Глава двадцатая Азартные игры

Глава двадцатая

Азартные игры

Игорные дома. Запрещение азартных игр в Париже. Лотерея

Одним из главных развлечений парижан были азартные игры (карты, рулетка), официально запрещенные только в самом конце 1837 года.

Игорный бизнес в Париже был отдан на откуп, иначе говоря, некое частное лицо приобретало у государства право устраивать в столице игорные дома. Система эта была введена еще при Империи по инициативе министра полиции Фуше, который единолично выбирал откупщика, определял условия арендного договора и формы использования вырученных средств. В эпоху Реставрации, когда министром полиции стал Эли Деказ, ему очень скоро надоело выслушивать упреки оппозиции, обвинявшей полицию в том, что она наживается на несчастьях проигравшихся игроков, и он решил передать управление игорным откупом префектуре департамента Сена.

5 августа 1818 года был издан королевский ордонанс, который предписывал заключать арендные договора с откупщиками именно префектуре и обязывал ее ежегодно вносить в казну королевства 5,5 миллиона франков. Что касается откупщиков, то Жан-Франсуа Бурсо, бывший актер и драматург (выступавший на этом поприще под именем Малерба), а затем подрядчик, руководивший уборкой парижских улиц, в 1818 году заключивший с префектурой договор об откупе (на девять лет), обязался ежегодно платить городу 6 526 000 франков. Не намного меньшую сумму – 6 055 000 франков в год – запросили в 1827 году с его преемника Беназе. Доходы сверх этой суммы делились пополам между откупщиком и казной города, а если прибыль откупщика превышала 9 миллионов, он был обязан отдать городу две трети излишка. Впрочем, прибыль от откупа доходила порой до 15 миллионов в год. Городские власти направляли деньги, полученные от игорного бизнеса, не только на поддержание порядка в самих игорных домах, но и на содержание муниципальной и тайной полиции, на помощь газетам, театрам, больницам и бесплатным школам, а также на поддержку колонистов бывшей французской колонии Сан-Доминго.

Цели весьма благородные, однако «средство» благородством не отличалось. Азартные игры разоряли парижан, в игорных заведениях царила нездоровая (выражаясь современным языком, «криминогенная») атмосфера. Тем не менее довольно долго власти не решались потерять такую важную статью доходов и принимали только половинчатые меры: закрыли несколько игорных залов в рабочих кварталах и уменьшили общее число игорных домов в Париже с 34 до 10, а затем и до 7; запретили игру в утренние часы, сократили время игры (не больше четырех часов) и установили минимальную ставку в 2 франка (чтобы азартные игры стали недоступны для самых бедных жителей города). В 1827 году в арендный договор с откупщиком было включено требование, чтобы всякий новый посетитель игорного заведения был кем-либо представлен; кроме того, запрещалось завлекать клиентов дополнительными удовольствиями, не имеющими отношения к игре, и допускать к игре несовершеннолетних и школьников, а также кассиров и счетоводов. Впрочем, судя по свидетельствам современников, все эти меры были не слишком действенными.

Игра в кабаке. Худ. И. Поке, 1841

Американский журналист Натаниэль Паркер Уиллис, приехавший в Париж в 1831 году, свидетельствует:

«В Париже играют все. Я и представить себе не мог, что порок столь ужасный может быть распространен столь широко и принимаем столь снисходительно, как это происходит здесь. Люди ходят в игорные дома так же открыто и легко, как на прогулку, совершенно не опасаясь запятнать свою репутацию. Как женатые парижане, так и холостяки считают делом вполне обычным отобедать с шести до восьми, провести время за игрой с восьми до десяти, отправиться на бал, а затем возвратиться в игорный дом и оставаться там до рассвета… Почти все француженки, которые уже не так молоды, чтобы танцевать на приемах, проводят время за игрой, а дочери их и мужья взирают на это так же спокойно, как если бы дамы эти не играли в карты, а рассматривали эстампы. Английские дамы тоже играют, но они относятся к делу не столь философски и проигрывают деньги не столь беззаботно».

Играли не только в игорных заведениях, но и на балах. Вот описание светского времяпрепровождения в «Историческом ежегоднике» Шарля-Луи Лезюра за 1821 год: «Покончив с танцами, гости направляются в залу, отведенную для игры. Толпа окружает столы, за которыми идет игра в экарте; приблизиться невозможно: те, кто стоит поодаль, просят счастливчиков, находящихся близко к столу, поставить деньги, проверить же, выиграли они или проиграли, удается им, лишь если кто-нибудь из играющих от стола отходит. Игра нынче сделалась всеобщей страстью; мужчины и женщины, юнцы и старики, бедняки и богачи – играют все; дело дошло до того, что теперь люди выезжают в свет не ради того, чтобы насладиться беседой в избранном кругу, а исключительно ради того, чтобы поставить на карту часть своего состояния, рискуя проиграть, но нимало не тревожась ни об обязательствах, данных в прошлом, ни о нуждах, могущих возникнуть в будущем».

О том же пишет и Орас Рессон в книге 1829 года «Гражданский кодекс. Полное руководство для желающих научиться светской учтивости» (1829): «Прежде на балу или на рауте только пожилые дамы, вывезшие в свет своих внучек, уходили подальше от танцующих, в задние комнаты, где могли спокойно предаться игре в вист или в бостон; теперь вокруг столов, за которыми идет игра в экарте, толпится весь цвет нашей модной молодежи; денди заняты игрой; немного находится галантных кавалеров, предпочитающих карточному столу дамское общество; салоны наши уподобились Бирже».

Для понимания ситуации стоит пояснить: экарте – карточная игра, в которую могут играть только двое, однако неограниченное число «болельщиков» вправе ставить деньги на того или иного игрока, а по окончании партии могут сами занять место за карточным столом. Порой даже действовало правило, согласно которому проигравший был обязан уступить место одному из зрителей.

Если так охотно и азартно играли в свете, то в специально созданных для этого заведениях игра была еще более рискованной. Самый большой выбор игорных домов разного пошиба предлагал посетителям Пале-Руаяль, о котором Бальзак в «Шагреневой коже» (1831) говорит: «В Испании есть бой быков, в Риме были гладиаторы, а Париж гордится своим Пале-Руаялем, где раззадоривающая рулетка дает вам насладиться захватывающей картиной, в которой кровь течет потоками, но не грозит, однако, замочить ноги зрителей, сидящих в партере». Широко известным было заведение в 113-м номере, «куда каждый вечер сходились охотники до азартной игры, и откуда многие из них выходили с отчаянием, лишившись последнего куска хлеба» (Д.Н. Свербеев). Славились также номера 9, 36, 54, 129, 154. Все игорные дома, кроме номера 154, где посетителю требовались рекомендации, были открыты для всех желающих; репутация этих заведений оставляла желать лучшего.

