком. Соседи сказали нам, что он принадлежал потомкам наполеоновского маршала Нея. Перед войной этот дом сдавали в аренду дипломатической миссии Венесуэлы. Мы не торопились войти внутрь, а сначала, в соответствии с нашей привычкой в те холодные октябрьские дни, заглянули в винный погребок.

Помещение выглядело совершенно опустошенным, как будто у немцев было достаточно времени для эвакуации. Но в самый последний момент им, види мо, пришлось торопиться, поскольку внизу в большом зале валялись брошенные стаканы и другая посуда. Помещение производило странное впечатление: некоторые комнаты были сделаны звуконепроницаемыми, а служебные помещения были связаны между собой внутренней связью со специальным устройством, исключавшим возможность подслушивания. Наверху оказались остатки примитивной химической лаборатории.

Мы приступили к более тщательному изучению помещения, зная, что уничтожить все следы абсолютно невозможно. Остатки библиотеки говорили о том, что прежние владельцы проявляли большой интерес к чистой и прикладной наукам. Вскоре мы нашли еще более важные следы: план размещения, в котором были указаны имена и технические специальности людей, занимавших комнаты в этом доме. Брошенные копирки дали нам имена и адреса всех французских служащих; на телефонном коммутаторе мы нашли перечень сообщений и номера абонентов за последние два месяца. В книге швейцара были записаны поименно все посетители и даты их визитов за несколько недель.

Эта находка явилась большим откровением для нашего майора X, который понял, как легко было бы любому шпиону получить такую же информацию в Вашингтоне.

«Боже мой! — воскликнул он, как человек, внезапно прозревший. — Вашингтон полон такими перечнями! Любой может видеть, кто посещает Ванневара Буша или «Джи — Джи»[6].

Наконец мы нашли настольные календари с записями на голландском языке, относящимися к поездкам в лаборатории Сорбонны и встречам с некоторыми выдающимися французскими учеными. Из этих записей стало ясно, что два известных голландских физика, которых я знал, были связаны с этой организацией. Кроме того, еще два молодых голландских физика были здесь штатными сотрудниками.

Продолжая поиски, мы нашли в этом доме, показавшемся сначала пустым, еще очень много различных следов и красноречивых указаний. Так, в почтовом ящике оказалась нераспечатанная почта, ведомости выплаты жалованья внештатным служащим, в том числе и нашему французскому инженеру. Мы теперь могли убедиться в том, что он сказал нам правду.

С тех пор я стал всегда исследовать настольные календари во всех помещениях, которые мы осматривали.

Следующий шаг казался ясным — следовало разыскать тех французских служащих, имена и адреса которых мы нашли. Однако, если судить по размерам их жалованья, только двое из них могли иметь некоторое значение: инженер — радист и старший секретарь. Но нам с ними не повезло. Инженер — радист находился в специальной тюрьме для коллаборационистов, и нам удалось увидеть его только по особому разрешению, которое к тому же пришло слишком поздно: мы проверили его досье в знаменитом Втором бюро[7] и установили, что он, оказывается, принадлежал к французской нацистской партии, но и в его деле ничего не говорилось относительно этого таинственного немецкого учреждения. Что же касается мадемуазель, то она перепархивала с квартиры на квартиру. Всюду нам говорили о том, как она красива и элегантна, что, несомненно, побуждало нас искать ее еще более усердно. Может быть, мы на этот раз натолкнулись на новую Мату Хари, пусть несколько меньшего масштаба, но, возможно, такую же красавицу?! По последнему адресу, который нам удалось узнать, нам сказали, что она уехала с джентльменом в американской машине и что обратно ее не ждали. Казалось, удача отвернулась от нас.

Теперь нашей задачей был розыск тех ученых, чьи имена мы обнаружили. С этим намерением Фред и я направились к известному книготорговцу и издателю научной литературы неподалеку от Сорбонны. В его магазине было мрачно и холодно, и помещение могло бы послужить великолепной декорацией для детективного фильма. Его владелец, мистер Фрей, мексиканский подданный мексикано — индейского и наполовину европейского происхождения, проживал в Париже уже много лет. Он рассказал нам о всяких интересных случаях, происходивших с ним во время оккупации, и в разговоре, конечно, упоминал имена иностранных ученых, никогда не упускавших случая побывать у него в магазине.

— Приезжали ли в Париж во время оккупации какие?нибудь голландцы? — спросил я у него.

— Очень мало, — отвечал мистер Фрей. — Но один молодой физик частенько заходил сюда. Недавно я послал ему несколько книг, но они вернулись назад, как не полученные адресатом.

Он позвал своего клерка, который и принес нам посылку на имя мистера Цварта с уже известным нам адресом на улице Квентин Бошар. Мы были на правильном пути. Мистер Цварт был одним из молодых голландских служащих.

— О, чуть не забыл! — внезапно воскликнул наш хозяин. — Я же получил на днях письмо от него! Он очень славный малый. Дайте?ка я попробую найти это письмо. Я не прочел его тогда внимательно и сейчас просто не помню, о чем оно.

Письмо нашли. Из него стало ясно, что Цварт живет сейчас у дальних родственников в маленькой деревушке Пон Сен — Пьер, возле Руэна. Это было именно то, что нам хотелось узнать, но мы не могли уехать, не дав хозяину понять того, что имели более серьезные мотивы для визита, чем это случайное обстоятельство. Нам пришлось пробыть у него некоторое время, чтобы выслушать еще несколько рассказов об оккупации. А в магазине становилось все холодней и холодней. Наконец мы вышли. Чтобы согреться, мы зашли выпить в небольшой бар, где и начали строить планы относительно нашей завтрашней поездки в деревушку возле Руэна.

В деревушке с помощью местного командира ФФИ (французские подпольные вооруженные силы) мы быстро нашли то, что нам было нужно. На наш звонок дверь открыл молодой человек, в котором я сразу же узнал голландца. Есть такие мелкие детали в одежде, прическе и выражении лица, которые много говорят наблюдательному человеку и очень часто позволяют определить национальность незнакомца. Немцы, например, предпочитают зеленые и коричневые тона в одежде и шляпы из грубого фетра. Голландцев часто можно узнать по их небрежным позам. Конечно, могли быть и ошибки, но этот молодой человек, открывший нам дверь, явно «не вписывался» в пейзаж французской деревушки.

— Вы мистер Цварт, — сказал я, поставив ногу так, чтобы он не мог закрыть дверь. — Можно войти? Нам надо поговорить с Вами.

Когда мы сказали, что нам нужно, он отказался разговаривать. Даже когда я намекнул о том, что нам уже кое?что известно относительно этой таинственной фирмы, и упомянул несколько имен, он ответил лишь следующее:

— Я постоянно чувствовал, что в этой фирме «Целластик» было что?то не то, но не имел с ней никаких дел. Я не хочу впутывать лиц, в такой же степени невиновных, как и я, и поэтому не желаю больше с вами разговаривать.

Я наконец потерял терпение. Я сам родился в Голландии и не считал более необходимым соблюдать вежливость по отношению к голландскому коллаборационисту, квислингу, окончившему Лейденский университет, т. е. тот же, что и я.

Я попросил товарищей выйти и, когда мы остались с ним одни, внезапно обрушился на него на голландском языке и высказал ему полностью все, что я думал о его поведении, измене, трусости, эгоизме. Он не знал, кто я, но моя неожиданная атака на его родном языке достигла цели. Весь его вид говорил о том, что он напуган и сознает свою вину.

На меня самого это подействовало, вероятно, не меньше, чем на него. Встреча с предателем, хотя бы даже и покорным, во много раз хуже, чем встреча с врагом. На протяжении всего пути обратно в Париж я был в подавленном состоянии.