О посещении имевшего дурную славу игорного дома в номере 36 подробно рассказал американец И.-Э. Джевет, побывавший в Париже в середине 1830-х годов:

«Я вошел в небольшую прихожую, на стенах которой висели на крючках плащи и шляпы. Мужчина, державший в руках палку с тремя ответвлениями, подобную Нептунову трезубцу, и выразительно именуемый здесь бульдогом, внимательно осмотрел меня, а потом принял у меня шляпу и трость. Лакей в запачканной ливрее открыл двери в залу более просторную. Там я увидел около полусотни игроков, на лицах которых были написаны смущение и грусть. Послышался звон монет, потом звук покатившегося шарика из слоновой кости, а затем загробный голос произнес: “Ставки сделаны!” Я оказался в одном из адских уголков Парижа… Я не ожидал, что застану здесь так много народа, ведь часы показывали два пополудни, заведение открылось всего час назад и должно было оставаться открытым до полуночи. В зале имелись два стола с рулеткой и один для игры в красное и черное. Никакой роскоши, стены нечистые, пол грязный. Там и сям были развешаны на стенах правила игры в черных рамках. Слуги подносили игрокам лимонад. Здесь не было дам, которые с натянутыми улыбками побуждают неопытных юношей ввязаться в игру; игроки по собственной воле делали ставки дрожащими руками, причем руки эти были на удивление сильные и на удивление грязные. Это не Фраскати, сказал я себе, это нечто в тысячу раз худшее, – игорный дом для тех, кому нечего проигрывать, для рабочих и для старых развалин, лишившихся здоровья за игорным столом. У одних игроков лица бледнели, у других краснели, и только крупье хранили совершенную невозмутимость. Пока колесо крутится, крупье, держа прелестную маленькую лопаточку параллельно столу, оглядывает игроков с некой снисходительностью. Он кажется даже довольно любезным: если вам надобно разменять деньги, он сделает это с самым дружеским видом! Однако стоит случиться какому-либо спору, и в глазах его вспыхивает огонь истинно дьявольский».

Описанное заведение – это, в сущности, притон, но в Париже имелись также игорные дома высшего разряда, роскошно обставленные и погружавшие посетителей в атмосферу более чем приятную. Таково было упомянутое Джеветом знаменитое заведение Фраскати, располагавшееся в особняке на углу улицы Ришелье и Монмартрского бульвара (там же с 1827 года помещалась контора игорного откупа). Неаполитанский мороженщик Гарки, купивший этот особняк в 1796 году, расписал его стены фресками в «помпейском» стиле и назвал свой игорный дом «Фраскати» – в честь одноименного неаполитанского заведения. Парижский особняк представлял собой одновременно игорный дом, ресторан и гостиницу. Здесь можно было пить, есть, танцевать, сводить знакомство с дамами легкого поведения, любоваться фейерверками и, главное, принимать участие в азартных играх. Если в остальных заведениях игра кончалась в полночь, то заведение Фраскати было единственным, где игра продолжалась позже, а по окончании игры участникам подавали холодный ужин. Впрочем, играть у Фраскати было не обязательно; некоторые посетители приходили сюда просто поужинать или выпить вина после окончания театрального спектакля.

Н.И. Греч, побывавший у Фраскати в середине 1830-х годов, подробно описал это заведение:

«Двое молодых земляков, жаждавших посмотреть все, что есть любопытного и занимательного в Париже, пошли со мною в знаменитый игорный дом Фраскати, в улице Ришелье, недалеко от Италиянского театра. В передней отобрали у нас шляпы и трости. Мы вошли во внутренность. В одной комнате играли в карты (trente et quarante [тридцать и сорок]); в другой – в рулетку; в третьей – в кости. Бесстрастные, хладнокровные банкиры метали карты, вертели рулетку, выплачивали по пяти франков, загребали по ста. Мужчины и женщины сидели и стояли вокруг столов и с нетерпением, жадностью и страхом следили за игрою. Женщины молодые, прекрасные, хорошо одетые (профессии их не знаю), ставили деньги на карты и нумера и, проигрывая, увлекались в самые неженские выражения досады и злости».

Сходное впечатление произвел игорный дом Фраскати на А.И. Тургенева, который в конце 1835 года увидел в его залах «толпу мужчин со всех концов света и с дюжину свежих и отцветающих прелестниц, богато и со вкусом одетых». Красавицы эти, пишет Тургенев, танцуют чинно, и если бы не подбегали иногда к игорным столам, их было бы не отличить от аристократок из Сен-Жерменcкого предместья.

Еще одно популярное место, где можно было играть, обедать, общаться и даже слушать пение знаменитых исполнителей, – Салон (или Кружок) иностранцев на улице Гранж-Бательер (ныне дом 6 по улице Друо). Несмотря на название, здесь бывали не только иностранцы, но и парижане, однако хозяин Салона Ливри, именовавший себя маркизом, особо заботился о том, чтобы привлечь в свое заведение иностранных путешественников. В Салоне иностранцев устраивались среди прочего балы-маскарады. А.Н. Карамзин, побывавший на одном из них, описал его в письме к родным от 19 января 1837 года: «Блестящие освещенные комнаты, в которых толпился весь Париж фашьонабельный, т. е. мужчины; дамы же всех родов были замаскированы. Толпа такая, что только с трудом можно было сквозь нее пробиться, и духота en cons?quence [соответствующая]».

Салон иностранцев, пожалуй, был самым роскошным и самым приличным из парижских игорных заведений. Ставки здесь не имели верхнего предела, и потому посетители проигрывали и выигрывали огромные состояния. Ходили легенды о некоем английском лорде, который за одну ночь спустил в Салоне иностранцев 600 000 франков, и о другом аристократе, который, напротив, выиграл 2 миллиона. В отличие от заведения Фраскати, в которое можно было попасть свободно (довольно было «вечернего платья и благопристойного вида»), желающему побывать в Салоне иностранцев требовалось специальное приглашение. Впрочем, богатые иностранцы получали такие приглашения даже без просьбы с их стороны. Так случилось, например, с Н.С. Всеволожским вскоре после того, как он прибыл в Париж осенью 1836 года: «Мудрено то, как они тотчас узнают о прибытии в Париж иностранца? Кто бы он ни был, откуда бы ни приехал, но если может издержать несколько наполеонов, то добро пожаловать! У этих людей сношения с полицией, а туда приносятся паспорты приезжих».