На следующее утро мы информировали о нашем открытии голландского военного атташе в Париже. Он приказал мистеру Цварту явиться. К этому времени тот стал уже весьма послушным и готовым к сотрудничеству и сообщил нам все, что знал об этой компании.

Позднее, после прорыва фронта, мы захватили несколько немцев, участников этой шайки по научному шпионажу.

Один неразборчивый в средствах голландец по имени Клейтер, делец в области патентов, предложил немцам вывеску своей фирмы «Целластик» как ширму для технического шпионажа. Парижскую контору фирмы возглавлял некто Ручевей, скрывавшийся теперь в Альпах, в небольшом княжестве Лихтенштейн. Среди немецких сотрудников конторы был известный химик, профессор Криге из университета в Карлсруэ, который позднее рассказал нам, что он был прикомандирован к парижской конторе «Целластик» как активный сотрудник немецкой военной разведки (Абвер).

Всем сотрудникам фирмы вменялось в обязанность быть в личном контакте с французскими учеными, не спускать с них глаз, не допускать использования их работ против Германии и делать все, чтобы любое ценное открытие их могло быть немедленно применено в интересах Германии. Так, молодая румынская женщина — физик мадемуазель Тэнэску находившаяся в Сорбонне, оплачивалась очень хорошо, хотя ее единственной обязанностью было докладывать по телефону этой шайке в «Целластике» о всех заметных в ученом мире посетителях университета и о читавшихся там важнейших лекциях. В ее обязанности входило также знакомить деятелей из «Целластика» с французскими учеными. Именно ее телефонные вызовы были наиболее многочисленными среди записей телефонистки на коммутаторе, которые мы нашли.

Мы допросили ее подробно, но она клялась, что не делала ничего плохого. Когда началась война, она оказалась «на мели», без всяких доходов, и вдруг появилась возможность зарабатывать очень легко хорошие деньги только за то, чтобы передавать по телефону некоторые сведения, большинство из которых можно было свободно найти на доске объявлений. Она утверждала, что ей ничего не было известно о самой фирме и лишь с трудом вспомнила о своем единственном посещении ее. Я не верю, чтобы такая ловкая девица, как мадемуазель Тэнэску, так уж ничего и не подозревала, но в те времена она должна была как?то добывать средства к существованию.

Двум знаменитым голландским ученым, профессору X из Лейдена и профессору Y из Амстердама, имена которых мы также нашли в Париже, с самого начала был известен истинный характер деятельности фирмы «Целластик». В действительности ее директора Клейтера еще до войны серьезно подозревали в шпионаже в пользу немцев. Но недостаточно оплачиваемые профессора нуждались в деньгах и полагали, что они могут легко перехитрить дельцов из «Целластика». Профессор X и его супруга пользовались необыкновенными привилегиями в путешествиях. Такие возможности обеспечивали им связи этой фирмы в те времена, когда пересекать границы разрешалось только самым высокопоставленным лицам. В конце концов они через Швейцарию удрали в Лондон, но там «забыли» информировать голландские власти о характере организации «Целластик», пока не были уличены в этом миссией Алсос. Несомненно, что главным фактором в поведении профессоров было скорее недопонимание происходящего, чем сознательная измена.

«Но, — сказал бывалый офицер — разведчик и законовед из нашей миссии, — большинство преступлений совершается скорее по глупости, чем по злому умыслу».

Правда, чего я не могу простить профессорам X и Y, так это того, что именно они толкнули в объятия фирмы «Целластик» двух своих молодых и совсем еще зеленых ассистентов. Это они порекомендовали этим молодым людям работать в качестве служащих У мистера Цварта и доктора К — Цварт не устоял перед соблазном пожить в Париже— в городе, о котором мечтает большинство гол ландских юношей, так же как и молодежь и пожилые люди в других странах. Он имел великолепный оклад, машину в военное время, мало работы и много досуга. О глубине его падения можно судить по той лжи, которую он допускал на своих французских визитных карточках, совершенно незаконно именуя себя «доктором» Цвартом и официальным представителем химической лаборатории профессора Ван Аркеля — одного из преданных голландскому подпольному Сопротивлению людей.

Годом позже мне пришлось ненадолго побывать в Голландии, главным образом в связи с делами «Целластик». На месте я увидел, что в голландских университетских кругах дела эти были восприняты куда серьезнее, чем я ожидал. Голландская военная разведка, обыскав служебные помещения этой фирмы в самой Голландии, собрала еще больше данных, проливавших свет на ее деятельность.

Моя поездка дала мне возможность посетить дом моих родителей в Гааге, где я воспитывался ребенком и учился в высшей школе. Я вел свой джип через лабиринт знакомых улиц, которые теперь казались мне такими маленькими и узкими, и с надеждой думал о том, что вдруг найду моих старых родителей ожидающими меня дома, такими же, какими я видел их в последний раз. Но, к сожалению, я знал, что это только мечта: в марте 1943 года я получил от них прощальное письмо, на котором был штамп нацистского концентрационного лагеря. Письмо дошло до меня через Португалию. Это было последнее письмо от них.

Дом не был разрушен, но когда я подъехал ближе, то заметил, что все окна выбиты. Поставив свой джип за углом, чтобы не привлекать внимания, я через окошко проник в дом. Внутри был полный разгром. Все, что могло гореть, было растащено горожанами и пошло на топливо в последнюю холодную зиму оккупации. Лестничные клетки выломаны, двери сорваны, выдраны куски потолка, стен — одним словом, все, что могло быть использовано как горючее. Но каркас еще стоял.

В маленькой комнатке, где я провел столько дней моей жизни, я нашел несколько разорванных бумаг и среди них свой студенческий билет, который мои родители так тщательно хранили все эти годы. Перед моим мысленным взором этот дом предстал таким, каким он выглядел тридцать лет назад. Вот здесь был застекленный балкончик — любимое место моей матери, в углу стояло пианино, а там был мой книжный шкаф. Что случилось с множеством книг, которые я оставил? Маленький садик за домом выглядел унылым и заброшенным. Уцелел лишь куст сирени.

Стоя здесь, среди этих руин, которые некогда были моим домом, я испытал то тяжелое чувство, которое знакомо всем, кто потерял свою семью, родных и друзей, попавших в лапы нацистских убийц, — ужасающее чувство своей вины. Все ли я сделал, чтобы спасти их? Ведь в конце концов мои родители уже имели американские визы! Все уже было подготовлено. Как раз за четыре дня до вторжения немцев в Голландию они получили последние документы на право выезда в Соединенные Штаты. Но уже было слишком поздно! Если бы я немного поспешил, не отложил бы на неделю посещения иммиграционного бюро, если бы я написал нужные письма немного раньше, возможно, я сумел бы спасти их от нацистов. Теперь я плакал от тяжелого чувства своей вины. Я знал, что такие же чувства выпали на долю множества людей, потерявших своих самых близких и самых дорогих людей, замученных нацистами. Увы! Мои родители были только двумя маленькими людьми среди четырех миллионов жертв, направленных в отвратительных, битком набитых вагонах для перевозки скота в концентрационные лагери. На возвращение из этих страшных лагерей смерти никто и никогда не мог рассчитывать.

Мир всегда так восхищался немцами за их аккуратность — они так методичны, им присуще такое высокое чувство корректности!.. А ведь именно эти качества позволили им с такой точностью и спокойствием вести записи всех своих злодеяний, записи, которые мы обнаружили позднее в Германии. Из этих записей я и узнал точную дату смерти моего отца и моей слепой матери в газовой камере. Это произошло как раз в. день семидесятилетия моего отца.