Впрочем, побывав в Салоне (или «Клубе иностранцев», как он его называет), Всеволожский нашел, что он «стоит посещения»: «Тут, на званых обедах, довольно частых, на балах и концертах, также иногда бывающих, можно найти самое лучшее общество, и особенно путешественников. Дом прекрасно убран; услуга богатая; стол лакомый; в концертах участвуют лучшие артисты. Здесь я в первый раз услышал г-жу Гризи, Рубини, Тамбурини, Лаблаша и нашего русского Иванова. <…> Клуб иностранцев не что иное, как дом, где публично играют в азартные игры; они были здесь на откупу, как у нас винная продажа. Но в обыкновенные дни женщины в клуб не приезжают; да и мужчины могут приезжать только те, которые уже раз были приглашены; от того никогда вы тут не встретите никакого сброда: посетители люди, принятые в лучшие общества. Три директора или, лучше сказать, угощателя, избранные из известных и хороших людей, получают от откупщиков большое жалованье, тысяч по 20 франков, распоряжаются услугой, столом, приглашают посетителей, смотрят за порядком и тщательно наблюдают, чтобы все были угощены и довольны. За стол, за напитки, чай и кофе и даже за вход ничего не платят; играть не только никто не обязан, но даже и не приглашается. А между тем весь расчет и вся прибыль основаны на игре. В 10 и 11 часов вечера банкометы на своих местах; миллионы готовы и игроки ползут. Даже те, кто не играет, из вежливости идут порисковать червонец [10 франков] или хотя пять франков. Иногда выигрывают, что и со мною случилось. <…> К столам трудно было продраться: наперерыв несли дань со всех краев света! Я видел многих земляков своих, усердно приносивших дань крепсу или Rouge et noir, Красный или черный: так называется игра (род банка). Откупщики не могли бы заплатить несколько миллионов откупа, если бы не имели других игорных домов, как-то: Фраскати, разных залов в Пале-Рояле и даже самых подлых, для всякого народа. <…> В прочих домах ставили по одному франку и меньше; но там уж никогда не бывало никакого угощения, и мало-мальски порядочные люди совестились входить в эти домы».

Осуждая азартные игры вообще, Всеволожский, однако, признает французскую систему их организации менее опасной, чем система русская: «У нас, например, азартные игры строго запрещены правительством; но соблазн существует: кучи золота или пучки ассигнаций привлекают молодых и даже старых игроков; только для игры запираются с глазу на глаз или играют два, три товарища; а по большей части плуты заманивают неопытного молокососа или страстного игрока и обыгрывают или обворовывают его, не боясь улики. Прибавьте к этому, что играют на мелок [т. е. в долг, записываемый мелом на ломберном столе]: тогда уж нет меры проигрышу; разгоряченный, а иногда и подпоенный, несчастный игрок проигрывает все имение, часто и больше того, что имеет, в надежде отыграться, дает векселя и лишается всего состояния, а нередко и чести, в один вечер, в полчаса! В игорных домах этого не может случиться: игра чистая, в присутствии ста или двухсот человек; проиграть можно только то, что в кармане; но в кармане никто не носит всего состояния, а молодежь и дома редко бывает с деньгами; следовательно, не расстроиваются семейства, не развращаются молодые люди, не заходят далее того, что в кармане». Правда, если верить французским мемуаристам, например упоминавшемуся выше директору Оперы доктору Верону, картина была не столь идиллической: слуги в игорных домах охотно ссужали деньги игрокам, желавшим отыграться; во второразрядных игорных домах для того, чтобы взять взаймы, посетитель должен был предъявить какой-либо залог, в заведениях же высшего сорта, таких как Фраскати или Салон иностранцев, деньги давали в долг даже без залога.

Французское правительство эпохи Реставрации руководствовалось теми же соображениями, что и русский путешественник: лучше иметь официальные игорные дома и держать их под контролем, нежели запрещать игру и тем самым умножать тайные притоны. Впрочем, и до запрета азартных игр в Париже наряду с официальными действовали «подпольные» игорные дома. Их устраивали у себя владельцы табльдотов и семейных пансионов; они предоставляли своим клиентам право играть на деньги и при этом ничего не платили главному откупщику. На первый взгляд, эти заведения казались весьма почтенными; чтобы попасть туда, посетитель должен был получить рекомендацию от кого-нибудь из «друзей дома». Злые языки, впрочем, говорили, что эти друзья находятся на жалованьи у хозяйки и уж во всяком случае всегда имеют возможность пообедать бесплатно.

Кормили в таких заведениях не слишком изысканно, но зато обильно, так что опасность остаться голодными посетителям не грозила. Куда более реальной была возможность разориться: после кофе хозяева приглашали гостей сыграть в карты, пару раз проигрывали им, чтобы усыпить бдительность, а затем обыгрывали подчистую.

Подпольные игорные дома составляли конкуренцию официальным, и власти постоянно с ними боролись. Однако доказать, что некий табльдот или пансионат является тайным игорным притоном, было совсем не просто; хозяева всегда могли сделать вид, что их гости ведут игру в дружеском кругу.

Полиция старалась искоренить также азартные игры, устраиваемые на парижских улицах, прямо под открытым небом. Однако и здесь борьба шла с переменным успехом; на бульварах, например, любители карт не переводились, и парижская полиция каждый месяц налагала штрафы в среднем на десяток нарушителей.

При Июльской монархии власти поначалу придерживались по отношению к играм той же политики, что и правительство эпохи Реставрации, но затем решились пожертвовать выгодой ради морали. Закон о запрещении игр в Париже был принят 11 июля 1836 года, а приведен в исполнение полтора года спустя. В ночь с 31 декабря 1837 на 1 января 1838 года все игорные дома, до этого действовавшие на законных основаниях, закрылись. Запрещение азартных игр лишало государственную казну существенной статьи дохода, однако в данном случае верх взяли моральные соображения: слишком много людей разорялось из-за страсти к игре. Ф.Н. Глинка, наблюдавший за неудачливыми игроками в 1814 году, писал, что со второго этажа галерей Пале-Руаяля выбегают люди «с растрепанными волосами, с отчаянием в глазах, в смятении и в поту, как будто вырвавшись из жаркого боя». Страстные, но несчастливые игроки порой даже кончали с собой; этот сюжет лег в основу популярной мелодрамы Виктора Дюканжа «Тридцать лет, или Жизнь игрока» (1827).

Разумеется, после того как игорные дома закрылись, парижане не перестали играть. Во-первых, к их услугам в кафе и «курительных» заведениях (estaminets) по-прежнему имелись шахматы, домино и бильярды. Во-вторых, никуда не делись уличные игроки; американский путешественник начала 1840-х годов Т. Вид свидетельствует: «носильщики, чистильщики обуви и проч. играют в карты прямо на улице, в ожидании работы; выйдите на прогулку, и за час вы встретите не меньше полудюжины таких игроков».

Наконец, как это всегда и бывает, после закрытия официальных игорных домов размножились тайные. В 1838 году А.И. Тургенев наблюдает следующую картину: «Около двухсот домов, под разными наименованиями, открыто для игроков всякого рода и племени; к числу таких домов принадлежат пенсионы, tables d’h?tes [табльдоты], в какую цену угодно – для простолюдинов, для молодежи среднего класса и для сидельцев. Для знатных же посетителей, кои некогда собирались в Салоне иностранцев, бывшие содержатели дают роскошные обеды и приглашают к себе печатными билетами: как отказать маркизу или виконту или графу? Один из моих знакомых, года три перестав навещать бывший Салон иностранцев, беспрестанно возвращал прежде пригласительные билеты. Несмотря на то, на сих днях встретив на булеваре одного из виконтов, дающих обед игрокам, он был странным образом опять приглашен туда. Отказавшись в этот вечер, получает он карточку на другой день и новый зов на обед. Вторичный отказ. Через два дня виконт, исчислив некоторых знатных людей, у него обедавших накануне, опять приглашает. Ему хочется непременно увеличить число посетителей и выиграть чью-нибудь доверенность».

Участники лотереи. Худ. Ж.-А. Марле, ок. 1825

Люди, любившие рисковать и мечтавшие законным способом сорвать огромный куш, охотно участвовали также в Королевской лотерее. В начале эпохи Реставрации власти собрались было запретить лотерею, действовавшую в Париже с XVIII века, однако увидев, с какой страстью французы вкладывают деньги в билеты немецких лотерей, решили прекратить отток денег за границу и упорядочить функционирование собственной лотереи. Впрочем, для оздоровления нравственного климата было запрещено принуждать к покупке лотерейных билетов с помощью навязчивой рекламы и продавать билеты в общественных местах, после чего, как пишет историк лотереи Ренье-Детурбе в 1831 году, «из Пале-Руаяля исчез тот добрый человек, который, протягивая вам билет, говорил пропитым голосом: “Шесть тысяч франков всего за двадцать су!”». В столице действовало полторы сотни контор, продающих билеты, причем парижане вносили б?льшую сумму, чем жители всех департаментов Франции, вместе взятых. Например, в 1827 году в Париже было собрано свыше 29 миллионов франков, тогда как со всей остальной территории страны – всего 22 миллиона. Из этой суммы примерно две трети уходили на выплату выигрышей, а треть (около 10 миллионов) пополняла казну королевства. Тиражи лотереи проводились 5, 15 и 25 числа каждого месяца в зале Министерства финансов на улице Риволи; шары с номерами были спрятаны в одинаковые картонные футляры, и вытягивал их сирота из приюта для найденышей, которому во избежание каких бы то ни было злоупотреблений завязывали глаза. Выигрыш падал на пять номеров из 90. Игрок мог сделать ставку на один, два, три или четыре номера (ставки на пять номеров, которые в случае выигрыша могли принести умножение первоначальной суммы в миллион раз, упразднили еще в начале века). Отгадавший один номер получал в 15 раз больше, чем поставил; отгадавший два номера – в 270 раз больше (ставка увеличивалась соответственно в 70 и 5100 раз в том случае, если игрок угадывал не только выигравший номер, но и тот порядок, в котором он выпал). Тот, кто правильно назвал три номера, получал выигрыш, в 5500 раз превосходивший первоначальную ставку. Наконец, отгадавший четыре номера получал сумму, превосходящую первоначальную ставку в 75 000 раз. Лотерейные билеты чаще всего покупали люди из простонародья – кухарки, горничные, лакеи. Условия игры учитывали психологию участников лотереи и способствовали их разорению. Крупные суммы пьянили воображение бедных людей, и они, пренебрегая теорией вероятностей (согласно которой шансов угадать четыре или три числа гораздо меньше, чем шансов угадать одно или два), ставили свои деньги именно на несколько номеров – и проигрывали.

В феврале 1829 года правительство, стремясь сделать Королевскую лотерею недоступной для бедняков, установило для игроков минимальную ставку в 2 франка. Тем не менее парижане, принадлежавшие к самым малообеспеченным слоям общества, продолжали играть в лотерею; бедные люди порой соединяли свои «капиталы», чтобы купить билет в складчину. В 1830 году в каждом тираже участвовало около ста тысяч парижан, причем 20 % из них делали ставки, не превышавшие 3 франков. Конторы, принимавшие ставки от населения, работали до глубокой ночи, дольше всех прочих заведений и лавок.

При Июльской монархии доход государства от лотереи начал уменьшаться (в 1834 году он составил «всего» 3 800 000 франков); по этой причине, а также для того, чтобы оградить подданных, правительство в 1832 году постановило ликвидировать лотерею с 1 января 1836 года.

Простой народ не бывал на балах аристократов, между тем представители светского общества питали неподдельный интерес к развлечениям простонародья. Знатные аристократы, презиравшие «буржузную» Июльскую монархию, считали для себя зазорным бывать при дворе, где они рисковали встретить своего нотариуса и своего банкира; однако они вовсе не гнушались посещением танцевальных залов, где с большой долей вероятности могли встретить своего лакея и кучера.

Точно так же нередко поступали и аристократы-иностранцы, в том числе русские. Они охотно посещали публичные балы – особенно такие, где нарушались чопорные светские правила приличия. А.Н. Карамзин рассказывает в письме к родным от 10 января 1837 года о посещении «публичного костюмированного бала в зале Вантадура»:

«То-то стоит посмотреть, как французы веселятся! Зала прекрасная и ярко освещенная, наполненная пестрыми масками; шум, крик, хохот и бешеные танцы, пьяных мало, а веселы все. Я не понимаю, откуда нищий класс берет деньги для своих удовольствий: за вход платят 5 франков, каждый приходит avec sa bonne amie [с подружкой], кроме того – издержки на костюм и еду, и итогу 20 франков!»

Неделю спустя тот же Карамзин побывал на другом бале-маскараде, у Жюльена в саду «Турецкого кафе» на бульваре Тампля, – «самом многочисленном и самом шумном в этом роде». Благопристойность там соблюдалась благодаря присутствию полиции: «Все идет чинным образом, но во время оно, рассказывают, что было иначе, между прочим, большая вольность в костюмах, до того, что туда приехали однажды дамы в масках, атласных башмаках и боа, а прочее, как Бог создал!»

Самой знаменитой парижской забавой, в которой принимали участие и светские люди, и простолюдины, был так называемый спуск из квартала Куртий в ночь на первый день поста («пепельную среду»). Им завершался период карнавала, длившийся несколько недель между Крещением и началом Великого поста. Время это было полностью отдано гуляньям и развлечениям. По бульварам и улицам Парижа в открытых экипажах разъезжали люди в масках и разноцветных костюмах, днем они бросали в толпу букеты, конфеты и апельсины, по вечерам размахивали факелами. Однако все это не шло ни в какое сравнение со спуском из квартала Куртий.

Квартал этот находился в деревушке Бельвиль, до 1860 года не входившей в состав Парижа. Он делился на две части. Верхний Куртий располагался на высоком холме, а Нижний, как это и следует из названия, – у его подножия. В Верхнем Куртии почти не было жилых домов, зато здесь имелось множество кабачков и танцевальных залов. Немало подобных заведений находилось и на улице Предместья Тампля в Нижнем Куртии. Самой громкой славой пользовались такие развлекательные заведения, как «Красный бык», «Храбрый петух», «Дикарь», «Деревянная шпага», «Галантный садовник» и в особенности «Папаша Денуайе». В обычное время квартал оживал только по воскресеньям. Но в течение трех последних дней карнавала (в воскресенье, понедельник и вторник накануне Великого поста) в кабачки Верхнего Куртия поднималась толпа светских людей в масках и карнавальных костюмах. Они веселились и напивались там вместе с обитателями предместий, а утром «пепельной среды» усаживались в кабриолеты, фиакры, шарабаны (открытые четырехколесные экипажи с поперечными сиденьями в несколько рядов) и по главной улице Бельвиля спускались из Верхнего Куртия в Нижний, выкрикивая непристойности, разбрасывая цветы и конфеты, яйца и муку.

Карнавал. Худ. П. Гаварни, 1840

Карнавальный кортеж состоял из нескольких сотен экипажей, а глазели на него десятки тысяч зрителей. Места в окнах близлежащих домов сдавались за деньги, причем «бронировать» их нужно было за несколько недель (а то и месяцев) до начала карнавала. В ходе этой своеобразной церемонии смешивались эпохи и сословия; всадники в средневековых костюмах ехали рядом с дилижансами, на империалах которых восседали музыканты, исполнявшие популярные оперные мелодии; человек в костюме мельника приплясывал рядом с человеком в костюме корсара. Заводилой, королем карнавала в 1830-е годы был человек в маске по прозвищу Милорд Подонок. О его личности ходили легенды. Современники считали, что под маской Милорда Подонка скрывается президент Общества любителей скачек лорд Сеймур; сегодняшние историки полагают, что прозвище принадлежало Шарлю де Ла Баттю – внебрачному сыну француженки и богатого английского фармацевта, получившему огромное состояние после смерти отца. Именно его экипаж, запряженный шестеркой лошадей, с особым нетерпением ожидала толпа; характерно, что после 1838 года, когда Ла Баттю разорился, спуски из квартала Куртий прекратились.

Галоп во время карнавала. Худ. П. Гаварни, 1840

Зато толпа зевак из года в год могла радоваться другому карнавальному зрелищу: в последние три дня карнавала по городу водили убранного лентами «жирного быка», которого нарекали именем одного из персонажей современной литературы. Парижанам случалось приветствовать быка по кличке Отец Горио (в честь заглавного героя бальзаковского романа), быка по кличке Дагобер (в честь персонажа романа Эжена Сю «Вечный жид») и быка Монте-Кристо. Откормленный бык, покрытый атласным покрывалом и увешанный погремушками, в сопровождении музыкантов, паяцев, жандармов и конных артистов цирка Франкони три дня гулял по Парижу. В каждой лавке, против которой он останавливался, его поили вином, и с каждым днем бык становился все тучнее. Бык с шумной свитой наносил визиты королю, министрам и аристократам Сен-Жерменского предместья, и нигде ни ему, ни его провожатым не отказывали в угощении. Только вечером последнего дня карнавала быка убивали, обрушив на его голову дубину.

Карнавал был праздником для всех парижан. А.И. Тургенев был уверен: «Без масленицы не узнаешь вполне Парижа. Нигде нет такой суматохи, все пляшут, почти в каждом доме бал, по крайней мере, в известных кварталах. Работница, получающая 25 су в день, несет последний франк на бал и в нарядную лавку». Не все, но очень многие парижане вели себя во время карнавала, а особенно в последнюю ночь перед Великим постом, в высшей степени вольно. Две-три тысячи человек собирались в помещении цирка Франкони на бал и, разгоряченные вином и пуншем, пускались в пляску, которую современники уподобляли адскому видению. «Дьявольская кадриль, хоровод на шабаше» – в таких выражениях Огюст Люше в книге «Париж, или Книга ста и одного автора» описывает галоп, который танцуют парижане во время карнавала. По словам Люше, «мужчины и женщины, держась за руки, лицом к лицу или спиной к спине, несутся, сшибая все на своем пути, подобно неумолимому вихрю»; они роняют на пол шляпы и шали, шейные и носовые платки; многие падают, но тотчас вскакивают, и хоровод несется дальше так же стремительно, как и прежде.

Но и этот танец мог показаться верхом пристойности по сравнению с тем, что происходило в последние дни карнавала в кабачках Верхнего Куртия. Там перепившиеся посетители и посетительницы засыпали прямо сидя за столом, а то и упав на пол, дети играли у ног пьяных родителей, а те из гостей, кто еще стоял на ногах, танцевали непристойные танцы, за исполнение которых в другое время и в другом месте можно было попасть под арест. Впрочем, в карнавальную ночь танцоры ничем не рисковали, так как от кабаков Верхнего Куртия в это время года даже полиция старалась держаться подальше.

Подробнейшее описание парижского карнавала 1839 года, принадлежащее перу В.М. Строева, дает ясное представление о том, какая атмосфера царила в Париже в карнавальные, или, как говорили в России, «масленичные» дни:

«Все парижские публичные и частные увеселения получают еще более блеска и развития во время карнавала. Парижская масленица чрезвычайно шумна, неистово весела и имеет совсем не такой характер, как наша. В это время, посвященное самым буйным вакханалиям, ночью нельзя спать спокойно, а днем почти нет возможности проходить по тротуарам. В эти дни жаркого разгула нет средств успокоиться на минуту в кабинете: уличный хохот мешает работать. Нельзя даже сыскать верного убежища и в спальне: и туда достигают громкие песни гуляк, возвращающихся домой с своих parties de plaisir [увеселительных прогулок].

Трудно устоять против парижской масленицы и не покориться ее влиянию. Я не люблю шумного веселья, уличного гулянья, где всегда бывает толкотня, тисканье и пиханье; но и я увлекся заманчивостью парижского карнавала. Парижане так умеют веселиться, от души, нараспашку, что нехотя идешь за ними, смотришь, любуешься чужою радостию и невольно попадаешь в толпу масок.

Во время масленицы все знакомы в Париже; можете говорить с кем хотите и как хотите; если дама в костюме [маскарадном], можете даже сорвать поцелуй; она за это не рассердится, а кавалер, может быть, поглядит косо и ревниво, но наверное не заведет с вами истории. Так уже принято! Парижская масленица то же самое, что римские вакханалии. Делай что хочешь, только не попадайся в суд полиции исправительной.

Хотел бы я описать парижскую масленицу, но для этого нужна кисть Гогарта. Самые смешные, уморительные сцены смешаны с самыми страшными, самые глупые выходки с самыми умными, самые замысловатые костюмы с самыми сладострастными и даже неприличными. Какая странная смесь одежд, народов и лиц! Если б все эти люди и не думали маскироваться, то из них вышел бы уж прекрасный, презанимательный маскерад. Депутат с лавочником, вор с полицейским комиссаром, француженка с русским, англичанка с немцем, дюк с гризеткою, субретка с национальным гвардейцем, – всё, всё, что хотите или можете вообразить. Все они кричат без устали, хохочут до упаду, танцуют до обморока, целуются до смерти… И все это при всех, при открытых дверях… Смотри, коли не завидно!

По улицам бегают маски и бросают в проходящих мукою, пудрою, конфектами. Маска задевает вас, не дает вам покоя и проходу, смеется над вами, мучит вас без совести и сострадания, потому что вы пекин (pequin [штатский]), т. е. человек незамаскированный, нелюдим, неуч или богач, который не хочет принимать деятельного участия в забавах толпы. Можно составить целый том из острот, рассыпаемых масками по улицам. Зачем нет здесь наших водевилистов: они набрали бы куплетов с три короба.

Кроме пеших, есть маски верхом. Они ездят кадрилями, на красивых лошадях, пугают зрителей, показывают им разные штуки (tours de force) и мастерство свое в верховой езде. <…>

Другие маски ездят по улицам в открытых колясках, в кабриолетах и пр. Они разыгрывают разные сцены, смешат народ и веселятся общим хохотом. Но вот идет жирный бык (le b?uf gras). Каждый год во время масленицы сословие мясников выбирает самого огромного быка и с торжеством водит его по Парижу. Впереди идет оркестр музыкантов и разыгрывает марш из любимой, модной оперы. Музыканты одеты африканцами; рожи их размалеваны и расписаны фантастически. За музыкантами едут бедуины, жители пустыни, покоренные французами около Алжира; все в белом. За ними скачут рыцари средних веков, на красивых конях, в стальной броне, в шишаках с опущенными забралами. Далее идет целая толпа гастрономов, в самых фантастических костюмах: кто одет татарином, кто барином, кто лакеем, а кто чародеем. За ними ведут быка-чудовище (le b?uf-monstre), огромного великана, похожего на слона, под бархатною попоною, с золочеными рогами, в перьях и золоте. Его ведут четыре геркулеса, выбранные из самых дюжих мясников, которые едва чем уступают быку и в своем роде тоже монстры. Они в одном трико, с палицами и лавровыми венками на головах. За быком тащится колесница с Амуром и Психеею. Амур – девочка лет десяти, самое красивое из детей какого-нибудь мясника. Психея выбрана тоже из дочерей мясника и так хороша, как была сама Психея. Кругом ее – грации, нимфы, сатиры и разные мифологические лица. Процессия идет торжественно: впереди жандармы расчищают дорогу; народ валит за нею толпами… Крик, шум, гам!.. Тот упал, а у этого украли платок; той пожали ручку, а эту поцеловали: хохот, нежная брань, объяснения!.. Муж потерял жену, дядя племянницу, ищут, бегают, спрашивают… Не беспокойтесь, они найдутся завтра, после бала!

Обычай водить быка по Парижу существует с незапамятных времен. Парижане получили его в наследство от язычников. Галлы обожали тельца (le taureau) и в древних памятниках сохранилось его изображение вместе с другими галльскими и римскими богами. Они водили быка по городам своим в том месяце, когда солнце вступает в знак тельца. Многие старинные писатели говорят о празднике быка; революция уничтожила его, но при Наполеоне мясники ввели опять прежний обычай. Ныне этот праздник в полном блеске, и на него не жалеют издержек».

Карнавальное веселье было неотъемлемой частью парижской жизни. В этот период парижане сполна удовлетворяли свою страсть к уличным зрелищам и вольным увеселениям, к прогулкам по городу и пиршествам на свежем воздухе. А.И. Тургенев был совершенно прав в своей констатации: «Без масленицы не узнаешь вполне Парижа».

Механические аттракционы в Париже демонстрировались даже во время придворных церемоний: когда 17 июня 1816 года свадебный кортеж герцога и герцогини Беррийских проезжал по городу в собор Парижской Богоматери, автомат Робертсона, установленный на специальной эстраде, заиграл триумфальный марш.

Роль аттракциона исполняли установленные на некоторых парижских площадях (например, на площади Сен-Жермен-л’Осеруа) механические весы в виде кресла с круглым циферблатом над спинкой, отмечающим вес сидящего.

Популярны были и технические приспособления, которые позволяли любоваться неожиданными зрелищами не только публично, но и на дому, – калейдоскопы и их варианты: полископы, метаморфозоскопы и т. п.

В качестве «научного аттракциона» (на сей раз нерукотворного) осенью 1829 года на улице Печи Сент-Оноре демонстрировались годовалые сиамские близнецы Кристина и Рита (их привезли в Париж с острова Сардиния в конце октября, а через месяц они умерли).

Специфически парижским аттракционом было созерцание французской столицы с башни собора Парижской Богоматери (освященного одноименным романом Виктора Гюго). Иностранцы, прибывающие в Париж, считали своим долгом полюбоваться этой натуральной «панорамой». А.Н. Карамзин 12/24 января 1837 года сообщал родным: «Мы видели Париж из башен, куда взлезли, и я взошел на самую платформу, 380 ступеней, лучше всех и мало задыхался; этот coup d’essai [опыт] меня очень обрадовал! Вид наверху прекрасный! Весь огромный, серый Париж, увенчанный туманами и дымом, перерезанный желтыми струями Сены, расстилается перед глазом. Как ни говори, но Гюго придал Notre-Dame большой интерес! Мы смотрели на комнатку Квазимодо, там вырезаны на стене имена Гюго, Дюма, Барбье… Рядом с собором несколько разбросанных бревен, груды камней и песку означают место, где недавно еще стоял дворец архиепископа, стертый с лица земли руками ярого народа…; я бы посоветовал Филиппу почаще прогуливаться по этому месту».

Совершил положенное паломничество и В.М. Строев: «Сколько раз ходил я по лестницам в башни, и смотрел оттуда на шумный Париж. Тень Казимодо [так!] являлась мне в этих длинных переходах, мертвых и холодных, как могила, вместе с тенью Эсмеральды, которая спасалась здесь от пожирающей страсти Клод-Фролло. Здесь Виктор Гюго создавал свою поэму. Нельзя выбрать парнаса более вдохновительного: шум далеко, под ногами; небо близко, над самою головою; вид удивительный на все концы Парижа; уединение полное, прохлада упоительная! Чего же еще искать поэту? Это земной рай без древа познания добра и зла».

К числу развлекательных аттракционов относились представления, в которых участвовали звери: например, на площади Биржи действовал «блошиный театр», где блохи-кони везли маленький экипаж, а на козлах сидела блоха-кучер.

Уличные артисты нередко выступали на бульварах с дрессированными зверями: обезьянами, медведями и собаками; обезьяны ходили по канату, натянутому между двумя столбами прямо над улицей, а рядом на коврике под бой барабана кувыркались акробаты.

В 1829 году на Нижней улице Ворот Сен-Дени в зверинце господина Мартена демонстрировали двух львов, бенгальского тигра, гиену из Азии и ламу из Перу; из рекламного объявления следовало, что все эти звери «хорошо воспитаны и играют с хозяином».

Около заставы Битвы, которую В.М. Строев предлагает именовать по-русски заставою Травли, по воскресеньям и понедельникам устраивались бои животных: «Близ заставы построено небольшое здание, в котором даются самые бесчеловечные зрелища. Разбешенные собаки грызутся между собою, или ими травят ослов, медведей, быков. Бой всегда бывает смертельный; несчастная жертва издыхает при рукоплесканиях зрителей, полупьяных, полудиких, которые заплатили за вход по шести гривен и хотят досидеть до конца, не позволяют хозяину вмешиваться в дела собак, медведей и быков. Стечение народа бывает неимоверное; и довольно один раз посмотреть на травлю, чтоб видеть, до какой степени мало просвещен простой народ во Франции. В Петербурге нет травли; в Москве стараются умерить это зрелище и всегда прекращают ее, когда дело доходит до кровопролития. В Париже ждут до конца, и только смерть побежденного разгоняет жадных зрителей. Надобно признаться, что в здании травли не увидишь порядочных людей; туда ходят только ремесленники, и то самые бедные, которым нельзя идти в театр или убить время иначе».

В подобных жестоких развлечениях у парижан недостатка не было. В одном кабаке возле заставы дю Мен желающим предлагали забивать камнями петухов, которые продавались по 4 штуки за 1 су (то есть каждая птица стоила чуть больше сантима), а в Воксхолле на улице Сансона с августа 1824 года начали устраивать петушиные бои. Впрочем, наплыв жаждущих увидеть это кровавое зрелище (в том числе женщин и детей) оказался так велик, что полиции пришлось его запретить.

Аристократы удовлетворяли свой интерес к состязаниям с участием животных куда более изысканно: они переняли от англичан страсть к скачкам. В эпоху Реставрации скачки устраивали каждую осень (в сентябре или октябре), причем интерес к этой забаве проявляло даже королевское семейство. Награду победителям назначали совместно король, Министерство внутренних дел и префектура департамента Сена, и эта награда росла с каждым годом: в 1816 году первая премия равнялась 500 франкам, а в 1829 году – уже 6000 франков.

К услугам тех, кто любил животных, но избегал кровавых зрелищ, было такое замечательное место, как парижский Ботанический сад. Однако он находился далеко от Бульваров или Елисейских Полей (где парижане привыкли искать развлечений), и потому образованные и любознательные иностранцы бывали здесь чаще, чем постоянные жители столицы. Посетители Ботанического сада могли удовлетворить две страсти: любовь к прогулкам и интерес к диковинам природы (своего рода «натуральным аттракционам»).

Колоритное и очень подробное описание этой парижской достопримечательности оставил анонимный автор очерка «Париж в 1836 году»:

«Это прекраснейший, самый богатый, но менее всех посещаемый из парижских публичных садов, точно будто он за десять миль от Парижа, а он почти в ряд с церковью Notre-Dame. По малочисленности посетителей представляет он большое удобство для людей, преданных естественным наукам, которым Ботанический сад ежедневно открыт с четырех часов до самой ночи и которые могут изучать там растительность всех климатов. Ботанический сад, назначенный собственно для практических ученых занятий, огорожен решеткой и составляет внутри сада еще особый сад. Здесь есть несколько прекрасных теплиц, гряды, где рядом с каждым растением стоит педантически железный прут и на нем жестяной ярлык, на котором надписано имя растения и вычислены его качества аптекарским латинским языком. Но толпе до этого дела нет; парижский гражданин ходит сюда за тем только, чтобы смотреть зверей.

Тигры, рыси, леопарды, гиены и другие хищные звери заперты в железных клетках довольно просторных. С некоторого времени число этих зверей почти удвоилось. Степь Сахара, Атлас и Чимборасо, равнины, пустыни, леса и горы, короче – все обложила Франция податью для пополнения своего зверинца, и коллекция диких зверей так полна, что почти желать более нечего. <…> Клетка белого медведя теперь пуста; этот бедный зверок издох от жара в тот же самый день, в который один из самых больших нумидийских львов погиб от холода. Впрочем, теперь пустых клеток очень мало.

Звери с точностию знают свое обеденное время; когда час этот приближается, они начинают беспокойно расхаживать; зевают, прыгают и кидают на зрителей алчные, сверкающие взоры…

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Из книги Осень Средневековья автора Хейзинга Йохан

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ [1*] Leal souvenir (фр. На добрую память) — портрет работы Яна ван Эйка. Нижняя часть портрета представляет собой написанный с иллюзионистской точностью парапет из выщербленного желтоватого камня с высеченной на нем надписью "Leal souvenir" и выцарапанным словом "????????"


Глава двадцатая

Из книги Славные парни. Жизнь в семье мафии автора Пиледжи Николас

Глава двадцатая Когда детектив отдела по борьбе с наркотиками округа Нассау Дэниэль Манн впервые узнал про Генри Хилла, он понятия не имел, что Хилл будет чем-то отличаться от местных тридцати-сорока торговцев наркотиками, которых он ежегодно арестовывал.Даже когда


Глава двадцатая

Из книги Как был покорен Запад автора Ламур Луис

Глава двадцатая Здание станции было разделено на два помещения. В одном сидел железнодорожный агент со своим телеграфным ключом и билетами. Его комната соединялась окошком с залом ожидания, где вдоль стен стояли скамейки, а посредине — пузатая печка. Зал ожидания имел


Глава двадцатая

Из книги Король долины автора Ирвинг Клиффорд

Глава двадцатая Королева Гэвина была единственной дочерью нью-йоркского коммерсанта из джентльменов, умершего отнюдь не романтической смертью от водобоязни, когда Лорел было десять лет от роду, а ее брату шестнадцать. Поэтому детей вырастила супруга покойного, миссис


Глава двадцатая

Из книги Десять тысяч кровавых долларов автора Гилман Джордж

Глава двадцатая Воздух в крошечной комнатенке был совершенно спертым и душным, и Эдж быстро вспотел, пока копал землю своей косметической «лопаткой». На поверхности земли не было ни единого признака, который бы указывал на то, что здесь могли быть зарыты много лет назад


ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Из книги Техасец автора Корд Барри

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ Элисон налил себе еще виски. Солнце клонилось к западу. Скоро должен появиться Мастерс, если только он не блефует.Чарли старался успокоиться. Пусть приходит! Он не собирается уезжать из долины Тимберлейк, во всяком случае, не сейчас, когда он фактически


ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Из книги Фрегаты идут на абордаж автора Комм Ульрих

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ Маклеры в гамбургских торговых конторах в Лиссабоне, Кадисе и Малаге испускали вздох облегчения, когда там появлялся караван под охраной кораблей Алерта Грота и Маттиаса Дреера. Но большинство местных купцов все же не торопилось доверять гамбуржцам свои


Глава двадцатая

Из книги «Океанъ». Сборник морских приключенческих романов, повестей, рассказов. Выпуск 1 автора Пахомов Юрий Николаевич

Глава двадцатая Взревела сирена.Ее пронзительный, будоражащий душу звук прорезал идиллическую тишину бухты. На палубе «Старого Патрика» толпились возбужденные люди.В бухту входил корабль. Это было современное судно, похожее по обводам на зверобойную шхуну, но


Глава двадцатая

Из книги Иудейская война автора Флавий Иосиф

Глава двадцатая Ирод утверждается Августом в царствовании и щедро награждается милостями. – Ему возвращается часть царства, отнятая Клеопатрой, с присоединением области Зенодора. 1. Вскоре после этого Цезарь (Октавиан) одержал свою победу при Акции{165}. Ирод, связанный


Глава двадцатая

Из книги Иудейская война автора Флавий Иосиф

Глава двадцатая Цестий отправляет посольство к Нерону. – Дамаскинцы перебивают живущих среди них иудеев. – Жители Иерусалима, возвратившись из погони за Цестием и восстановив внутри порядок, выбирают многих военачальников, в том числе также автора этой истории. –


Азартные игры

Из книги Повседневная жизнь Флоренции во времена Данте автора Антонетти Пьер


Глава двадцатая

Из книги Отряд особого назначения. Диверсанты морской пехоты автора Бабиков Макар Андреевич

Глава двадцатая Из отрядного дома в Полярном незаметно исчезли трое разведчиков — Володя Ляндэ, Толя Игнатьев и Миша Костин. За годы войны так бывало не раз, когда ребята уходили на длительное задание. Дошла очередь и до этой тройки осесть на далеком норвежском берегу,


ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ.

Из книги Великая Война и Февральская Революция 1914-1917 годов автора Спиридович Александр Иванович

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ. Апрель и май 1916 года. - Приезд Государя в Ставку 25 апреля. - Вести о бомбардировке Евпатории. - Приезд французских министров. - Генерал Алексеев и Союзники. - Приезд в Сгавку Царицы с детьми. - День 6 мая. - Принесение поздравлений Государю. - Впечатление от


Глава двадцатая

Из книги Солдаты холодной войны автора Таубман Филип

Глава двадцатая Они все полагали, что Рейган сошел с ума, и я сошел с ума. Джордж Шульц Когда Джордж Шульц принял неожиданное предложение Рональда Рейгана 25 июня 1982 года стать государственным секретарем, он и не знал, что уничтожение ядерного оружия выйдет на первое место


Глава двадцатая

Из книги Иудейские древности. Иудейская война [сборник] автора Флавий Иосиф

Глава двадцатая 1. В то время как Иаков продолжал свой путь в Хананею, ему являлись видения, дававшие ему прекрасные надежды на будущее. Место это Иаков назвал «станом Божиим» [120]. Желая знать, как относится к нему его брат, он выслал вперед лазутчиков, которые должны были


Глава двадцатая

Из книги Иудейские древности. Иудейская война [сборник] автора Флавий Иосиф

Глава двадцатая Ирод утверждается Августом в царствовании и щедро награждается милостями. Ему возвращается часть царства, отнятая Клеопатрой, с присоединением области Зенодора 1. Вскоре после этого Цезарь (Октавиан) одержал свою победу при Акции (101 до разр. Хр.). Ирод,